Французское приключение продолжалось. Наш куратор из социальной службы описала мне следующий этап.

— Здравствуйте, мадам Рафик. Мне удалось отыскать гостиницу, готовую принять вашу семью. Она расположена в Старом Париже, вы можете заселиться туда уже сегодня, начиная с двенадцати часов.

Хорошая ли это новость? Я была настроена скептически, но социальные службы оплачивали расходы на проживание, пока мы не найдем постоянного жилья, и поэтому я была готова к новому испытанию. Выбора у меня не было.

Новость, что мы возвращаемся в гостиницу, вызвала у младших бурную реакцию. Услышав слово «гостиница», Райан расплакался и запротестовал:

— Я не хочу идти в «Отель „Какашка“». Я хочу остаться здесь!

— Мы пойдем не в «Отель „Какашка“», а в гостиницу, где у нас будут два смежных номера. Только представьте себе, как нам повезло! И в каждом — телевизор и ванная комната.

— Почему мы не идем в наш дом? Я хочу вернуться домой, к папе…

Уже во второй раз Райан просился назад, к отцу. Его привязанность к нему оказалась сильнее, чем я думала.

— Знаю, мой хороший. Мы все устали от постоянных переездов. Но я обещаю тебе: совсем скоро у нас будет собственное жилье.

— Ты каждый день говоришь одно и то же! — воскликнула Мелисса, принимая сторону брата. — И ничего не происходит. Наше положение становится все хуже и хуже. Похоже, что мы бросим все это и вернемся в Алжир ни с чем. Или проведем оставшуюся жизнь, бегая с одного места на другое. — Поспешно встав, она выскочила из комнаты.

Я была не в состоянии что-то ответить. Мелисса высказала мои собственные опасения. Я смотрела на Нору. Как и всегда, она оказалась хорошей советчицей.

— Мама, — обратилась она ко мне, — перестань заниматься самокопанием. Ты сделала все, что могла. Выше головы не прыгнешь! Пусть она успокоится! Давай упакуем вещи для переезда в новую гостиницу, где мы, по крайней мере, сможем оставаться в течение дня.

Собирая вещи, я подводила итог нашей жизни в Центре размещения. Это было место контрастов, где мы познакомились с такими замечательными людьми, как Рашид и месье Водек, а также с одной отвратительной личностью. Ночами мы наслаждались спокойным пристанищем, а вот днем выматывались до изнеможения.

Я испытывала облегчение оттого, что приходит конец кочевой жизни, — для семьи с пятью детьми это была сущая каторга.

Рашид был настолько добр, что оплатил нам такси до гостиницы. Какой он участливый!

Ожидала я только одного: хоть на какое-то время стабильности и спокойствия, чтобы дети могли отдохнуть и высыпаться. В чудеса я больше не верила и принимала события такими, какие они есть.

Наступила уже середина сентября, и начинался учебный год. Мелиссе надо было без промедления записаться в школу, чтобы избежать отставания в учебе.

Мы познакомились с владельцем гостиницы и его женой, чьей главной заботой, судя по всему, была финансовая сторона дела. В наше распоряжение предоставили два номера, так как социальная служба платила хозяевам двенадцать тысяч франков в месяц. О том, чтобы готовить или разогревать еду, не было и речи: чтобы поесть, нужно было куда-нибудь идти. В любом случае споров на эту тему лучше было не затевать.

Итак, в нашем распоряжении были две одинаковые крохотные комнатушки. Почти все место в каждой занимала двуспальная кровать. На оставшемся пространстве помещались шкаф и прикроватный столик со стулом. Телевизор висел на стене напротив кровати. У входа находилась крохотная душевая. В каждой номере имелось по дополнительному матрасу. Везде была идеальная чистота, что компенсировало более чем скромные размеры помещений.

Младшие очень радовались, старшие — куда меньше. Как разогревать питание для Захарии?

Видя наше затруднение, уборщица назвала нам организацию, где помогают женщинам-иностранкам, оказавшимся в трудном положении. Я собралась позвонить туда сразу же, как только появится свободная минута. У каждого из нас теперь было спальное место, чистое и безопасное пристанище. Наконец-то!

Разместившись, мы пошли есть фастфуд на углу.

Несмотря на то что все было не идеально, я уснула довольной: теперь у нас было постоянное жилье и свой адрес. Отныне мы могли получать письма и искать работу. Убаюканная ровным дыханием детей, я закрыла глаза.

Мы с Норой нашли работу на неполный день: она — официанткой в ресторане, а я — санитаркой в больнице. Сменяя друг друга, мы по очереди оставались с младшими. Наших заработков едва хватало, чтобы скромно питаться.

Моя работа по обслуживанию пациентов была ответственной. Я ухаживала за инвалидами и больными преклонного возраста. В одиночку мне приходилось перетаскивать их с кровати на инвалидное кресло и обратно, мыть и помогать отправлять естественные потребности. Будучи хрупкого телосложения, я уставала от тяжелой физической работы и чувствовала себя совершенно разбитой. Однако я упорствовала в своих усилиях, надеясь, что работа — моя и Норы — даст нам возможность подать заявку на жилье.

К сожалению, мне пришлось столкнуться с очевидным: для французского правительства наша ситуация была далеко не приоритетной задачей. Мы не являлись чем-то требующим срочного решения. Я была постоялицей гостиницы — одинокой женщиной, на иждивении которой находилось четверо детей. Мои дети давно забыли, что такое горячая домашняя еда. У них имелось у каждого свое спальное место, но негде было играть, ни в номерах, ни тем более за их пределами.

В школе у Мелиссы сразу начались трудности. Она делала домашние задания за маленьким столиком, рядом с братьями, играющими в шумные игры. Как-то раз учительница французского сделала Мелиссе замечание за небрежно выполненное домашнее задание. Моей дочери пришлось объяснить педагогу нашу ситуацию. Та так расчувствовалась, что сообщила обо всем директору, и тот предоставил Мелиссе бесплатное питание в школьной столовой.

Несколько человек из нашего окружения — с моей работы и с работы дочери, — а также члены ассоциаций, с которыми я связалась, поддерживали перед городскими властями мою просьбу о предоставлении жилья. Но все мы понимали, что ждать придется очень долго.

Дни следовали один за другим, а младшие дети, лишенные возможности двигаться, становились все более беспокойными. Хозяин гостиницы ругался, потому что мальчишки слишком много шумели в комнатах и в коридорах. Прислушиваясь к замечаниям, я ужесточила дисциплину, но потом, поставив себя на место сыновей, отменила все строгости. Невозможно трех маленьких детей — двоих четырехлетних и одного восемнадцати месяцев от роду — на целый день запереть в гостиничном номере с телевизором в качестве единственного развлечения.

Завтраки, обеды и ужины в общественных местах тоже требовали соблюдения приличий. Есть издержки поведения, которые можно терпеть дома, но никак не на людях. Чтобы избежать недовольства окружающих, мне случалось покупать консервы, греть их в умывальнике под струей горячей воды и кормить ими, едва теплыми, детей. Единственное, к чему я так и не привыкла, это к холодному молоку по утрам.

Сколько же еще нам придется выносить такую жизнь? Об этом было известно только Всевышнему…

* * *

Однажды утром я почувствовала ужасную боль внизу живота. К моему ужасу, у меня началось сильное кровотечение. Мелисса проводила меня в больницу, а Нора осталась с младшими братьями. Врач диагностировал опухоль матки; единственное, что может помочь в таких случаях, это срочная гистерэктомия[13]. Операция была назначена на завтрашнее утро, поэтому мне пришлось остаться в больнице.

Мелисса вернулась в гостиницу. Дочки были единственными, на кого я могла рассчитывать: только они могли позаботиться о мальчиках. И снова я почувствовала, как тяжела ноша единственного родителя. Меня преследовал страх: вдруг я не проснусь после наркоза? Кто же тогда позаботится о моих детях? Нора, при всей своей отваге, была слишком молода, чтобы взять на себя эту ответственность.

Доктор посоветовал мне позвонить ей, чтобы успокоиться. Он оказался прав: Нора взяла с меня обещание не переживать, сосредоточиться на своем выздоровлении, а повседневные заботы передоверить ей.

Когда на следующее утро я проснулась, сердце у меня сжималось от тревоги. Страх перед операцией усилил мои обычные переживания. Вот уже десять месяцев мы жили в гостинице. Дети плохо питались и худели буквально на глазах, особенно Элиас, который и раньше был самым худеньким из братьев. Я видела все в черном цвете и была не в силах сосредоточиться на своем здоровье. В голове крутилось множество мрачных мыслей. Я представляла себе, как хозяин гостиницы ругает мальчиков, как учительница близнецов называет ненормальным явлением, что дети считают своим домом гостиницу…

* * *

Перед тем как дать наркоз, анестезиолог поинтересовался, как у меня настроение. Мне хотелось покончить с этим как можно скорее, поэтому я поторопила его. Перед тем как потерять связь с окружающей действительностью, я представила себе, как дети играют, сидя на кровати.

Часть меня отделилась от тела и парила над операционным столом. Совершенно отчетливо я различала суетившихся в операционном зале врача и медсестер. В какой-то момент я услышала, как главный из врачей воскликнул:

— Скорее, мы ее теряем!

Все собрались вокруг меня. Хирургические инструменты быстро передавались из рук в руки.

Пока персонал лихорадочно суетился, перед глазами у меня проходили картины моей жизни. Я снова видела себя маленькой девочкой в доме родителей, от которых я слишком часто слышала обидные слова. Амина — вот приятный сюрприз! — появилась, чтобы сразу же исчезнуть. За ней в беспорядке последовали образы мужчин — моего отца, Абделя и Хусейна, вперемежку с террористами. Я смотрела фильм своей жизни, который в ускоренном режиме прокручивался у меня перед глазами.

Голос врача вернул меня к происходящему в операционной:

— Ей трудно дышать. У нее легкие почти не работают. Срочно в реанимацию!

На короткое мгновение я почувствовала боль в груди, но не могла об этом сообщить.

Пока меня на полной скорости перевозили в реанимационную палату, я наблюдала за всем этим со стороны Я понимала, что нахожусь в коме и что положение кри тическое. Кто-то из персонала сказал, что надо предупредить мою дочь и моих родственников.

Чуть позже я почувствовала присутствие Норы, но была не в состоянии общаться с ней. Мне так хотелось утешить ее… Слыша, как она плачет рядом, я по-прежнему оставалась бессильной.

Увидев, что мое состояние не улучшается, доктор настоял, чтобы Нора связалась с моими родственниками. Может быть, он был и прав. Учитывая серьезность ситуации, Нора надеялась на поддержку с их стороны.

— Здравствуй, бабушка! Это Нора, — сказала она, услышав в трубке знакомый голос.

Последовало долгое молчание, а потом:

— Нора? Кто это?

— Твоя внучка, дочь Самии, — продолжила моя девочка голосом, прерывающимся от рыданий.

— У меня нет ни дочки, ни внучки.

— Есть! У тебя есть дочь, бабушка. Мама лежит в больнице, и ей так плохо, что она может умереть. Если это случится, нам придется самим заботиться о себе и оставаться в гостиничном номере, который находится в неблагополучном районе. Что с нами будет?

Нора подумала, что моя мать осознала серьезность ситуации — та подробно выспросила о моем состоянии и попросила назвать адрес гостиницы, где находятся дети, — и предоставила ей всю информацию.

В реанимации я пробыла четыре дня. Все это время я понимала, что происходит вокруг, но была не в состоянии ни говорить, ни двигаться, но при этом чувствовала, что нахожусь в хороших руках. Дочери по очереди дежурили у моей кровати, я знала, что Нора решила оставить работу, чтобы быть рядом со мной. С того мгновения, как я открыла глаза, они снова обрели присутствие духа. Успокоившись, девочки без конца целовали меня.

Я узнала, что мои родители решили в случае, если со мной произойдет непоправимое, взять моих дочерей к себе, а троим младшим предстояло вернуться к своему отцу. Если бы я умерла, моя семья была бы репатриирована и разделена…

Также Нора сообщила, что дала им наш адрес и телефон. Я сомневалась, что это следовало делать, и будущее не замедлило это подтвердить.

Я попросила Нору передать моим родителям, что мне лучше и что я возвращаюсь в гостиницу: больше всего на свете мне не хотелось, чтобы они вмешивались в нашу жизнь. Едва оказавшись на пороге номера, я почувствовала атмосферу страха. Атмосферу, которая была мне хорошо знакома.

Младшие дети повисли у меня на шее — так сильно им меня не хватало, а вот старшие, будто заговорщики, обменялись странными взглядами. Без сомнения, что-то происходило. Я принялась настаивать, чтобы Нора рассказала мне, в чем дело.

— Мама, — призналась она в конце концов, — угрозы возобновились, как это было в Алжире. В последний раз мне сказали: «Твоя мать получила то, что заслуживала. Хвала Всевышнему, она больше не сможет плодить ублюдков!» Мы с Мелиссой уже десять дней слушаем эти угрозы…

— Я боюсь смотреть в окно, — добавила Мелисса. — Тот мужчина сказал, что при желании я могу увидеть его в булочной напротив.

— Нора, когда ты сообщила мне, что дала моей матери наш адрес и телефон, я уже тогда была уверена, что угрозы возобновятся. Мы ни в коем случае не должны доверять родственникам!

— Но это доктор настаивал, он боялся за твою жизнь. Я не могла поступить иначе.

— Знаю, моя хорошая. Я не сержусь на тебя, ты думала, что делаешь правильно. Мы найдем решение, которое поможет нам избежать дальнейших угроз. Может быть, нам подыщут другое жилье.

Несмотря на наши настойчивые просьбы и участие общественных организаций, власти оставались бесчувственными к нашим бедам.

Мне даже посоветовали, чтобы ускорить дело, поселиться вместе с детьми в палатке перед зданием мэрии. Я не решалась прибегнуть к такому кардинальному способу: я привлеку к себе внимание средств массовой информации, но одновременно с этим стану мишенью для алжирских фундаменталистов, которые меня преследуют.

Я терпела из последних сил, сохраняя надежду, что наша ситуация улучшится.

В один из дней эта надежда материализовалась в ресторане «Макдоналдс», где я в который раз находилась со своими тремя мальчишками. Это был один из тех мрачных осенних дней, когда возникает полное впечатление, что идешь сквозь тучи. Настроение у меня было таким же плохим, как и погода. Пока дети развлекались на игровой площадке, я плакала, стараясь делать это как можно незаметнее. И вдруг чья-то рука мягко дотронулась до моего плеча…