В один из дней, когда мы с дочерьми делали покупки, к нам подошел молодой офицер.

— Вы местные? — спросил он.

— Нет, мы из Франции, — ответила я.

— Ради вашей безопасности и безопасности ваших сестер я советую вам направиться вон по той улице, а не по этой, где уже произошло много похищений.

Мы с дочерьми дружно расхохотались. Он не понял, почему мы так восприняли его слова.

— Все очень серьезно. Это ради вашей же безопасности, — упорно повторил он.

— Сейчас объясню. Мы смеемся потому, что вы приняли за сестер моих дочерей.

— Прошу прощения, но вы выглядите совсем молодой. Слишком молодой, чтобы у вас были такие большие дочери, — ответил офицер с обаятельной улыбкой.

Мы пошли дальше своей дорогой, но он снова нас остановил.

— Могу ли я предложить вам кофе? — спросил он, так же обаятельно улыбаясь.

Такая просьба озадачила нас.

— Пожалуй, нет: я очень боюсь, что меня увидят в вашем обществе. Мои родственники живут совсем рядом, а слухи здесь распространяются очень быстро.

— Понимаю вас. Тогда давайте поступим вот как: я оставляю вам свой телефонный номер, и вы мне позвоните. Тогда никто не узнает о нашем общении. Что вы об этом думаете?

Я искоса взглянула на девочек. Нора улыбалась, делая мне знак согласиться.

— Хорошо, но давайте побыстрее.

Он протянул мне визитную карточку и с улыбкой пожелал благополучного возвращения. Удаляясь, он много раз оборачивался. Как же меня радовала его улыбка!

В тот вечер наш телефонный разговор продолжался почти до рассвета. Я говорила, а Хусейн меня слушал. Обратное — когда говорил он, а слушала я — было таким же легким и приятным. Мы условились созвониться завтра вечером. Я не могла уснуть, бесконечно перебирая в памяти наш разговор и будто снова видя его лучезарную улыбку.

Этот офицер со стройной фигурой и приятной внешностью притягивал меня с того самого мгновения, как наши взгляды встретились. Я была под обаянием его персидских глаз — черных с тысячью разных оттенков. Его лицо освещалось озорной улыбкой, поднимающей его светлые, густые, почти рыжие усы. Я не могла объяснить, почему все это кажется мне таким привлекательным: никогда раньше я не чувствовала ничего подобного. Может быть, причиной тому было воспоминание о том военном, на которого я еще в ранней юности смотрела из окна, или то, что внешне он был полной противоположностью Абделя. Не знаю, но я витала в облаках!

Приготовив завтрак, Нора пришла меня разбудить. Я с трудом открыла глаза.

— Ты долго говорила по телефону, не так ли? — с шутливым видом поинтересовалась она.

— Не говори так с матерью! — смеясь, ответила я.

— Мама, он тебе нравится?

— А что ты сама об этом думаешь?

— Довольно красивый, кажется хорошим человеком. Но хватит о нем. А теперь поднимайся!

Я размышляла… Должна ли я продолжать наши беседы? Что со мной будет, если родственники узнают об этом до того, как я получу официальный развод? С одной стороны, я боялась, как это воспримет мой отец, но с другой — не была готова отказаться от радости, которую давал мне этот молодой человек. Для меня он тогда был идеальным мужчиной.

На следующий вечер мы снова поговорили по телефону. Мы решили встретиться, взяв с собой девочек, в нескольких километрах от моего дома. Нора и Мелисса были рады за меня и согласились меня сопроводить. Он был на условленном месте и ждал нас в машине. Мы отправились гулять по побережью, хорошо защищенному военными, далеко от города.

Мои отношения с Хусейном развивались сами собой. Находясь рядом с ним, я испытывала приятное чувство блаженства, в то же время сознавая, как сильно меня влечет к нему. Первый раз в жизни я смотрела мужчине в глаза, и нежность, которую я в них видела, кружила мне голову. Он был со мной таким понимающим, таким мягким и тактичным. А я-то думала, что мужчинам свойственны только жестокость и грубая властность. И вот я, убежденная, что любовь существует лишь в фильмах или в мечтах, сама влюбляюсь в доброго и обаятельного мужчину. Ах, если бы я могла познать это счастье до своего замужества и жить этой любовью все последующие годы! Сколько времени потрачено впустую! В тот день я увидела в Хусейне мужчину, с которым мне хочется жить дальше.

Когда пришло время прощаться, он признался мне, что я первая женщина, к которой он испытывает подобное чувство, и он жаждет увидеться со мной снова. В последующие дни мы стали видеться украдкой. Выходя на встречу с ним, я чувствовала, как все в животе буквально скручивается от волнения. И от страха…

Для страха у меня имелись целых две причины. Я боялась своих родственников, но также опасалась и засады, устроенной террористами. Из-за того что Хусейн был военным, опасность возрастала во много раз. Террористы считают их предателями Всевышнего, противоположностью правоверным мусульманам. Если террористам удавалось захватить военного, его резали, а потом нападали на его семью. Я знала, что рискую жизнью, но так изголодалась по любви, что страхи отходили на второй план.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько была наивной и ослепленной своими чувствами. Мне казалось, что все будет просто. Я думала, что, узнав о мужчине, готовом жениться на мне и взять на себя ответственность за моих дочерей, отец успокоится и сразу ответит согласием. Как же, оказывается, плохо я его знала…

Однажды вечером сосед увидел, как Хусейн высаживает нас из машины у дома. Сосед долго и пристально смотрел на нас. Девочки перепугались, меня охватила паника. Некоторое время мы с Хусейном анализировали ситуацию. Он был убежден, что после возвращения моих родителей мне следует спокойно объясниться с ними, а он придет, чтобы попросить моей руки.

— Позвони мне сегодня вечером и ничего не бойся. Я буду рядом. Уверяю тебя, что оставшуюся жизнь ты проведешь со мной. Я никому не позволю вас обидеть — ни тебя, ни твоих дочек. Поняла?

— Хорошо, Хусейн. Сегодня вечером я тебе позвоню. Пожелай мне удачи!

Сердце у меня бешено стучало: я опасалась, что сосед уже сообщил новости моим родителям. Здесь никто ничего не мог сохранить в тайне. Новости здесь распространялись быстро, а люди, по-видимому, наслаждались несчастьем других. Или, может быть, таким способом суеверные сохраняли свое собственное счастье?

Когда мы вернулись домой, казалось, все уже были в курсе. Наш подозрительный загар наводил на мысли, что мы ходили по побережью. А так как женщина не может передвигаться одна, было нетрудно догадаться, что на море нас кто-то сопровождал. Я уже заслуживала того, чтобы меня зарезали. Я и правда превысила пределы дозволенного. Родственники не смогли бы простить мне такой проступок. Мысленно я уже составляла самый мрачный сценарий развития событий.

Только войдя в дом, я почувствовала себя в относительной безопасности. Нора считала, что мне нужно сейчас же сообщить обо всем родителям, пока этого не сделали соседи.

— Я все расскажу им сразу же, как только они вернутся. Мне будет неловко говорить об этом по телефону.

В тот вечер я долго разговаривала по телефону с любимым. Я пыталась объяснить ему, почему так боюсь своего отца. Когда я ссылалась на религиозные принципы, Хусейн старался успокоить меня: он правоверный мусульманин и у моего отца нет никаких причин ему отказывать.

— Но, Хусейн, ты военный и для экстремистов — хороших мусульман — не можешь считаться правоверным. Ты служишь правительству, а таких они считают предателями веры. Мой отец придерживается именно данных взглядов, и я уверена, что он не разрешит нам пожениться.

— У меня сильный дар убеждения. А желая сочетаться с тобой браком перед Богом и людьми, я буду еще убедительней. Не понимаю, что может быть плохого в нашей женитьбе.

— Мои родственники плохо относятся ко всему, что я делаю. А гнев у них просто безграничный.

Хусейн успокаивал меня, снова и снова говоря о своей любви и обязательствах передо мной и девочками. Если есть человек, который любит меня, я больше не одна. Я была значимой для этого мужчины и поэтому чувствовала себя в безопасности. Минуты любви, которые у меня теперь были, хотя бы частично компенсировали мне потерянные годы. Если бы это счастье могло длиться и длиться…

В полдень пришел один из моих младших братьев и сообщил, что отец прервал свой отдых и желает как можно скорее видеть меня и моих дочерей.

Что происходит? Девочки были заняты уроками, поэтому я сказала, что приду одна.

— Папа уточнил: ты и твои дочери!

— Хорошо. Мы будем через полчаса. Иди домой и предупреди отца.

— Нет! Папа особенно подчеркнул, чтобы я не возвращался без вас троих.

— Раз так, присаживайся и жди. Девочки будут обедать, а мне нужно прибраться в комнате.

Этой возможностью я воспользовалась, чтобы позвонить Хусейну: он должен быть в курсе моей предстоящей встречи с отцом.

— Не беспокойся. Если ты не вернешься, я сам пойду к твоим родственникам. Вечером позвони мне.

Я сказала девочкам взять с собой школьные рюкзачки и надела хиджаб. Мы были готовы, но, когда садились в машину, Мелиссу вырвало. Она была очень чувствительной, от малейшего страха у нее начинал болеть желудок. Я вытерла ей рот, а она обняла меня за шею.

— Мама, мне страшно, — прошептала Мелисса. — Я боюсь дедушку и бабушку. Я чувствую, что сегодня случится что-то очень плохое! А особенно я боюсь за тебя.

— Не беспокойся, дорогая, это же наши близкие родственники. Дедушка и бабушка никогда не причинят зла своим внукам.

В машине я гладила Мелиссу по голове, чтобы успокоить ее перед нашим визитом. Я знала, что ситуация серьезней некуда. Преждевременное возвращение родителей не сулило ничего хорошего. Я давно подготовила свою речь насчет моих отношений с Хусейном. Когда мы прибыли, я еще раз мысленно проговаривала ее. Я не была готова встретиться с родителями лицом к лицу, но разве я когда-нибудь была к этому готова?

Выходя из машины, я взглянула на дом: тот показался мне еще более зловещим, чем обычно. По спине пробежала дрожь, но нельзя было показывать свой страх перед девочками. Держа их за руки и безмолвно молясь, я переступила порог.

Вся семья была в сборе, но царило тяжелое напряженное молчание. Мелисса бросилась к бабушке, чтобы обнять, однако та оттолкнула ее так сильно, что девочка упала на пол. Это было уже слишком! Я буквально взорвалась от гнева, теперь никто не мог остановить меня. Полная ярости, я поспешила поднять дочку. В это мгновение меня схватили за волосы и потащили в маленькую кладовую, где хранились запасы продуктов. Меня бросили туда первой, затем одну за другой дочерей. С нами обращались как со скотиной.

Я лежала на полу, не в состоянии понять, что произошло. Мелисса плакала навзрыд, крича «мама». Нора неподвижно застыла в углу будто статуя. Инстинктивно мы оказались рядом, помогая друг другу прийти в себя. Что означало это нападение? Зачем набрасываться на моих дочерей?

Будто главнокомандующий, упершись руками в бедра и занимая собой весь проем, мать стояла у двери. По обе стороны от нее возвышались двое моих братьев.

— Вытащите отсюда мою морозильную камеру, — приказала она им. — Мясо, которое тут хранится, может испортиться рядом с этой мразью! С самого своего рождения ты, дочь, была всего лишь мерзостью и произвела на свет двух мразей, таких же зловонных, как сама! Вы следовали примеру своей матери? Хорошо же, вас постигнет та же участь, что и ее. Шлюхи и погибнут как шлюхи!

Дверь закрылась. Мы были одни в холодной, сырой комнате.

Чем богаче семья, тем просторнее кладовая и тем больше продуктов может в нее поместиться. Кладовая, куда нас заперли, была относительно небольшой. Всю ее середину занимали три убогих матраса и круглый столик. Окна не было, темноту рассеивал лишь неверный свет единственной лампочки, свисающей с потолка. Лампочка должна гореть все время, иначе здесь станет совсем темно.

Мелисса продолжала плакать, прижимаясь ко мне, Нора сохраняла спокойствие, о чем-то размышляя. Я же чувствовала огромное напряжение, как будто шла по краю пропасти.

— Что с нами будет? Мы в плену и не можем ни с кем разговаривать. Почему они это делают? — спрашивала младшая дочь.

— Не знаю, моя дорогая, но очень скоро все выяснится. — Внутри у меня все сжималось, но нужно было держать себя в руках.

— Почему бабушка была такая злая со мной? Я всего лишь хотела ее поцеловать, — печально произнесла Мелисса.

— Скорее всего, бабушка устала и понервничала, поэтому вышла из терпения. Не волнуйся, малышка. Я здесь и клянусь, что буду защищать вас до последнего вздоха. Горе тому, кто захочет вас обидеть… И не забывайте: Хусейн знает, где мы. Уверена, он придет нам на помощь!

Дверь резко отворилась. У меня перехватило дыхание: на мгновение показалось, что пришел мой последний час. Появился отец — будто ужасающее чудовище.

— Подойди, дочь греха! Ты развратничала, твой отец осквернен, и теперь все надо мной смеются. Из-за тебя моя честь запятнана навсегда. Еще не развелась, а уже гуляешь по побережью с военным. И даже осмеливаешься взять с собой этих маленьких шлюшек, своих дочерей. Ты где находишься? Думаешь, что еще во Франции, где женщины при всех делают что хотят? Если забыла, напоминаю: ты в Алжире — исламской стране со своими обычаями и традициями. И мы здесь уважаем нашу религию! Сейчас я убью тебя и очищусь твоей кровью.

Он бросился на меня, но Нора успела встать между нами. Отшвырнув внучку к стене, он схватил меня за руку и потянул вверх. Мелисса вцепилась в мое платье. Он сильно ударил ее по руке. Отпустив меня, Мелисса в испуге присела на пол, обхватив себя руками. Тем временем отец припечатал меня к полу, поставив ногу на живот, и начал снимать ремень. Он не в первый раз бил меня ремнем, но никогда раньше я не видела в его глазах столько ярости. Я чувствовала, что он не в состоянии себя контролировать, и поэтому дрожала от страха, думая, что пришел мой последний час.

Он принялся меня избивать. Удары сыпались безостановочно и неумолимо, как если бы отец был не в силах остановиться. Казалось, вместо того чтобы умерить гнев, они разжигали его еще больше. Вскоре к ударам ремнем добавились удары ногой, которые отец наносил вслепую, куда только мог достать. Некоторое время спустя я уже не чувствовала боли.

В комнату вошла мать.

— Не утруждай себя, дорогой. Она не стоит того, чтобы ты пачкался об нее. Ее братья будут рады тебя подменить, они только и ждут своей очереди, чтобы отомстить за честь семьи. Пойдем со мной и оставим их обмениваться друг с дружкой своей мерзостью.

Попытавшись затащить меня на матрас, Нора увидела, что я ни на что не реагирую. Я была без сознания.

— Воды! — изо всех сил закричала она. — Скорее? Маме плохо!

В комнату вошел Амир и, даже не взглянув в мою сторону, протянул сестре бутылку воды.

— Как тебе только не стыдно! — презрительно бросила ему Нора.

— Это тебе должно быть стыдно. Наша семья опозорена!

— Иди отсюда, предатель! Ты мне больше не брат и я не хочу тебя видеть!

Почувствовав воду на лице, я очнулась. Нора обняла меня и принялась легонько укачивать, будто она была матерью, а я ее ребенком.

— Через несколько дней все изменится к лучшему. Не беспокойся, мама, скоро Хусейн придет нам на помощь.

У меня болело все, что только может болеть, голова просто раскалывалась. Я вспомнила, какой удар получила последним, — ногой по голове.

Что же с нами происходит? Я продолжала разглядывать потолок, позволив мыслям бродить как попало. Когда я была маленькой, мать посылала меня сюда за продуктами, разложенными в шкафах. А сегодня я здесь — пленница, вместе со своими дочерьми. Мне было трудно поверить в реальность происходящего, настолько она была ужасной.

Родственники решили устроить нам тяжелую жизнь, чтобы наказать. Они считали, что я являюсь источником бесчестья. Но разве мнение других людей оправдывает такое жестокое обращение с нами? Разве любить — это преступление? Мои мысли улетали к Хусейну, который отныне стал нашей единственной надеждой на спасение.

Тем же вечером мать, неожиданно появившись на пороге, объявила правила, которым мы должны будем следовать.

— Ты хотела уничтожить нас, но у тебя ничего не получилось. Мы заставим тебя заплатить за все, что ты сотворила! — произнесла она с яростью и презрением в голосе. — Отныне вы навсегда останетесь в этой комнате. Выходить будете только в туалет. Чтобы справить свои нужды, вам надо будет постучать в дверь, и кто-нибудь вас проводит. Мыться вы не будете: вы грязны, такими и останетесь. В положенное время Амир будет приносить вам еду — одну тарелку на всех. Для того чтобы выйти отсюда, вам нужно всего лишь позвонить главе семьи и дать ему то, что он требует. Тогда вместе с ним вы и уйдете отсюда. О том, чтобы вы, девочки, ходили в школу, не может быть и речи. Каждый день вы будете смотреть, как ваша мать получает заслуженное! Если вы хотите избежать этого, попытайтесь уговорить ее позвонить вашему отцу, чтобы пришел за вами.

Сказав все это, мать исчезла так же быстро, как и появилась.

У меня не укладывалось в голове: неужели родители могут причинять столько зла своему ребенку, не испытывая при этом ни чувства вины, ни капли угрызений совести?! Даже будь я настолько скверной, как они утверждают, все равно такого я не заслуживала.

Отсутствие родительской любви и постоянное плохое обращение могли толкнуть меня на самоубийство или в пучину безумия, но дочки привязывали меня к жизни. Они были моим лучиком надежды, моим компасом. И они не позволяли мне сдаться. До последнего дыхания я несу ответственность за них. Если со мной произойдет несчастье, что будет с ними? Они нуждались во мне, а я нуждалась в них. О том, чтобы позволить людям, которых я отныне не считала своими родственниками, уничтожить меня, не могло быть и речи. Ради своих дочерей мне следовало воспрянуть духом и стать сильной как никогда!

Через несколько часов в полном молчании Амир внес тарелку с едой и бутылку воды, после чего постарался уйти как можно скорее. Мы бросились к тарелке так, словно не ели несколько дней.

— Мама, я вот о чем подумала, — сказала Мелисса. — Я поем первой, Нора второй, а потом ты. Они могли подмешать в еду снотворное, чтобы, когда мы уснем, унести нас с Норой и отдать папе. Я не хочу рисковать, не хочу, чтобы нас разлучили. Хочу, чтобы мы всегда оставались вместе, — закончила она сквозь рыдания.

— Возможно, она права. Лучше быть осторожными, — согласилась Нора.

— Хорошо, девочки. Я поем последней, но постарайтесь оставить мне поменьше…

Мы рассмеялись. Эти несколько мгновений разрядили обстановку, позволив нам хоть ненадолго забыть о своих невзгодах. Придется ли мне заплатить за них? Счастье давалось мне по капле и каждый раз приходилось за него расплачиваться…

В тот день я поклялась вытащить дочерей из порочного круга несчастий. С самого рождения они следовали за матерью в ее горестях и трудностях. И все же девочки не заслужили того, чтобы разделить со мной такую мрачную и печальную участь. А прямо сейчас им следовало находиться в школе, а не быть пленницами в этой жуткой каморке. Я была взрослым человеком, ответственным за их жизнь, по крайней мере частично. И мне нужно было устроить так. чтобы этот кошмар наконец прекратился. Поэтому я и обещала дочкам, что мы начнем новую жизнь в другом месте, подальше от этого безжалостного мира.

Но как за это взяться мне — беззащитной женщине без возможностей, денег и поддержки? Мне, всю жизнь повиновавшейся и ничего не решающей, было необходимо окрепнуть духом и самой принимать решения. Я была полна отваги сделать все, чтобы вытащить нас отсюда, но пока еще продолжала сомневаться, что в состоянии сделать это.

Время шло, мы лежали, вытянувшись на матрасах. Тарелка с едой позволяла нам отличить утро от дня, а походы в туалет были единственной возможностью увидеть дневной свет, если был день, а не ночь.

Два или три дня спустя, когда мы с Норой разговаривали, а Мелисса спала, в замкё повернулся ключ. Час был неурочный, явно что-то готовилось. Мы насторожились. Дверь открылась, вошли родители. В руках у них были какие-то предметы, о назначении которых я не могла догадаться, тем более на таком расстоянии.

Бросив на меня испуганный взгляд, Нора села поближе ко мне, так, чтобы перед пришедшими мы выступали единым фронтом.

— Я слышала, как вы недавно смеялись. Теперь шутки закончились. Переходим к серьезным вещам, — сухо объявила мать. — Самия, подойди и опустись на колени. С этим надо заканчивать.

Нора встала между бабушкой и мной.

— Если вы хотите сделать моей матери что-то плохое — только через мой труп! — воскликнула она.

Внезапно проснулась Мелисса. Увидев дедушку и бабушку, она бросилась ко мне, со слезами крича во все горло:

— Оставьте нас в покое! Однажды Всевышний накажет вас за все зло, которое вы нам причинили. Пожалуйста, оставьте нас в покое!

Мы с девочками не знали, каковы намерения моих родителей, но, судя по всему, ничего хорошего ждать не приходилось. На то, чтобы сохранить мою физическую неприкосновенность, нечего было и надеяться. Я вся сотрясалась от нервных спазмов.

Мать неумолимо приближалась. Оттолкнув девочек в противоположный угол комнаты, она схватила меня и швырнула к ногам отца:

— Сиди и не шевелись!

— Отведите меня в другое место, заклинаю вас. Делайте со мной что хотите, но нельзя, чтобы мои дети присутствовали при этом, — со слезами просила я.

Девочки кричали и плакали, заклиная остановиться. Нора предлагала им себя вместо меня. Мелисса умоляла деда, но тот будто ничего не слышал.

Больше всего я не хотела вмешательства дочерей: нельзя, чтобы потом взялись за них. Поэтому я просила их оставаться на местах. Какое же наказание мне приготовили? Вот тогда я и разглядела, что отец держит ножницы и опасную бритву, а мать — флакончик с темной жидкостью. Значит, отец решил привести в исполнение свою угрозу — зарезать меня? Неужели они осмелятся сделать это на глазаху детей? Нет, только не это! Не перед девочкам и! Меня охватила паника. Стоя перед отцом на коленях, я жалобно твердила:

— Если пришел мой последний час, умоляю пощадить моих дочерей и дать мне время подготовиться.

Мать насмешливо ответила:

— Пока что до этого не дошло! Мы всего-навсего хотим лишить тебя возможности соблазнять других мужчин. Забудь о своих роскошных волосах, которыми ты так гордилась и которые помогали тебе нравиться мужчинам. Опусти голову, тебя сейчас обреют!

— Остановитесь, остановитесь… — рыдали девочки.

— Вы двое, уймитесь! — рявкнула мать.

— Не плачьте, дорогие, успокойтесь. В конце концов, это всего лишь волосы, это не так уж важно! — безостановочно повторяла я.

Мать обеими руками взяла меня за голову, крепко зажав, словно в тисках. Невозможно было даже пошевелиться. Все, что я могла, — это менять направление взгляда и плакать горькими слезами, слыша клацанье ножниц в руках отца и видя, как падают на пол одна прядь за другой. Длинные черные волосы всегда были моей гордостью; я знала, как причесывать их, чтобы выглядеть привлекательнее. Они были частью меня — моей личности и моей истории. Чем больше становилась куча волос на полу, тем сильнее я чувствовала себя униженной и ограбленной. Слыша, как плачут мои девочки, я знала, что они понимают меня, ведь они тоже были женщинами, хоть и маленькими.

Закончив работать ножницами, отец полностью обрил меня опасной бритвой, которую принес с собой. Не особенно умея обращаться с ней, он в нескольких местах порезал кожу — под хоровой плач нас троих.

Я уже собиралась встать, но мать, удержав меня, выплеснула на мою свежевыбритую голову жидкость бутылки. Мне показалось, что кожа воспламенилась! Жжение было настолько нестерпимым, что я взвыла от боли.

Я чувствовала что голова у меня вот-вот взорвется! Родители отказались сделать хоть что-то, чтобы помочь мне. Перед тем как выйти, мать удосужилась пояснить:

— Отныне ты больше не соблазнишь ни одного мужчины, волосы у тебя не отрастут никогда. Насчет ожога можешь не переживать — он исчезнет через несколько часов.

Нора и Мелисса дули мне на голову, чтобы облегчить страдания.

— Мама, у тебя голова вся красная… Мне так больно за тебя, — с сочувствием сказала Нора.

— Об этом не волнуйся, мне уже не так больно. Главное, что мы вместе, живые и здоровые…

Я чувствовала себя оскверненной: родители предали меня в присутствии дочерей. Мне было трудно поверить в реальность произошедшего. В голове не укладывалось, что мои родители способны на такую низость, такую жестокость. Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь ночным кошмаром, который исчезнет, едва я проснусь! Но боль была настолько реальной, что я не могла позволить себе такой самообман.

Спала я в ту ночь плохо: никак не удавалось найти удобное положение для головы, а постанывающую во сне младшую дочь, судя по всему, мучили кошмары.

На следующее утро я проснулась оттого, что Мелисса осторожно гладила меня по голове. Дочь протянула мне платочек, который обычно носила на шее и который перед выходом из дома положила в школьный рюкзак.

— Большое спасибо, моя малышка! Сегодня мне уже лучше, голову больше не жжет. Благодаря твоему платочку я смогу спрятать свою кошмарную лысину.

— Что бы они ни сделали, они все равно не победят нас, — добавила Нора.

— Нет, моя милая, у них это не получится. Мы найдем способ убежать, обещаю тебе.

* * *

Прошло много дней и ночей. Родители продолжали бить и унижать меня, повторяя моим дочкам:

— Если хотите, чтобы вашу мать пощадили, потребуйте, чтобы она вместе с вами вернулась к вашему отцу. А нет — так никакой пощады!

Я неустанно напоминала девочкам, что надо быть терпеливыми, что я обязательно найду способ выбраться на свободу. Нора держалась, но силы Мелиссы были на исходе. Она скучала по конфетам и школе, ей было необходимо двигаться! Чтобы утешить ее, мы играли в «путешествие понарошку» — ходили друг за дружкой вокруг стола, представляя себе места, которые якобы посещаем.

Я постоянно заботилась, чтобы девочкам было хорошо, пыталась их развлечь, но часто не могла придумать ничего нового.

Мы были нетребовательными. Чтобы чувствовать себя лучше, нам было бы достаточно подышать свежим воздухом и всего несколько минут полюбоваться ясным небом.

Дочери поражали меня: чем больше дней проходило, тем мужественнее и решительнее они становились. Я восхищалась, видя, как девочки не опускают руки и не объявляют моим родителям о капитуляции. Я была тронута их сплоченностью. Все трое, мы были вместе как пальцы Одной руки.

Часто я думала о Хусейне, который обещал не оставить нас. Где же он был все это время?