В третий раз ощутив продолжительную усталость, я поняла, что беременна. Не дожидаясь, пока муж это заметит, я сообщила ему новость, рассудив, что чем раньше он обо всем узнает, тем лучше. Его реакция была достаточно спокойной, а вот мать выплеснула на меня все свои обычные проповеди:
— Надеюсь, на этот раз ты подаришь своему мужу сына! Что ты выиграла, дав ему дочь? Вызвала к себе еще большую ненависть?
— Он так ко мне относился и до рождения Норы. Моя дочь ни в чем не виновата, — с достоинством ответила я. — Это прекрасный ребенок, и она освещает мою жизнь. Я люблю свою дочь и не променяю ее на всех мальчиков в мире.
— Что-то у тебя в последнее время язык стал слишком длинным, — заметила мать, почувствовав себя задетой. — Хвала Всевышнему, моему внуку Амиру не приходится терпеть твое присутствие. Я знала, что мой долг — увезти его подальше от тебя, ведь ты нечистая женщина. Ты недостойна благочестивого мужчины, который живет рядом с тобой! Если ты носишь девочку, желаю, чтобы ни она, ни ты не пережили родов…
Определенно у матери была проблема с восприятием девочек как таковых. Я никогда не могла обсуждать это с ней. Что-то мне подсказывало, что я никогда не смогу понять ее образ мыслей и что способа улучшить наши взаимоотношения просто не существует. Может быть, потому, что не знала ничего другого, я давно приняла как факт: у нее все происходит по одному и тому же сценарию — оскорбления, ненависть и унижения.
Предполагалось, что родить я должна буду зимой; было решено, что потом я поеду навестить семью в Алжир. Я с нетерпением ждала, когда смогу увидеть сына и представить ему сестренку, а с ней и новорожденного малыша. Мне не хватало младшей сестры и братьев, но вместе с тем я понимала, что сейчас, став взрослыми, они будут вести себя иначе, чем в детстве.
Подъем исламского фундаментализма повлек за собой множество перемен в стране и в жизни моей семьи. Выходя из дома, женщины теперь должны надевать никаб[10], и все время их кто-то должен сопровождать.
Члены моей семьи стали придерживаться более экстремистских взглядов, чем раньше, а мой отец сделался настоящим религиозным фанатиком. Так как он и до этого был со мной очень суровым и жестоким, у меня была причина для беспокойства. Но несмотря ни на что, мне не терпелось снова увидеть страну, где я выросла, свою семью и особенно сына.
Моя новорожденная дочка Мелисса была очаровательной малышкой с большими черными глазами; она стала предметом моей гордости так же, как и ее старшая сестра. После появления на свет второй девочки муж стал еще более грубым и жестоким. Теперь, обращаясь ко мне, он называл меня не по имени, а женщина: «Ты, женщина, иди сюда! Ты, женщина, сделай это…»
В нашем доме слышались только приказы, выговоры, удары и звуки, сопровождающие нападение. Мир и любовь существовали только между дочерьми и мной. Я мечтала о том дне, когда мы все трое окажемся свободными, подальше от жестокого мужа и равнодушного отца. Эта призрачная надежда помогала мне терпеть свою жалкую и унылую жизнь.
Много раз я видела сон: я с дочерьми живу в большом доме, с нами нет ни Абделя, ни кого-то из родственников. Мы вместе смеемся и танцуем, нам не страшно. Всякий раз, поняв, что это всего лишь сон, я плакала и хотела уснуть снова.
Мы получили оплаченные моим отцом билеты на самолет — для меня и моих дочерей. Я разрывалась между желанием снова увидеть родных и страхом перед тем, что может нас там ждать.
Едва ли не с рождения мне приходилось дорого платить за все хорошее, что со мной происходило. В каждой приятной новости для меня уже скрывалась плохая. Жизнь заставила меня остерегаться счастья. Но в этом случае я считала, что игра стоит свеч: путешествие давало мне возможность избежать непрекращаюшихся домогательств Абделя, а также увидеться с сыном.
С нетерпением ожидая дня отъезда, я безропотно выполняла желания мужа из страха, как бы тот не изменил своего решения. Мать часто мне повторяла, что женщина должна слушаться мужа, если хочет получить благословение родителей. Такую цену нужно было заплатить за маленький кусочек счастья. Я чувствовала себя ребенком, которому обещали подарок за хорошее поведение.
И вот этот день настал. Я была готова. Муж предупредил меня, что не согласен долго оставаться в одиночестве. Он позволял мне отсутствовать пятнадцать дней, и любая задержка обойдется мне очень дорого. Я дала ему слово вернуться вовремя. Выполнить такое обещание родители мне помогут — в этом можно было не сомневаться.
После двухчасового перелета наш самолет приземлился в аэропорту Алжира. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить, как сильно здесь все изменилось. Стало гораздо больше женщин в покрывалах; теперь они кутались в них на иранский манер, пряча лицо под большим темным куском ткани. Мужчины одевались как афганцы: в длинные белые или цветные рубахи поверх широких шаровар того же цвета или, реже, контрастного оттенка. Темная куртка с короткими рукавами дополняла наряд истинного мусульманина. Большинство мужчин носило бороды.
Что же произошло в моей стране с тех пор, как я уехала, то есть со времени моей свадьбы?
Меня встречал старший брат, но я едва узнала его в новых алжирских одеяниях, а ведь когда-то он одевался по последней моде. Его сопровождал мой двоюродный брат, с которым мы вместе росли. Я была счастлива снова его увидеть и протянула ему навстречу руку, но он отказался ее взять. По его словам, правоверный мужчина никогда не должен прикасаться к руке женщины, ибо она представляет собой дьявольское искушение. Если бы он это сделал, то отошел бы от пути Аллаха.
— Но ты же мне брат! Не вижу, чем это может прогневить Бога!
— Самия, ты отступаешь от слов Аллаха! — с оскорбленным видом воскликнул мой родной брат. — Даже живя во Франции, ты не должна забывать нашу веру и должна следовать пути, предначертанному для правоверной мусульманки. Тебе тоже нужно будет переодеться, если хочешь избежать плохой реакции нашего отца.
Я могла понять, что изменился мой отец, но чтобы мой старший брат? Раньше он был за равноправие полов и любил веселиться. Как он смог отказаться от своей жизнерадостности? А мой двоюродный брат, которого я знаю с раннего детства, теперь отказывается дать мне руку под тем предлогом, что я дьявольское искушение. Все это не укладывалось в голове…
Правильно ли я поступила, приехав в Алжир? Я гнала от себя этот вопрос, потому что очень хотела снова увидеться со своим сыном.
Едва войдя в дом, Нора помчалась вверх по лестнице. Я будто снова увидела себя — чуть старше, чем она сейчас, на той же самой лестнице. И уже несчастную. Бедная я бедная! Сейчас, какой бы сложной ни оказалась ситуация, я взрослая и приспособлена переносить страдания лучше, чем та одинокая обездоленная маленькая девочка, которой я тогда была.
Дочка бросилась в объятия своего старшего брата. Похоже, они были рады, что наконец познакомились. Затем Амир подошел ко мне. Я смутилась при виде этого красивого мальчика с темными волосами и гордой осанкой.
— Здравствуй, Самия, — сказал он.
Слышать, как сын называет меня по имени, было обидно.
— Не Самия, мой дорогой, а мама!
— Как это мама? — вмешалась моя мать. — Мамой называют ту, которая все время заботится о ребенке, разве нет?
— Здравствуй, мама, — поспешила сказать я, чтобы положить конец спору в присутствии сына.
— Здравствуй, дочка! Как прошел перелет?
— Девочки были взволнованны, они не привыкли путешествовать.
— Ничего удивительного, ведь характером они пошли в мать, — усмехнулась она, пытаясь подлить масла в огонь. — Когда Амир несколько месяцев назад путешествовал по Италии, он все время оставался спокойным. И правда, мальчики более спокойные, сообразительные и ответственные, чем девочки.
Бесспорно, ее суждение казалось мне несправедливым, но было не время начинать сражение, тем более что я находилась на ее территории, где оно было бы проиграно заранее.
Затем к нам присоединилась моя младшая сестра Амаль. Ей уже исполнилось двенадцать лет, и я с трудом ее узнала. В глазах девочки, как я смогла разглядеть, уже появился отблеск страдания.
Когда она родилась, я спросила у матери, что означает ее имя.
— Оно означает «надежда». Я дала его именно в надежде, что у меня больше не будет девочек.
Такой ответ ошеломил меня.
Я поцеловала сестру, пытаясь вдохнуть в нее всю свою любовь: я чувствовала, как она в ней нуждается. Мне не терпелось узнать, как она здесь живет. Сестра сразу же согласилась, что я буду спать в ее комнате.
Настало время пойти поприветствовать отца. Он постарел, черты его лица заострились; я его помнила совсем другим.
— Здравствуй, отец!
— Здравствуй, Самия, — сухо ответил он.
Я присела рядом, надеясь, что он уделит мне немного внимания. Как всегда, он смотрел телевизор.
— Чего ты тут сидишь? Тебе нужно денег?
— Мне ничего не нужно, отец. Мне хотелось бы знать, все ли у тебя хорошо…
— О моем здоровье не беспокойся. Чем дальше от меня ты и твой муж и чем меньше я о вас слышу, тем лучше я себя чувствую.
Я не настаивала, поняв, что малейшее сближение с ним для меня невозможно. Когда я уже поднималась, отец велел мне задержаться.
— Надеюсь, ты совершаешь молитвы пять раз вдень[11] и слушаешься мужа.
Я не совершала молитв, но признаться в этом не осмелилась.
— Как и положено хорошей жене, я слушаю своего мужа и делаю все, что он приказывает.
— Это хорошо. Ты сейчас в Алжире и в моем доме, поэтому одеваться должна будешь соответственно. Когда ты во Франции, я не вмешиваюсь, но здесь я отвечаю за тебя перед Всевышним. Выходя из дома, ты должна будешь закрывать лицо.
Согласно кивнув, я поскорее направилась в кухню, опасаясь, как бы он во второй раз не заговорил о молитвах.
Там, увидев Амира, обнимающего младшую сестренку, я почувствовала, как у меня стало тепло на сердце. Я села на свое прежнее место за большим столом, что сразу же погрузило меня в воспоминания.
В этом доме я познала много печали, но все это было более терпимо, чем то, что я переживала теперь с мужем. Жизнь вдали от Абделя казалась мне легче и спокойнее. Какой бы никчемной и нечистой ни считали меня родители, я, по крайней мере, могла мирно спать до утра.
Унижения и насилие, которым подвергал меня Абдель, были мне очень тягостны. Мать повторяла, что он требует того, что положено ему по праву, и если бы я была умной, то оказалась бы в выигрыше, позволяя ему все это. Отчасти она была права, но мое тело само, вопреки моей воле, пыталось отторгнуть мужа, едва он касался меня. Я не любила Абделя, а он требовал секса днем и ночью.
Я не имела права уснуть первой и должна была просыпаться раньше него. Мне надлежало догадываться, когда господин пожелает заняться любовью, и находиться в его распоряжении. Если бы я вела себя так, то заслужила бы статус хорошей, послушной жены и место на небесах. Без сомнения, согласившись, чтобы муж вытирал об меня ноги, я попаду прямиком в рай. Мне же не хотелось, чтобы об меня вытирали ноги — ни муж, ни родители, ни кто бы то ни было!
Я мечтала обладать сильным характером, но мое положение точнее всего определялось следующим изречением: видит око, да зуб неймет. Я много размышляла, но мало действовала, так как сделать могла очень немногое.
Вечером сестра рассказала мне, как она живет. Она была не особенно счастлива. Но, судя по всему, к ней родители относились гораздо терпимее, о чем я не замедлила ей сказать. Сестра имела право приглашать к себе подруг, мне это было абсолютно запрещено.
— Даже если ты в чем-то с ними не согласна, ты должна выкинуть это из головы и научиться соответствовать их требованиям. Иначе ты рискуешь нажить себе еще больше неприятностей, — говорила я — старшая сестра-реалистка, не желающая, чтобы жизнь младшей стала еще тяжелее.
Дни текли один за другим: на мой взгляд, это происходило слишком быстро. Я старалась насладиться каждым мгновением, проведенным с родными и с сыном.
Религиозным обрядам теперь придавалось куда большее значение. По пятницам все мои братья вместе с отцом шли на молитву. По этому случаю они надевали белые джеллабы. Каждый день, когда приходило время молитвы, отец собирал всю семью, и, чтобы не привлекать к себе внимания, я тоже присоединялась к остальным. Каждый вечер он давал нам урок нравственности и рассказывал об исламе. Мужчины рассаживались впереди, женщины — позади.
По словам отца, Всевышний желает, чтобы каждый выполнял в жизни свою роль. Позволю себе дополнить: мужчине достается роль властелина, а женщине — рабыни. Отец считал, что эти роли были назначены Богом, который также решил, что отец отвечает за дочь, а муж — за жену или даже за нескольких жен.
Что же касается ношения покрывала, я сочла, что лучше не выходить на улицу, чем согласиться на такое. Пятнадцать дней я даже нос не высовывала за порог.
Во время своего пребывания в родительском доме я снова вела себя как послушная маленькая девочка, которой всегда и была. Сын звал меня Самия, и мне пришлось с этим смириться: по выражению моей матери, я была ему всего лишь производительницей. А в этом качестве не имела права высказывать свою точку зрения на воспитание моего сына. Извините, ее сына!
Мог ли мой отец вмешаться и сказать моему мужу, чтобы тот позволил мне спать по ночам? Опасаясь реакции отца, я долго не решалась просить об этом одолжении. Однако терять было особенно нечего, поэтому я все-таки решилась, словно нырнув в омут с головой.
Отец был занят расчетами. Заметив меня, он положил авторучку:
— Ты что-то хочешь спросить?
Я ответила, что у нас с мужем не все хорошо в семейной жизни и я прошу помощи в решении этой проблемы.
Сняв очки, отец велел мне подойти.
Слова легко слетали у меня с языка. Рассказав, как все происходит между мужем и мной, я мужественно сформулировала свою просьбу:
— Я бы хотела, отец, чтобы вы сказали моему мужу больше не бить меня по ночам и позволить мне спать.
— И почему он тебя бьет? — серьезно спросил он.
— Чтобы разбудить. Он считает, что уснуть раньше, чем будут удовлетворены его потребности, означает пренебречь супружеским долгом.
— Как ты осмеливаешься говорить отцу о сексуальных проблемах, которые переживаешь с мужем? Как низко ты пала!
Он размахнулся и изо всех сил ударил меня по лицу.
— Не рассчитывай, что я помешаю ему! Если я и вмешаюсь, то лишь для того, чтобы побудить его как следует заняться твоей дисциплиной! Вижу, что мне следовало бы строже воспитывать тебя, — продолжил он, попутно обзывая меня всякими словами.
Затем наступило время возвращаться во Францию. С тяжелым сердцем я уходила, ведя с собой дочерей и таща чемодан. Я покидала плохой сон, чтобы очутиться в кошмаре. Этому я не могла ни радоваться, ни огорчаться. Если бы у меня был выбор, я не взяла бы ни то ни другое. Я мечтала о новой жизни для себя и для детей в мире без проблем и угнетения. Но моя реальность очень сильно от него отличалась.
Пребывание в родительском доме позволило мне ясно понять: чтобы справиться с ситуацией, я могу рассчитывать только сама на себя. Никто из близких не станет меня поддерживать.
Теперь я должна была защищать своих дочерей от дискриминации, которой подвергаемся мы — мусульманские женщины. Я часто думала о будущем Норы и Мелиссы и мечтала, чтобы они смогли выйти замуж и жить с теми, кого сами выберут и полюбят…
Муж ожидал нас в аэропорту. Мне бы так хотелось убежать вместе с дочерями как можно дальше, исчезнуть навсегда! Взяв за руку Нору, Абдель наклонился ко мне и тихонько прошептал на ухо:
— Как мне тебя не хватало, дорогая! Сегодня вечером будет праздник!
Вот уж без чего я не скучала, так это без секса…
Уложив детей спать, я раскладывала вещи в нашей спальне, как вдруг заметила возле кровати испачканную гигиеническую прокладку. Обладая таким доказательством, я могла обвинить Абделя в измене. Отрицать очевидные факты он не мог, поэтому отреагировал агрессивно, запретив мне соваться в его дела, а затем в свою очередь набросился с обвинениями.
— Ты там явно встречалась с мужчиной! Уверен, это из-за него ты не захотела быть со мной сегодня вечером! Там уже насытилась, да? Расскажи, что вы делали с ним вместе! У кого из нас член больше, у него или у меня?
Я была ошеломлена. Определенно, он становился все более ревнивым… Во время этих припадков безумия я опасалась самого худшего. Абдель подпитывал свой бред, чтобы затем излить его на окружающих.
— Ты, когда встречаешь незнакомцев, превращаешься в отъявленную шлюху! — грубо заорал он.
— Пожалуйста, не разбуди детей, — спокойным голосом попросила я. — Я ни разу не выходила из дома. Если хочешь убедиться в этом, позвони моим родителям. Умоляю, не бей меня! Делай все, что хочешь, только, ради бога, не бей!
— Тоже мне, насмешила! Шлюха, взывающая к Богу! Сейчас увидишь, что мужчины делают с такими проститутками, как ты.
Он бросил меня на кровать, затем, раздев, связал мне руки и ноги и завязал рот. Всю ночь он наслаждался, заставляя меня терпеть тысячу унизительных мучений, продолжая осыпать меня ударами. Он пил бутылку за бутылкой, пока мертвецки пьяный не свалился на пол и не уснул. Я была связана, мне было холодно, болело все, что может болеть. Посреди ночи я услышала, как плачет Мелисса, но так как я не могла пойти успокоить ее, плач продолжался более получаса.
Утром Абдель открыл глаза. Увидев меня, еще привязанную к кровати, он понял, что натворил, и с извинениями отвязал. Отвернувшись от него, я скорчилась под одеялом. Мне больше не хотелось его видеть — ни его самого, ни жизнь, которую он заставлял меня терпеть.
В те времена я пыталась понять, почему мужчины так жестоко и отвратительно ведут себя по отношению к женам. Я думала, что в их крайне неправильном поведении виновата религия. Теперь я, слава богу, вижу все под новым углом зрения. Со временем я узнала, что это связано с тем, что многие мужья видят в жене только служанку и ту, что производит на свет его детей.
В то утро Абдель ушел раньше обычного, не сказав ни слова. Может быть, он понял, что зашел слишком далеко? Может быть, он изменится к лучшему? Но я сомневалась. Корни его жестокого поведения были слишком глубоко зарыты. В свое время он видел, как его отец бьет и унижает мать, обращаясь к ней только для того, чтобы отдать очередное приказание.
Из поколения в поколение история повторяется. Бедные же мы — матери, сестры, дочери! В наши дни существует хоть какая-то надежда: несмотря на противодействие некоторых мужчин, положение женщины улучшается.
Часом позже Мелисса запросила есть, и мне пришлось подняться с кровати. После пережитого этой ночью мне было необходимо кому-то довериться Говорить с матерью без толку. Может быть. Амина? Но я догадывалась, как та отреагирует на мои слова: разволнуется, а затем попытается убедить подать жалобу и бежать вместе с малышками. А я в очередной раз откажусь из-за постоянного страха перед последствиями такого поступка. Когда я виделась с ней, мне было плохо: я завидовала ее энергии и спокойной жизни с обожаемым мужем. После наших встреч собственная жизнь казалась мне еще более тяжелой и невыносимой…
Почему я не имею права на свою долю счастья, как все люди? Какой смысл звать на помощь? Чтобы пришли читать мне мораль, которую я не понимаю или, точнее, отказываюсь понимать? Я пыталась убедить себя, что в поисках выхода из положения мне следует рассчитывать только на себя. Но я бездействовала…
Все эти годы я уступала этому человеку, думая о своих детях. Слушала обидные замечания от него и от родственников, которые контролировали меня. Мне приказывали, и я подчинялась. Казалось, все вокруг меня построено на одних и тех же принципах. Я была единственной, кто думает по-другому. Когда человек находится в изоляции, ему трудно представить себе, что все окружающие могут быть не правы. Я колебалась между двумя возможными вариантами: я сумасшедшая или я неправильная.
Я любила детей и поэтому открыла частный детский сад, которым руководила сама. К тому времени как Норе исполнилось четырнадцать, количество детей в нем достигло уже трех десятков. Я чувствовала себя полезной и могла общаться со взрослыми — родителями этих детей. Мое дело шло великолепно, но в конце каждого месяца все заработки оказывались в карманах у мужа. Если я возражала, Абдель становился еще более жестоким.
Я была уверена в своей правоте: ведь это же нормально — получать вознаграждение за нелегкую работу, которую выполняешь, или оставлять себе хотя бы часть заработанного. Но муж ссылался на то, что ему нужны деньги для капиталовложений в Алжире. Мой отец был в курсе происходящего, поэтому я в разговоре с ним подняла этот вопрос, высказав свою точку зрения.
— Твой муж вкладывает деньги в ваше будущее, а ты хочешь держать деньги за пазухой, раз они твои? Твои деньги — это и деньги твоего мужа. Любая мусульманка должна отдавать деньги мужу, чтобы получить место в раю. Неужели тебе нужны эти деньги? Того, что я даю, тебе не хватает?
— Чтобы заработать, я много и тяжело тружусь. Отдать их Абделю, чтобы он вложил их неизвестно во что? Такое просто недопустимо!
— Но это ради будущего семьи. Через какое-то время вы вернетесь в Алжир: ваше будущее здесь, а не во Франции. У тебя две дочери. Поверь, Франция — не самая лучшая страна для их воспитания. Недавно у меня был длинный разговор с твоим мужем и твоей матерью. Оба они отметили, насколько изменился твой образ мыслей с тех пор, как ты поселилась во Франции. Я не хочу, чтобы эти изменения повлияли на девочек. Твой муж начинает в Алжире крупный бизнес, и ты, его жена, должна будешь поддержать его и воспитать дочерей так, как положено хорошей мусульманке.
К этому мне было нечего добавить. Мои родители и муж снова сговорились за моей спиной, а меня даже не спросили.
Как сообщить детям об отъезде? Как воспримет четырнадцатилетняя Нора известие о том, что ей предстоит покинуть страну, школу, подружек и поселиться в Алжире, где для женщины не существует таких понятий, как «свобода» и «будущее»? Если здесь мы все время под контролем, то какая судьба может ожидать нас там?
В последнее время мой муж сильно изменился. Он отрастил бороду и молился пять раз в день. Я больше не могла выходить из дома одна: он всегда отвозил меня на машине. Он не разрешал мне носить брюки и платья выше колен. Он все больше и больше унижал меня, утверждая, что поступает так, чтобы стать угодным Всевышнему.
Конечно же он не был ему угоден, так как продолжал пить. Пьянство в исламе — один из самых тяжких грехов. Грешил он, а расплачиваться за это приходилось мне.
За несколько лет, прошедших со времени моего пребывания в Алжире, нравы там ужесточились. Набирал обороты терроризм, образ мыслей в обществе становился жестоким и реакционным. Мой отец и братья стали еще более суровыми и религиозными. Мне не хотелось, чтобы моим дочерям пришлось терпеть такую жизнь.
Я поделилась с мужем своим желанием остаться во Франции из-за дочерей, но тот видел все в ином свете. Он пригрозил убить меня, если откажусь последовать за ним. После этого он пожаловался моему отцу, что я теряю набожность и уважение к нашим традициям.
Отец не замедлил позвонить мне.
— Слушай меня внимательно, Самия! — Он был в ярости. — Если ты не последуешь за мужем в Алжир, я приеду во Францию и зарежу тебя, даже если потом проведу остаток жизни в тюрьме. Когда твой муж будет готов, лучше тебе молча следовать за ним!
Я как можно дольше тянула время, не объявляя дочерям эту новость, зная, как они это воспримут, особенно старшая. При этом я сердилась на себя, что не могу настоять на своем и помешать отъезду; а ведь я хотела быть сильной женщиной, чтобы дочери брали с меня пример. У меня лучше получалось лгать и прятать синяки, чем избегать ударов.
Узнав о решении отца, Нора разрыдалась. Она умоляла меня отпустить отца в Алжир одного. Нора была уверена, что мы в состоянии прожить втроем и никто нам не нужен. Если бы я только могла, боже мой, я сделала бы это без колебаний! Но я не чувствовала в себе сил. Были мгновения, когда я проклинала родителей за то, что они разрушили мои надежды, за то, что сломали меня и теперь пытаются сломать моих дочерей.
В Алжире отец купил нам дом неподалеку от своего. Поскольку во Франции делать покупки было выгоднее, я решила перед отъездом приобрести большинство предметов мебели, а затем отправить их в новый дом. Поиски нужного заняли у меня много времени. За каждую покупку платила я, но счет выписывался на имя мужа. Говорить об этом с родителями было бесполезно, ответ был мне известен заранее: деньги мусульманки, если она хочет заслужить место в раю, принадлежат ее мужу. Ту же, кто не согласится с этим, сочтут нечистой, и ни один мужчина не возьмет на себя ответственность за нее.
Будущий отъезд наводил на меня ужас. Что хорошего могла я ожидать от пребывания в Алжире рядом с моими родственниками? На самом деле я ни на что не надеялась. У меня не было сил ни переживать, ни вообще на это реагировать. Я подчинялась, отупев…
Много раз я думала о том, чтобы обратиться за помощью к французским властям, но сделать это по-прежнему не давал страх перед последствиями такого шага. Весь мой мозг занимал невообразимый страх перед родственниками и мужем. Страх, препятствующий любому здравому суждению. Я никогда не принимала никаких решений и не считала себя на это способной, так и оставаясь маленькой девочкой, которую контролируют взрослые.
Нора, судя по всему, сильно переживала из-за предстоящего отъезда. Она не желала покидать страну, которая была ее родиной. Старшая дочь была привязана к своим подругам и не хотела отказываться ни от своих привычек, ни от спокойной жизни в Париже. Я держала ее подальше от проблем, делая все, чтобы ее жизнь как можно больше походила на жизнь сверстниц. При необходимости я не сообщала ее отцу о некоторых послаблениях, которые ей давала. От последствий этого мне случалось и страдать. Муж обвинял меня во всех проступках нашей дочери — от самых безобидных до значительных.
Каждый день Нора возвращалась домой в слезах. Подруги умоляли ее остаться, они не понимали, как девочку ее возраста можно заставлять следовать за родственниками. Я видела, что Нора похожа на меня. Даже не согласившись с навязанным ей решением, она все равно смирялась с необходимостью его выполнить.
Мелисса, которой тогда было восемь лет, не придавала большого значения грядущим переменам.
— Пока мы будем вместе, здесь или там, все будет хорошо, — с улыбкой говорила она. — Мы будем семьей, а я могу завести себе новых подруг. К тому же там мы сможем чаше видеться с дедушкой и бабушкой.
За несколько дней до отъезда я известила подруг и всех, с кем работала. Их сострадание согревало мое сердце. Самые близкие подруги считали, что я не осознаю опасности, которую представляет собой повсеместный терроризм в Алжире середины девяностых.
Почему я не уделила больше внимания этим предостережениям? Мысленно возвращаясь к этому сейчас, я прихожу к выводу, что терроризм, жертвой которого я и так уже была в повседневной жизни, мешал мне видеть тот, что свирепствовал в стране…