Примерно за неделю до того, как Екатерина приехала в Сен-Жермен-ан-Ле, чтобы познакомиться с Марией Стюарт, король Генрих вскочил на коня и направился из городка Мулен в провинции Овернь в petite cour. Погода в последние дни октября стояла прекрасная, и Генрих ехал быстро. Не считая небольшой свиты, король прибыл практически один, надеясь улучить время побыть с детьми одному. Но, конечно, его интересовала и только что прибывшая девочка. «Нет никого, кто не называл бы ее чудом, – написал король дяде Марии, Франсуа де Гизу. – Это удваивает мое желание увидеть ее. Надеюсь скоро это сделать»[168].

Изнывающий от ожидания, Генрих успел по пути передумать многое о Шотландии и ее маленькой королеве. Недавно перешагнув порог 30-летия, он так и не приобрел хороших придворных манер, но долгие упражнения и время, проведенное на полях сражений, вылепили его тело и отточили стратегическое мышление.

Генрих мечтал об империи. Король-воин, Генрих с первых же дней после восшествия на престол стремился преодолеть военные ошибки своих предшественников. Надеясь вернуть Булонь, отданную Англии в 1544 году, он не забывал и о возвращении Кале, сданном англичанам на два века раньше, в 1347. И этим замыслы Генриха не ограничивались. Он по-прежнему желал выйти из тени отца и добиться более крупных территориальных приобретений. От Франциска I Генриху досталась старая вражда между Валуа и итальянскими Габсбургами, но у него были и собственные счеты к императору Карлу V. «Что касается императора, то король ненавидит его, и открыто говорит о своей ненависти, – отмечал венецианский посол. – Он желает ему любого зла, какого только можно пожелать смертному врагу. Эта злоба настолько сильна, что лишь смерть или полное уничтожение врага может излечить ее». Воспоминания о мрачной испанской камере по-прежнему преследовали французского короля[169].

Карл V, однако, был грозным противником: ему принадлежали громадные территории и неисчислимые армии. Император уже контролировал большую часть Италии и все германские государства. Помимо этого он продвигался в Северную Африку и посылал корабли в Новый Свет. Францию со всех сторон окружали земли испанских Габсбургов или их союзников. На севере лежали Габсбургские Нидерланды. На востоке и юго-востоке располагались германские княжества и феодальные лены, включая Лотарингию и Савойю. Испания, центральное владение Карла V, нависала над южной границей Франции, примыкая к гористому королевству Наварра, половину которого в 1512 году Фердинанд Арагонский завоевал и присоединил к Кастилии; северная половина Наварры по-прежнему соблюдала вассальную лояльность Франции – надежный, но небольшой буфер. На западе, за океаном, империя Габсбургов разрасталась стараниями испанских кораблей, бросавших вызов бурному Атлантическому океану.

Ни Новый свет, ни Африка особенно не интересовали Генриха. Европа была для него всем настоящим миром, театром амбиций и завоеваний. Он мечтал о франко-европейском королевстве, включавшем все земли, которыми когда-либо правили короли франков, такие как Карл Великий, и дополненном новыми завоеваниями в Германии и Италии. Генриха настолько захватили имперские планы, что он называл своих младших сыновей в честь героев-императоров прошлого: Карлом-Максимилианом в честь Карла Великого, Александром – в честь Александра Македонского, а самого младшего – Эркюлем в честь римского императора Геркулия[170].

На стороне короля была молодость. Если Карл V покрывался сединой и полнел, то французский король крепко сидел в седле. Однако лишь недавно заняв трон и пока еще осторожничая, Генрих предпочитал избегать открытого конфликта с империей, по крайней мере, до поры. Он искал другие способы уязвить врага. Генрих полагал, что ответ лежит не на востоке, а на севере.

Англия не входила в империю Габсбургов, но и не была другом Франции. В непрерывном конфликте между Валуа и Габсбургами Англия всегда выигрывала что-то свое. Не единожды Англия пользовалась военной уязвимостью французов. Последний раз это произошло, когда Генрих VIII успешно захватил Булонь в 1544 году, именно тогда, когда имперские войска Карла V наступали на Париж. Снова и снова Франция и Англия заключали мир только для того, чтобы несколько лет спустя опять начать войну. Неприязнь Франции к Англии жила веками, старые претензии, которые питали Столетнюю войну, никогда не исчезали полностью. И кроме того, английские монархи продолжали демонстрировать оскорбительное титулование: поскольку Англия все еще владела Кале, английские монархи продолжали величать себя «королями Англии, Ирландии и Франции». Почти двести лет!

Шотландия представляла совсем другую историю, старый союзник, хотя и бедный – ледяная скала в сравнении с пышной Францией. Тем не менее, как и Генрих VIII Английский, Генрих II Французский жаждал контролировать Шотландию. Французский король считал, что именно истощенная Шотландия будет определять баланс сил в Европе. Если Генрих II сможет спасти Шотландию от англичан, он продемонстрирует военную силу Франции, насторожит Карла V и не позволит Англии завладеть всей территорией Британских островов: подобного он стремился не допустить на случай, если Англия собирается вступить в союз с империей Габсбургов. Превратив Шотландию в свой аванпост, Франция одновременно разрушит замыслы Тюдора и докажет собственную отвагу ненавистному императору. С другой стороны, если Франция уступит Шотландию Англии, это придаст Генриху VIII Английскому смелости, и Карл V тоже увидит слабость и благоприятную возможность для войны с Францией[171].

Маленькая Мария, королева Шотландии, была олицетворением своего королевства. Тот, в чьем распоряжении находилась девочка, держал в руках и Шотландию. Однако сложный расчет Генриха II этим не ограничивался: он полагал, что сможет задействовать в игре и саму Англию, поскольку в жилах королевы Шотландии текла и кровь Тюдоров.

Бабушкой Марии по отцовской линии приходилась Маргарита Тюдор, старшая сестра Генриха VIII. Конечно, право маленькой Марии на английский трон было несколько подорвано, поскольку после разрыва Гринвичского договора в 1543 году разгневанный Генрих VIII официально лишил потомков Маргариты Тюдор права наследовать английский престол. Однако никакой английский закон не мог отрицать, что по крови Мария – потомок Тюдоров. Большинство европейских монархов полагало, что не закон, а именно кровь возводит на трон.

Три из шести жен Генриха VIII произвели на свет детей, которые и по английскому закону теоретически имели право наследования. Тем не менее, право это было слабым. Дочери Генриха VIII от жен, с которыми он развелся, Мария и Елизавета Тюдор, считались незаконнорожденными. Для многих это аннулировало их права на престол. Даже легитимность сына Генриха VIII, правившего теперь как король Эдуард VI, можно было ставить под сомнение. Венчание Генриха VIII с матерью Эдуарда Джейн Сеймур совершила новая Англиканская церковь – изобретение самого Генриха. Многие английские католики поддерживали права на трон Марии, королевы Шотландии, предполагая, что с нею Англия вернется к папству. То, что она уже была правящей королевой собственного королевства, укрепляло ее право в их глазах.

Король Генрих Французский посчитал так: если Мария вступит в брак с его сыном Франциском, французы могут посадить ее на английский трон. Тогда Англия окажется под контролем Франции. Дофин Франциск сначала станет королем-консортом Шотландии, а потом королем Англии через право Марии Стюарт; со временем его дети от Марии унаследуют английский трон. А если французы управляют Англией, то они контролируют и Ла-Манш. Они смогут перерезать водные пути, соединяющие габсбургскую Испанию с габсбурскими Нидерландами, и уничтожать испанские суда, идущие из Фландрии в Новый Свет.

Маленькая Мария была ключом к империям. Теперь она надежно поселилась во французской королевской детской и принадлежала Генриху II Французскому. Войну, разгоревшуюся за тело и корону девочки, войну против Англии, пока что выигрывали французы. Генриху II было легко представить себе будущий день, когда он или его сын наденет тройную корону Франции, Шотландии и Англии.

Доскакав до Сен-Жермен-ан-Ле Генрих, наконец, увидел маленькую королеву Шотландии. Даже в пять лет в ней было нечто выдающееся. Голубоглазая, румяная и красноречивая, она, казалось, уже обладала обаянием, которое будет привлекать человеческие сердца до конца ее дней.

Однако для короля Генриха настоящая красота Марии заключалась в королевствах, которые она могла даровать. Она, написал он своему другу коннетаблю Монморанси, «самый безупречный ребенок, какого я только видел»[172].

В течение 16 дней путешествия Марии во Францию де Гизы от волнения не находили себе места. Так ли она красива, как о ней говорили? Здорова ли? Прекрасные отзывы потоком лились через море из Шотландии во Францию, но были и противоречивые слухи. Сразу после рождения Марии в Шотландии ходили слухи, что она слаба и наверняка умрет. Однако английский посол Ральф Сэдлер, разглядывая Марию годом позже, увидел «самого прекрасного ребенка, какого я видел в этом возрасте». Девочка была здоровой и крупной, сложенной как практически все де Гизы[173].

Соответственно, клан ее матери был настроен оптимистично. Тем не менее, ребенок, сошедший на берег в Роскоффе в августе 1548 года, скорее всего, превзошел все ожидания. Ранние портреты показывают часть ее знаменитой красоты: открытое выражение лица, высокие скулы и глаза такие чистые, что кажутся хрустальными. В детстве глаза были голубыми, но с возрастом их цвет стал более глубоким, ближе к янтарю[174].

«Эта маленькая леди очень хорошенькая и кажется весьма сообразительной, – говорила зоркая Антуанетта де Бурбон сыну после встречи с внучкой. – У нее русые волосы и, думаю, она, когда подрастет, станет красивой девушкой, потому что у нее хороший цвет лица и белая кожа. Нижняя часть лица привлекательная, глаза немного глубоко посажены, но лицо удлиненное. И наконец, она очень любезна и уверена в себе»[175]. Так что же было в ней – то некое невыразимое качество, которое отмечали в ней наблюдатели и которое вызывало в них благоговение? Девочка была достаточно милой, но, наверное, столь ослепительной Марию делало нечто большее, чем просто физическая красота. Обаяние считалось фамильной чертой Гизов наряду с замечательными чертами лица, скорее красивыми, чем изящными.

Возможно, такому впечатлению способствовало и ее необычное положение. Девочек очень редко объявляли королевами, мальчики-короли были более привычным случаем. Королева с девятидневного возраста, коронованная, когда ей не исполнилось и года, Мария стала необыкновенным явлением, счастливым случаем и политическим капиталом, великолепной в своей странности редкостью и вдобавок ключом к власти[176].

После приезда Марии от Гизов полетели взволнованные письма. Они тоже мечтали об империи, их положение при французском дворе росло вместе с семьей. Антуанетта по-прежнему царствовала как родоначальница клана, сердце и душа семьи. Следующее поколение добилось успеха под руководством двух старших братьев. Галантный и аристократичный красавец Франсуа, которому предстояло унаследовать герцогство после кончины отца в 1550 году, был энергичным полевым командиром и приятелем Генриха II[177]. Карл, кардинал Лотарингский, государственный деятель и литератор, покровительствовал таким набирающим известность умам, как Франсуа Рабле и Эразм Роттердамский. Свободно владеющий латинским, греческим и итальянским языками, кардинал не был обделен и ораторским талантом. Он обладал настолько яркой силой убеждения, что быстро добился положения доверенного советника короля Генриха; то же блестящее красноречие обеспечило ему среди врагов репутацию коварного и лживого человека. Заметная роль Гизов при королевском дворе и их влияние на Генриха вызывали негодование коннетабля Монморанси. Даже Диана де Пуатье опасалась за свою власть над королем[178].

Как и Габсбурги, де Гизы понимали, что женщины – вернейшее средство создания империй, и этот процесс идет в течение поколений. Бургундия, Богемия, Венгрия и Испания – все попали в руки Габсбургов посредством браков женщин из их рода с иностранными королями и принцами[179]. Гизы осознавали, что, если они стремятся к влиянию и авторитету, им необходимо заключать стратегические браки.

В декабре 1548 года, вскоре после приезда Марии во Францию, Франсуа де Гиз женился на роскошной и умной Анне д’Эсте, дочери итальянского герцога Феррары и – по линии матери – внучке короля Людовика XII Французского, что еще на шаг приблизило де Гизов к королевской семье Франции. Мать Анны приняла учение реформиста Жана Кальвина и воспитывала свою дочь в новой вере, однако сама она, как Антуанетта де Бурбон, полностью посвятила себя новой семье, едва супруг надел на ее палец обручальное кольцо, чем заслужила искреннюю любовь Антуанетты. При дворе Анна внимательно следила за новостями о Марии, часто навещала ее в детской и заботилась о маленькой королеве, как бы замещая Антуанетту[180].

Toute pour une – все за одного. Родственные чувства де Гизов двигали большую общую машину, пока они год за годом накапливали связи и браки. Мария, королева Шотландии, воплощала следующий этап великого плана. Однако определенные сомнения по поводу ее помолвки с дофином сохранялись, и это заставляло де Гизов беспокоиться.

Соглашение Генриха II с Марией де Гиз представляло собой скорее обещание, чем полноценный договор. Никакого обязывающего контракта сочетать детей браком пока не существовало, а Генрих избегал давать слишком много, слишком скоро. Никогда не считалось хорошей идеей придавать знатному роду чересчур много престижа, чтобы привлекло бы к нему внимание и преданность, отвлекая их от короны. К тому же Генрих, судя по всему, не торопился и на тот случай, если для его сына появится более выгодная партия.

Де Гизы многое ставили на маленькую девочку, зная, что та не будет помолвлена с дофином еще несколько лет. До того де Гизы полагались на то, что Мария занимает звездную позицию в центре внимания французской королевской семьи. Если все пойдет по плану, то однажды сын Валуа и де Гизов займет французский трон.

Но даже больше, чем королевой Шотландии, де Гизы представляли себе Марию королевой-консортом Франции. Они учили девочку думать об этой короне, как будто она ей уже принадлежит, чувствовать ее, желать ее. Если она будет хорошо играть эту роль, то все остальные в конце концов посчитают такой ход событий совершенно естественным.

Однако сначала ей было нужно вырасти, а это предприятие требовало немало внимания и тщательного планирования. Король Генрих хотел, чтобы Мария считала себя его дочерью, верной Валуа и Франции[181]. По мнению Генриха, Марии следовало стать француженкой не только по одежде и языку. Принадлежность к Франции должны были создать друзья, которых заведет Мария, люди, которых она полюбит.

С самого начала король стремился разорвать узы, связывавшие Марию с Шотландией. Большинству французов все шотландцы казались неучтивыми и нудными, их гардероб – старомодным, манеры – грубыми. (Антуанетта говорила, что они даже какие-то грязные. Мария, разумеется, была во всех отношениях исключением.)[182] В шотландскую свиту Марии входили подруги, которые приехали с ней, четыре девочки примерно ее возраста. Все они были дочерьми шотландских вельмож и всех, как и их маленькую госпожу, звали Мариями: Мария Битон, Мария Сетон, Мария Ливингстон и Мария Флеминг, дочь шотландской гувернантки Марии Стюарт, Дженет Флеминг. На протяжении долгих тяжелых месяцев, когда они убегали от англичан, маленькие Марии держалась вместе. Тем не менее, когда они приехали во Францию, Генрих решил, что лучше разрушить компанию[183].

Король Генрих отправил четырех Марий в монастырскую школу в Пуасси, в четырех милях на северо-запад от Сен-Жермен-ан-Ле, чтобы их хорошо обучили французскому языку и традициям. Он отослал обратно большинство шотландских слуг Марии. Совершив беспрецедентный шаг, король объединил придворных дофина и принцесс, чтобы Мария и принц Франциск лучше узнали друг друга. Его план сработал. «Я узнал, – сказал король Франсуа де Гизу, – что с первого дня она и мой сын поладили, как будто давно знали друг друга». Что касается спальных мест, то королева Шотландии делила спальню со старшей принцессой Елизаветой, которой тогда было два с половиной года[184].

Шотландская королева преуспевала в устроенной Генрихом школе языкового погружения, впитывая новый для нее язык и быстро находя себе друзей среди детей в petite cour. Она все так же излучала уверенность в себе. На свадьбе своего дяди в декабре 1548 года Мария привлекла всеобщее внимание танцем с четырехлетним дофином: ее движения уже были умелыми, его рука лежала в ее руке, оба были разодеты в шелка – два ребенка, репетирующие свои взрослые роли. В конце танца, как было положено, маленькая пара поцеловалась. Король Генрих просиял и провозгласил тост за маленькую королеву[185].

Как любой ребенок, она следила за выражением лиц взрослых и отвечала на их внимание. Очень рано Мария поняла, что она очаровательна. Де Гизы испытывали радостное возбуждение, все признаки свидетельствовали, что официальная помолвка не заставит себя долго ждать. «Невозможно себе представить большего почета», – восторгалась Антуанетта оказанными Марии почестями в письме к Марии де Гиз в Шотландию. Мария и «мадам Елизавета» делят лучшую комнату, продолжила Антуанетта, «и это, на мой взгляд, хорошо. Поскольку в таком случае они вырастут, любя друг друга как сестры»[186].

Все было устроено, чтобы научить Марию понимать собственную значимость, знать, что ее комфорт значит столько же или даже больше, чем удобства любого другого ребенка. Щедрые похвалы взрослых показывали ей, что она отличается от остальных. По мебели, украшающей ее комнаты, по роскошным платьям, наполняющим ее сундуки, прекрасным гобеленам на стенах и блюдам, благоухающим на ее столе, она осознала свое великолепие. Большие медные шкатулки полнились ее драгоценностями, а на туалетных столиках не было числа сверкающим мелочам и тонко украшенным щеткам для волос. По большим праздникам она выходила в облаках шелка, атласа, тафты и бархата. Ее наряды прошивались серебряной нитью и украшались кружевом, тесьмой и драгоценными камнями[187].

Вместе с другими детьми petite cour она ежедневно питалась как из рога изобилия; множество слуг трудились с рассвета до заката: готовили мясные закуски, тушеные с луком-пореем и шафраном; выпечку, цукаты и фрукты с мускатным орехом и корицей, и подавали все в несметных количествах. Согласно одному счету двора, «23 дюжины хлебов, 18 туш говядины, 8 баранов, 4 теленка, 20 каплунов, 120 цыплят, 3 козы, 6 гусят и 4 зайца» имелись в распоряжении кухни, чтобы накормить детей и их огромный штат в каждый отдельный день. Если Мария и видела мир за пределами изысканной атмосферы детской, то только через щелочку в занавеске своего паланкина, когда путешествовала с королевскими детьми из одного дворца в другой, иногда раз в несколько дней. В каждом новом дворце ее ожидало еще большее великолепие[188].

По мере взросления Мария и ее товарищи по играм объединялись также на занятиях по ораторскому искусству, истории, на уроках, чтобы сделать ее аристократкой. Наняли итальянского учителя танцев, сделали маленькую гитару, она часами училась петь. Однако у нее по-прежнему оставалось достаточно времени, чтобы поиграть с множеством маленьких собачек, которые почти правили дворцами, и понаблюдать за экзотическими животными в королевском зоопарке. Детям доставляли большое удовольствие визиты в Ане – дворец Дианы де Пуатье. Диана отводила им там особые комнаты. Однажды дофин, которого уложили в спальне его отца, проснулся изумленный, утопая в простынях. «Я никогда не спал так хорошо, как в большой кровати моего короля», – писал он. В Ане Мария обнаружила, что любит держать пари – особенно когда выиграла у дофина его карманные деньги[189].

На свежем воздухе, балансируя в седле любимого пони по прозвищу Мадам Ройял, подарке короля Генриха, она научилась пускать лошадку легким галопом и рысью, старалась догнать королеву Екатерину де Медичи, одну из лучших наездниц, которых она знала. В более спокойные дни с маленькими «сестрами» Елизаветой и Клод она обычно варила сладкое варенье с корицей, сушила фиалки и растирала их в порошок. Уроки с каждым годом становились строже, к тому же Мария каждый день посещала мессу. Для де Гизов игра шла только после набожности. «Можете быть уверены, – обещал кардинал Лотарингский своей сестре Марии де Гиз, – что богослужения [в доме Марии] проводятся хорошо и в старом стиле»[190].

В своей переписке де Гизы всегда подразумевали, что Мария не может совершить ничего плохого. Однако золотое поведение Марии требовало внимательного управления. Антуанетта тайно присматривала за Марией, следила за ее прогрессом и изучала неудачи. Если Антуанетта не имела возможности лично навестить внучку, она требовала описания событий от своих детей и друзей. Письмо за письмом подтверждали добродетель и послушание Марии наряду с ее очарованием; без первых двух качеств красота девочки ничего не значила. Пока ее помолвка с дофином по-прежнему оставалась только обещанием, Мария не могла себе позволить ни единой ошибки. Антуанетта обожала своих детей и внуков, но подобно многим родителям своей эпохи верила в строгую любовь и не гнушалась порки, как на собственном опыте узнал один из озорных сыновей Анны д’Эсте. С Марией она была такой же. Тем или иным образом Антуанетта показывала Марии, что она любима, при этом ясно давала понять, что де Гизы ожидают от девочки полного послушания и безупречной добродетели[191].

Мария быстро усвоила этот урок. Из первых писем, написанных друг другу Марией и бабушкой, сохранилось только одно, датированное 1550 годом. Марии было восемь лет. «Мадам, – писала она Антуанетте, – я очень рада писать это письмо, потому что могу сообщить вам радостную весть, которую я получила от королевы моей матери. Она пообещала мне в письме от 23 апреля, что очень скоро приедет сюда, чтобы повидаться с вами и со мной. Это самое большое счастье, о каком я могу мечтать в этом мире». «Я так счастлива, – продолжала Мария, – что думаю только о том, чтобы делать, что положено, и стараться, чтобы я могла вести себя хорошо, и она радовалась, видя, что я такая хорошая девочка, какой вы обе хотите меня видеть»[192].

Мария де Гиз приехала во Францию осенью 1550 года и по политическим, и по личным причинам. Весной того года французы успешно атаковали английские гарнизоны в Булони. Два королевства договорились о прекращении огня; мир в Шотландии стал условием договора. «Грубые ухаживания» наконец прекратились, и ничто не мешало безопасному плаванию.

Годами Мария де Гиз желала стать официальным регентом Шотландии и править до совершеннолетия Марии. В 1550 году она вернулась во Францию, надеясь получить поддержку Генриха II в этом вопросе. На тот момент роль лорда-правителя Шотландии принадлежала графу Арранскому, внебрачному сыну Якова IV[193]. Как ближайший родственник мужского пола, Арран, теоретически, являлся наследником юной Марии Шотландской. С точки зрения Марии де Гиз это делало Аррана в высшей степени ненадежным, к тому же этот человек был расточительным и своекорыстным, свободно черпая из королевской казны для себя и своих друзей. Мария не доверяла никому; наилучшим вариантом с ее точки зрения было взять управление на себя[194]. Более того, за прошедшие годы ей стало ясно, что Шотландия нуждается в твердой руке. Среди аристократов распространялись протестантские веяния, разгоралась религиозная вражда[195].

Однако сверх того путешествие предоставило Марии де Гиз возможность воссоединиться с семьей и друзьями. Два года прошло с тех пор, как она последний раз видела Марию и 12 – как она оставила своего сына Франсуа де Лонгвилля с Антуанеттой. Пятнадцатилетний Франсуа никогда не прекращал писать матери, и теперь она держала сына возле себя почти все 12 месяцев своего пребывания во Франции. По большей части это было радостное и продуктивное путешествие. Однако один эпизод вселил в де Гизов ужас. В апреле 1551 года, через семь месяцев после приезда Марии де Гиз, проанглийский шотландский эмигрант попытался отравить девятилетнюю Марию. Его раскрыли раньше, чем он успел реализовать свой план, преступник бежал в Англию, но де Гизы были потрясены. Угроза политического убийства не вызывала никаких сомнений, что свидетельствовало о значимости маленькой Марии[196].

Трагедия произошла в последние недели пребывания Марии де Гиз во Франции. В сентябре 1551 года, когда они с матерью ехали из Жуанвилля в Амьен, Франсуа де Лонгвилль заболел. Хотя в детстве он часто сражался с болезнями, казалось, что к подростковому возрасту он окреп. Однако, что бы он ни подхватил по дороге в 1551 году, болезнь быстро победила. Франсуа умер через несколько дней[197].

При всей привязанности Марии к старшему брату королева Шотландии была слишком мала для присутствия на похоронах. Но Мария де Гиз, конечно, осталась во Франции до погребения, решив не возвращаться в Шотландию. Хотя она жила во времена, когда все родители теряли детей, испытания Марии были особенно жестокими. Перед отъездом она написала письмо Антуанетте, сокрушаясь, что ее вера испытывает напряжение от горькой печали. «Знаю, мадам, что вы нуждаетесь в утешении не меньше меня, но ваша добродетель преодолевает все. Господь желает, чтобы мы думали о вечной жизни, когда все отдохнем в мире. Я верю, мадам, что Господь наш желает меня видеть среди своих, поскольку посещает меня так часто и таким чрезвычайным образом. Но возблагодарим Его за все!»[198].

Мария больше никогда не увидит свою мать. Де Гизы предполагали, что она вернется во Францию в какой-то момент, возможно, на свадьбу Марии, но обстоятельства заставили ее остаться в Шотландии. На этот раз Мария де Гиз осталась по собственному решению, а не из-за требований семьи. Столкнувшись с нарастающей враждебностью протестантского шотландского дворянства, она как регент чувствовала, что ее присутствие необходимо, чтобы сохранить королевство для дочери.

Как и для многих аристократок в Европе, для Марии де Гиз любовь и политика переплетались, не позволяя отделить одно от другого. Она осталась в Шотландии в том числе потому, что любила свою дочь и семью. Все оставшиеся годы отношения с Марией составляли содержание интенсивной переписки, касавшейся абсолютно каждой детали от первых уроков по государственным секретам до того, как юной королеве Шотландии следует раздавать платья (на благотворительность, писала Мария де Гиз, и желательно в церковь)[199]. Мария всегда нежно любила свою мать, стремилась радовать ее и научилась бояться недовольства.

В отсутствии матери Мария обычно тянулась за эмоциональной лаской к Антуанетте, Анне д’Эсте и к Екатерине де Медичи. Екатерина тоже сожалела об отъезде Марии де Гиз. Потеряв младенца Людовика менее года назад, Екатерина вместе с Марией горевала о смерти Франсуа. «Вам нужно найти утешение в королеве вашей дочери, придет время, и она принесет вам столько счастья, любви и послушания, что вознаградит за все ваши горести», – писала Екатерина[200]. Она считала Марию другом, и несколько раз в течение следующих лет будет просить портрет Марии.

Екатерине нравились многие женщины семейства Гизов. Она поддерживала оживленную переписку с Антуанеттой и вселила почтительное отношение к пожилой даме в собственных дочерей. Особую близость Екатерина чувствовала к Анне д’Эсте, быть может, потому, что у них были сходные корни. Родившись, как и Екатерина, от матери-француженки и отца-итальянца, Анна провела детские годы в Италии. Когда Анна долго не появлялась при дворе, Екатерина обычно спрашивала ее о новостях, «которые вы не можете послать никому, кто любит вас больше, чем я». В некоторых письмах Екатерины сквозит потребность видеть Анну, острая тоска по ней. Конечно, сложно понять, насколько политические соображения поддерживали дружбу между Екатериной и женщинами де Гизов. Те, конечно, осознавали выгоду хороших отношений с королевой Генриха II. Однако, что бы их ни объединяло, это не было формальными любезностями. Переписка дышит настоящей нежностью[201].

К тому же Екатерина, вероятно, перенимала что-то у женщин де Гизов. В Марии де Гиз она видела образец терпения, стойкости и самоотверженного материнства, пример женщины, желавшей отстоять власть ради своего ребенка – впоследствии Екатерина сама окажется в такой ситуации. Она не могла не обратить внимания, насколько восторженно де Гизы относятся к маленькой Марии, каким вниманием тетки и дядья из де Гизов окружают девочку, подчеркивая, что они «совершенно довольны ею»[202]. Сильные чувства де Гизов друг к другу вызывали восхищение. Екатерина будет стараться развивать такие же узы любви и преданности между собственными детьми.

Возможно, привязанность Екатерины к женщинам Гизов повлияла на ее собственную доброту к Марии. Екатерина проявляла свою нежность в спокойных формах, заказывая портреты Марии и часами оставаясь у ее кровати, когда маленькая девочка болела. Она проводила дни, обучая Марию и свою дочь Елизавету вышиванию, плетению тонких паутинок шелкового и филейного кружева – опыт рукоделия Екатерина приобрела еще девочкой в монастыре Мурате. В письмах голос Екатерины становится нежнее, когда она пишет о Марии. Вероятно, Екатерина видела в маленькой королеве вклад в собственное будущее. С момента рождения дочерей Екатерина понимала, что в один прекрасный день они покинут ее. Однако, если все пойдет, как запланировано, Мария останется при французском дворе невесткой Екатерины: как однажды Екатерина сказала Марии де Гиз, Мария станет ее утешением в старости. Даже Антуанетта заметила, что Екатерина часто держит Марию возле себя[203].

Тем не менее, чувства Екатерины могли иметь более сложную природу. Годы спустя она будет испытывать к Марии неприязнь по причинам как политическим, так и личным. Интересно, не заронили ли семена этой антипатии еще детские годы Марии. Несмотря на свою красоту, Мария некоторым образом нарушала деликатную структуру, которую Екатерина за годы создала при дворе и в королевской детской. Было сложно не заметить, как Мария наслаждается всеобщим вниманием и помогает подниматься звезде де Гизов, как она затмевает всех детей французского короля. Даже дофин, несмотря на высоту его статуса, оказался в ее тени. На год младше Марии, невысокий и болезненный, принц бледнел в сравнении с великолепной Марией.

Не исключено, что Мария проявляла некоторую заносчивость. По крайней мере однажды произошло событие, выходящее за рамки нормы. Мария была уже подростком. Ее французская гувернантка спровоцировала серьезную ссору королевы Екатерины и юной королевы Марии, хотя детали остаются неясными. Историки предполагают, что гувернантка повторила ехидное замечание Марии о происхождении Екатерины Медичи. Если так, то история говорит как о соперничестве за статус и престиж даже среди королев – возможно, особенно среди королев, – так и о завышенной самооценке Марии. То, что случилось между ними, заставило Марию слечь в постель от страха. Екатерина никогда не упоминала об этом эпизоде в своей переписке, однако впоследствии она будет презирать это высокомерие и в Марии, и в Гизах[204].

За годы жизни с Дианой де Пуатье Екатерина научилась скрывать собственные чувства. Ни в одном письме Екатерины нет и намека на упреки в адрес Марии Стюарт. Напротив, де Гизы полагали, что все встало на свое место. Как сформулировал кардинал Лотарингский в письме к своей сестре, Мария «правит королем и королевой»[205].

Вскоре после возвращения Марии де Гиз в Шотландию кардинал Лотарингский взял на себя надзор за обучением племянницы, контролируя все аспекты уроков и воспитания. Теперь, когда она приближалась к подростковому возрасту, ее образование требовало повышенного внимания. Кардинал посещал комнаты Марии по меньшей мере раз в месяц: просматривал ее вещи, расспрашивал слуг, проверял одежду. Потом он обычно посылал отчет Марии де Гиз. Всегда помня о нервах сестры, кардинал старался сообщать только хорошие вести. Однако изредка он все-таки писал и о плохом[206].

В 1553 году, когда Марии исполнилось 11 лет, кардинал исписал несколько страниц в связи с делом особой срочности. Франция снова находилась в состоянии войны с Карлом V. Прежний трепет Генриха II перед лицом имперских войск давно исчез. В этом новом столкновении лютеранские германские правители обратились к Генриху за помощью против жестоких религиозных гонений католика Карла V. Пусть и абсолютно отвергая протестантство, Генрих никогда не упускал возможности ослабить империю. Линия фронта переместилась к германским территориям в районе города Мец.

Однако конфликт толкал французскую казну на грань истощения. Требовалось принять меры экономии. Король Генрих решил закрыть petite cour. Король приказал дофину переезжать в другое помещение под присмотр своих наставников. Что же касается королевских дочерей, восьмилетней Елизаветы и годовалой Клод, королева Екатерина планировала забрать ко двору.

Эта мера была принята для сокращения расходов, но, чтобы сохранить лицо, Екатерина назвала другую причину переезда. В предыдущих поколениях, заявила она, французские принцессы жили собственными домами, потому что их матери умерли. Однако Екатерина хотела сама заботиться о своих дочерях. Это наилучший способ привить им послушание и, как она выразилась, страх – la crainte. Екатерина предполагала, что Мария, королева Шотландии, тоже будет жить при ней.

Кардинал Лотарингский имел на этот счет другое мнение, хотя ему и нравилась философия Екатерины относительно матерей и послушных дочерей. «Мне кажется, что в этом случае она говорит правду», – писал он. Однако по подводу подходящих условий он пришел к другому выводу. «Я думаю, что ты должна поступить так же, – говорил он сестре, – и позволить только себе или тем, кому ты доверяешь, заботиться о своей дочери. Прошу тебя держать это дело в собственных руках, чтобы ты всегда имела над ней наибольшую власть. Хотя, зная ее добродетели, могу тебя заверить, что ты получишь от нее только абсолютное послушание и ничего другого». В качестве решения он предложил предоставить Марии собственный двор и составил список людей, женщин и мужчин, достойных «доверия» Марии де Гиз[207].

Неужели де Гизы не доверяли Екатерине? Разнообразных причин для беспокойства по поводу переезда Марии к королевскому двору было немало. В свои 11 лет Мария быстро созревала. «Едва ли можно относиться к ней как к ребенку, – писала Анна д’Эсте. – Она говорит взрослые вещи и имеет взрослые манеры[208]. Развитость и обаяние Марии привлекали к ней массу поклонников, но в подростковом возрасте эти навыки делали ее уязвимой для хищных взрослых. Как отметит один английский придворный десять лет спустя, она имела склонность много говорить, иногда с поразительным, даже чрезмерным дружелюбием[209]. Возможно, в 11 лет Мария уже научилась кокетству. Французский королевский двор полнился ловкими придворными. Не исключено, что де Гизы чувствовали, что Мария нуждается в защите или, весьма вероятно, в тщательном контроле со стороны.

Однако кардинала больше всего остального заботил статус Марии. Она была коронованной королевой. Пока девочка жила с дофином при petite cour, де Гизы допускали общий двор. Это имело смысл для пятилетней девочки, поскольку Марии нужно было выучить язык и завести друзей, к тому же де Гизы стремились не обидеть короля Генриха. Однако поскольку дофин переезжал в собственный дом, де Гизы стали выбирать варианты, соответствующие статусу Марии. К ним явно не принадлежала жизнь с королевой Екатериной.

Вероятно, этот шаг больше отражал стратегию Гизов, чем их снобизм. Помолвка Марии с наследником престола по-прежнему оставалась лишь неофициальным соглашением. Де Гизы опасались, что, если что-либо понизит статус Марии в глазах короля Генриха – к примеру, общий двор, – это может поставить под удар бракосочетание. Мария уже усвоила некоторые уроки собственной значимости. По словам кардинала, девочка не хотела переезжать ко двору Екатерины. «Поверьте мне, мадам, – писал он Марии, – она уже обладает настолько большим и благородным сердцем, что устроила настоящий спектакль, показывая, как ее раздражает, когда ее так низко ценят. По этой причине она желает избежать надзора за собой как за маленькой».

Было недешево устроить отдельный двор, но уже к концу года Мария была сама себе хозяйкой. Первый вечер в своем новом доме она отпраздновала, пригласив на ужин кардинала. Время пребывания в petite cour осталось позади[210].

Де Гизы фактически послали сигнал французскому королевскому двору и дали Марии еще один урок. Да, королева Екатерина, может быть, любит ее как дочь, но у Марии есть своя мать. Она обязана быть покорной в первую очередь своей родной матери и семье де Гизов. Мария может любить Елизавету и Клод как сестер, но она отличается от дочерей Франции. Она сама королева, обладающая кровью Тюдоров, Стюартов и де Гизов. Она не принадлежит к французским принцессам. Она заслуживает лучшего.

Этот урок Мария помнила всю свою жизнь.