18 августа 1548 года Луи де Брезе взял перо, чтобы написать Марии де Гиз, вдовствующей королеве Шотландии. Преданный слуга вдовы, Брезе только что пережил одну из самых мучительных поездок в своей жизни. Вместе с маленькой подопечной, королевой Шотландии, Брезе отправился в путь из шотландского Думбартона на реке Клайд в порт Роскофф на северном побережье Бретани. Дорога, которая должна была занять неделю, потребовала целых 16 дней. Погода стояла суровая, потоки дождя били по неспокойному Ирландскому морю. Вздымались волны, судно содрогалось, руль трещал. Большинство пассажиров страдало от морской болезни, даже если они лежали неподвижно в надежде легче перенести плохую погоду.

Однако ничего подобного не испытывала Мария. Она «меньше страдала в море, чем вся остальная компания, так что смеялась над остальными», – рассказывал Брезе Марии де Гиз. Маленькая Мария цвела, «какой вы всегда ее видели»; что же касается самого Брезе, то он был несказанно рад наконец вернуться на terra firma – твердую землю. Они сошли на берег 15 августа и направились в близлежащий городок Сен-Поль-де-Леон ожидать прибытия бабушки Марии, герцогини де Гиз[143].

Пятилетняя Мария была королевой Шотландии почти всю свою жизнь. Родившись во дворце Линлитгоу во время ледяной шотландской зимы 8 декабря 1542 года, она увидела свет менее чем за две недели до смерти своего отца Якова V в далеком Фолклендском дворце. Единственное законнорожденное дитя Якова, Мария стала королевой девяти дней от роду.

Следующие пять лет ее мать, Мария де Гиз, сражалась, защищая корону своей дочери от английских монархов. Несмотря на кровное родство шотландских Стюартов с английскими Тюдорами, между двумя королевствами давно не осталось никакой любви, и Генрих VIII Английский упорно стремился привести Шотландию под английское правление. На границе постоянно происходили стычки, и шотландцы опасались настоящего военного вторжения со стороны англичан. Снова и снова шотландцы отбрасывали короля Генриха VIII, но несмотря на то, что они выигрывали большинство сражений, казалось, что они проигрывают рыжему Тюдору войну. В 1513 году Генрих разбил шотландского короля Якова IV в битве при Флоддене. Двадцать семь лет спустя Яков V умер, подавленный и разгромленный, после того как английская армия Генриха нанесла поражение шотландским войскам в сражении при Солуэй-Мосс. В стране появилась маленькая королева Мария, но Генрих VIII был полон решимости покорить и ее тоже[144].

Поскольку королева была девочкой, Генрих VIII обратился к мягкой тактике. Вместо того, чтобы посылать свои армии в рейды за границу Шотландии, он предложил помолвку между Марией и собственным сыном, наследником престола Эдуардом в обмен на вечный мир между королевствами. Его целью, однако, оставалось овладение Шотландией. Король Генрих планировал воспитывать маленькую Марию при английском дворе, чтобы подготовить ее к будущей роли королевы Эдуарда. Посредством незыблемого обладания такой супругой Эдуард получил бы шотландское королевство.

Шотландцы разгадали его коварный прием. Поначалу они подписали Гринвичский договор, согласившись на условия короля Генриха, но вскоре разорвали это соглашение. Генрих VIII в ярости снова начал военные действия, и на этот раз приказал своим генералам не проявлять ни капли милосердия. Последовали изнасилования, грабежи и разорение. Английские солдаты сожгли дотла все деревни вокруг Эдинбурга[145]. Цель Генриха VIII оставалась прежней: резня должна была стать наказанием шотландцев, но кроме того он рассчитывал за счет смертельного страха заставить их передать ему маленькую королеву.

Историки называют эти опасные годы «грубыми ухаживаниями» – и действительно это был самый жестокий из возможных способ обольщения. После смерти Генриха VIII в 1547 году кровавую расправу продолжил его сын, протестантский король-мальчик Эдуард VI. Истовая католичка Мария де Гиз не могла даже помыслить о передаче своей дочери в руки протестантов, как и не могла себе представить, что Мария отдаст корону англичанам. Когда зимой 1548 года английские армии стали приближаться к Эдинбургу, Мария де Гиз начала продумывать план спасения Марии из Шотландии.

Она полагалась на Францию. Поддерживаемый общей ненавистью к англичанам, «Старый союз» между Шотландией и Францией сохранялся поколениями[146]. Мария де Гиз вышла замуж за Якова V в знак признания этой дружбы; теперь она попросила короля Генриха II Французского защитить ее дочь. Условия, предложенные французами, были поразительно похожи на те, что ставили англичане: в обмен на военную помощь против короля Эдуарда Мария будет воспитываться при французском дворе, а со временем выйдет замуж за сына и наследника Генриха II дофина Франциска.

Ясно, что Генрих II Французский вел собственные насильственные ухаживания. Тем не менее, его условия удовлетворили Марию де Гиз. Французы, по крайней мере, были католиками. К тому же, в отличие от англичан, французы пообещали уважать верховную власть маленькой Марии: дитя должно было сохранить суверенную корону. И наконец, Франция была родным домом Марии де Гиз. Она знала, что ее родители присмотрят за Марией. Более чем любому политическому альянсу Мария де Гиз доверяла своей семье.

Она подписала соглашение с Францией. 31 июля Мария поднялась на борт судна в сопровождении Луи де Брезе, ее шотландских нянек и гувернантки, группы шотландских придворных и стайки подружек, готовых бросить вызов бурным морям. Они направлялись к порту Роскофф в Бретани.

В Сен-Поль-де-Леоне Мария играла с друзьями, пока няни утепляли ее от холодного ветерка, обычного для Бретани. В свои пять лет Мария ни слова не знала по-французски. Хотя ее мать и привезла в Шотландию французские вкусы, Мария жила на попечении шотландских нянек и говорила только на их языке.

Шотландия в ее воспоминаниях была страной беспорядков, бесконечной езды по лесистым низменностям и скалистым нагорьям. Предыдущие месяцы она провела, отчаянно убегая от грабителей-англичан. Сначала ехала из замка Стирлинг на остров Инчмахоум на озере Ментейт, потом обратно в Стирлинг, затем в замок Думбартон на западном побережье.

Теперь она была в безопасности. Французские родственники несколько недель готовились к ее приезду, и больше всех – бабушка Марии, Антуанетта де Бурбон, герцогиня де Гиз. Никто лучше Антуанетты не понимал, чего стоило ее дочери отослать маленькую Марию. «Я сочувствую боли, которую ты, должно быть, испытывала во время ее путешествия, – писала Антуанетта Марии, – до того, как узнала о том, что она благополучно высадилась на берег. И тому, что ты, конечно, чувствовала, когда она уезжала»[147].

Антуанетта подписала письмо, запечатала и отправила в Шотландию. Там ждала Мария де Гиз, до сих пор не имевшая сведений, пережила ли ее дочь поездку, добралась ли она наконец до безопасной гавани.

Де Гизы были сплоченным кланом. Целеустремленные и абсолютно преданные друг другу, они со временем станут одним из самых влиятельных семейств Европы. Однако в первой половине XVI века во Франции их все еще считали новой семьей. Родоначальник семейства Клод де Гиз был вторым сыном герцога Лотарингского Рене. Разделяя язык и многие традиции со своим галльским соседом, Лотарингия формально являлась самостоятельным герцогством за пределами французского королевства. Это придавало де Гизам определенное своеобразие и статус. Когда они приезжали во Францию, им оказывали почести как иностранным принцам.

Герцог Рене наделил сыновей здоровым взглядом на их значимость, уважением к матери и сильным чувством династии. Хороший рассказчик, он любил превозносить грозную семейную родословную, простиравшуюся до знаменитого средневекового крестоносца Годфруа де Бульона, человека большого благочестия, которое в 1099 году (Рене нравилось повествовать об этом) принесло ему Иерусалимское королевство. По словам Рене, с тех пор Господь благословил Лотарингский дом. Как человек целеустремленный, Рене тщательно строил карьеры обоих своих сыновей, стремясь вписать наследие семьи в самые высшие слои европейской политики. Старшему сыну Антуану Рене завещал герцогство Лотарингия. Клоду, второму сыну, он отписал все свои земельные владения во Франции. Когда Клоду исполнилось девять лет, Рене отправил мальчика за границу, чтобы он осваивался во Франции и воспитывался в доме французского аристократа, рассчитывая, что карьера Клода направит судьбы семьи в это великое королевство. Клод хорошо усвоил уроки Рене и унаследовал его целеустремленность. Повзрослев, он принял личный девиз, восходящий к отцовскому: Toute pour une, là et non plus. «Все за одного, и никого иного»[148]. Семья прежде всего.

Как и надеялся его отец, Клод быстро сошелся с будущим королем Франциском I, который нашел достаточно поводов восторгаться принцем из Лотарингии. Было сложно не полюбить Клода. Он был одарен обаянием, атлетизмом, глубоким чувством рыцарской чести и прекрасной внешностью – высокий блондин с голубыми глазами. Впрочем, такая внешность заставляла завистливых соперников говорить, будто он больше похож на немца, чем на француза. Несмотря на иностранное происхождение, молодой человек заслужил доверие Франциска. В течение следующих 20 лет он сражался в Итальянских войнах и героически побеждал, проявлял немалую политическую проницательность на заседаниях Совета. Когда Франциск в 1524 году отправился отвоевывать Милан, он оставил Клода при дворе в помощь своей матери-регенту Луизе Савойской. Возвратившись во Францию после испанского плена, Франциск пожаловал Клода титулом герцога де Гиза в награду за верную службу. Это был исключительный шаг: до тех пор только принцы французской королевской крови – и никакой иной – получали титул герцога.

Когда они еще были подростками, Франциск помог устроить свадьбу Клода с Антуанеттой де Бурбон. Это тоже было шагом вверх для Клода и Лотарингского дома. Пусть она и принадлежала к младшей ветви семьи, Антуанетта, тем не менее, была одной из Бурбонов, принцев крови, ведущих род от средневековых Капетингов – основополагающей династии Франции. Формально Антуанетта превосходила Клода по статусу, и его это смущало: он беспокоился, что ее семья сочтет его статус недостаточно высоким. И все же он был так очарован рыжими волосами и захватывающими речами Антуанетты, что попросил о помощи друга Франциска. Франциск же с готовностью оказал эту услугу. В момент бракосочетания Клоду было 16 лет, а Антуанетте – 17. Антуанетта не просто стала супругой Клода, она полностью вошла в семью Гизов.

Пара поселилась в замке Жуанвилль, средневековой крепости, возвышающейся на скале в горах Шампани недалеко от Лотарингии. Жуанвилль был не единственным дворцом Гизов, однако Антуанетта любила его больше остальных. Ей нравились сказочные башенки, яблоневые сады и великолепные виды из дворца. На горизонте вздымались горы, а из больших окон можно было любоваться извилистыми потоками и перелесками в долине реки Марна. Под крепостными стенами, прижавшись к реке, в тени замка укрывался городок Жуанвилль.

Поскольку Клод часто и надолго задерживался при дворе, Антуанетта сама управляла Жуанвиллем – опытным глазом и ловкой рукой. Как в любом большом доме, повсюду постоянно были люди: гости, арендаторы земель и более сотни слуг. Топот маленьких ножек раздавался в крыле, где расположили детскую. За 20 лет Антуанетта родила 12 детей, выжили 10 из них. Мария де Гиз была старшей, она родилась в 1515 году. Самый младший, Рене, появился на свет в 1536. В Жуанвилле, как в любом загородном поместье, вся провизия была местной. Семья наслаждалась свежим мясом и рыбой, фруктами и овощами из окружающих садов, яйцами, прекрасным деревенским хлебом и вином даже в «постные» дни пятницы и субботы[149].

Как и ее супруг Клод, Антуанетта очень заботилась о своей душе. Набожность сплачивала Гизов, хотя им приходилось принимать реакционный католицизм, что будет отличать семью в конце XVI столетия. Все же они были искренне религиозны. Клод всем сердцем верил в Господа своих предков и римских пап, пылко преследовал лютеран из Лотарингии, совершал скорбные паломничества после таких бедствий, как битва при Павии, пытаясь исправить все ошибки. Что касается Антуанетты, то она была настолько набожна, что установила в главном зале Жуанвилльского замка собственный гроб как напоминание о том, что ждет впереди. Сестра Антуанетты была аббатисой, двое ее сыновей стали кардиналами, а две дочери – аббатисами по примеру тетки. По распоряжению матери Мария де Гиз провела часть детства в монастыре, и если бы приятная внешность Марии не указывала на супружество как более полезный семье путь, Антуанетта, скорее всего, рассмотрела бы церковь как подходящий вариант и для старшей дочери[150].

Помимо религиозного рвения католическая церковь для Гизов представляла собой еще один путь к власти. Многодетная семья весила немало. Церковные должности сводили к минимуму приданое для дочерей и давали регулярный доход сыновьям. Что еще важнее, церковь ослабляла соперничество между братьями: Гизы не страдали от проблемы «вторых сыновей», которая так часто беспокоила аристократические семьи. Более того, церковные бенефиции укрепляли наследие Гизов, оставляя в семье капиталы и имения[151]. Даже Бог в некотором смысле был у Гизов «для семьи». К тому же они были весьма целеустремленной семьей, прагматичной и гордящейся своей родословной. Они стремились подняться как можно выше, и жаждали королевской короны – неважно какой. Их стремление было сильным и общим: де Гизы полагались друг на друга с казавшимся нерушимым чувством преданности.

Бракосочетание Марии де Гиз с Яковом V Шотландским в 1538 году стало результатом именно этой преданности семье. Она вышла за короля Шотландии против собственного желания. В конце 1537 года, когда об этой свадьбе заговорили впервые, Марии было 22 года. Она уже стала вдовой герцога Лонгвильского и матерью маленького сына. Она родила еще одного сына, но младенец умер всего через несколько месяцев после скоропостижной смерти своего отца в июне 1537 года[152]. Предложение о шотландском замужестве пришло, когда не прошло и года: слишком скоро по мнению Марии. Однако Яков V Шотландский просил французскую невесту ради Старого союза, и король Франциск не принял бы ее отказа[153].

В июне 1538 года родственники и друзья собрались в Руане, чтобы попрощаться. Прежде чем подняться на борт судна, направлявшегося в Шотландию, Мария в последний раз поцеловала своего трехлетнего сына Франсуа, нового герцога Лонгвилльского. Едва начав ходить, малыш уже был пэром государства, наделенным церемониальными обязанностями, которые требовали его присутствия при французском дворе. Более того, если бы Франсуа покинул свои Лонгвилльские владения, они стали бы уязвимы для притязаний соперников, а такой угрозы де Гизы допустить не могли. Когда Мария согласилась на шотландский брак, Гизы решили, что ей следует оставить маленького Франсуа здесь.

Антуанетта де Бурбон дала согласие управлять имениями Франсуа и заботиться о мальчике в отсутствие матери. В Жуанвилле будут дети, с кем мог бы играть Франсуа, включая Рене, двухлетнего сына Антуанетты, которого Франсуа прелестно звал «маленький дядя». Будут тетки и дядья, чтобы баловать его, сады, где он сможет резвиться, пони, на которых можно будет кататься. Маленький мальчик будет жить в любви.

Такова была цена женской преданности семье, цена честолюбивых устремлений. «Говорят, [Шотландия] недалеко от моря и даже ближе, если ехать через Англию», – успокаивала Антуанетта Марию[154]. Письма будут доходить быстро. Для Марии, должно быть, это было слабым утешением.

Как многие аристократки, отправленные замуж за границу, Мария де Гиз привезла в свое новое королевство кусочек родного дома. Подобное ожидалось и даже приветствовалось. Король Яков был образованным человеком, ценил хороший стиль, а Шотландия являлась королевством значительно более культурным, чем думали многие французы. Шотландцы произвели весьма серьезное впечатление на Марию де Гиз, когда она приехала в Эдинбург. Король Яков хотел, чтобы Мария подняла статус его двора, привнесла в его королевство элегантность более богатой и стильной Франции. Так что Мария выписывала французское вино, фрукты и художников, даже французских каменщиков для работ в ее шотландских замках в Фолкленде и Стирлинге. Она привезла французских дам и кавалеров, сочетав их браком с шотландскими придворными. Как послушная долгу королева, она прилагала усилия, чтобы выучить шотландский язык, хотя так и не преуспела, найдя некоторые местоимения слишком трудными[155]. Хотя она и была предана своему шотландскому супругу, французский оставался языком и сутью Марии де Гиз.

Письма от Антуанетты тоже служили напоминанием о Франции. Они приходили вместе с сундуками французских вещей, нередко на тех же судах, что везли Марии фрукты и вино. Люди в XVI веке обычно посылали короткие письма. «Я воздержусь от слишком длинного письма к тебе», – обычно писали, если было мало бумаги, или посыльный спешил, или адресат мог заскучать, читая. Однако Антуанетта скучала по Марии, и поэтому не ограничивала себя. Она писала письмо за письмом.

Лихорадки и боли в животе, рождения и крестины, договоры и перемирия, приданое и смерти. В письмах Антуанетты политика легко перетекала в семейные новости и обратно, одно было так же существенно, как и другое. Антуанетта писала, что у младшей сестры Марии лихорадка, у старой гувернантки новый ребенок, владения Лонгвилля управляются хорошо, король Франциск и император достигли соглашения, брат Марии готовится к свадьбе, все собрались вместе в Жуанвилле, чтобы отметить годовщину. «Это, правда, все новости на сегодня», – написала она однажды, когда нечего было говорить, но все равно бралась за перо и бумагу. Она любила писать своей дочери. Единственное, на что она пожаловалась, так это на то, что Мария плохой корреспондент, почти такой же плохой, как муж Антуанетты Клод[156].

В первые годы новой семейной жизни Марии Антуанетта много писала о Франсуа, «потому что я знаю, что для тебя нет ничего интереснее». Мария родила прекрасного ребенка, говорила она, мальчик так быстро растет, что его одежда уже «коротка на три дюйма». В три года Франсуа был болтушкой; в четыре стал зеницей ока дедушки. Нередко мальчик болел – несомненно, чаще, чем хотелось бы слышать Марии. Однако, когда он выздоравливал, мальчик хорошо ел и спал и рос «пухленьким и поэтому очень хорошеньким». При первой возможности Антуанетта пошлет портрет Франсуа. Однажды Антуанетта и Франсуа отправили Марии веревочку длиной в рост мальчика. Она сама могла увидеть, как сильно он вырос[157].

«Nostre petit filz» – так Антуанетта любила называть Франсуа: наш внучек, наш маленький мальчик. Достаточно скоро Франсуа начал отправлять собственные послания Марии. Слишком маленький, чтобы хорошо писать, он в основном диктовал. Его маленькие письма – настоящее чудо. Писавший, таинственный человек из домашних по имени Жан, был преданным слугой; слушая Франсуа, он не менял ни слова. Видно, что писавшая рука – опытная и твердая, это прекрасный почерк взрослого человека. Однако голос принадлежит мальчику.

Ему было о чем рассказать. Еда и игры, сон и молитвы, пони, цыплята, сад, тетушка и Маленький дядя. Были игры и однодневные путешествия. Были праздники и драки. Маленького мальчика во взрослом мире, звуки и ситуации иной раз ставили в тупик. «Desamoyre – я очень грущу о новобрачной, которая спит в спальне рядом с моей, – однажды рассказал он матери. – Она кричала hec hec, а ее муж мучил ее»[158].

Еще был дедушка. Дедушка замечательный. Дедушка брал Франсуа на пикники, и они собирали землянику. Дедушка ходил на рыбалку и давал ему рыбу (к сожалению, съели ее Жан и Жюстина). Дедушка прятался в шкафу, пока тетушка укладывала его в кровать. Дедушка брал его на соколиную охоту, и он поймал двух птиц. «Цапля кричала Qua! Qua! – писал он, – а сокол говорил «Отпусти меня!» Франсуа обожал своего дедушку. «Я держал его палец крепко-крепко, – объяснял он, – и не хотел отпускать, потому что я люблю его, и я его любимчик». Дедушка показал Франсуа, как охотиться, и он хотел рассказать и маме тоже. Соколы взлетают, говорил ей Франсуа, они ловят цапель и хищников, а он сам – «Я ехал на своей маленькой лошадке и кричал «Лети! Лети!»[159]

Мальчик едва сдерживался. Он увлеченно диктовал плохо связанные предложения, перескакивал с одного на другое, не всякий раз было понятно, что он хочет рассказать – разве что самому Франсуа и, может быть, его матери. Он рассказывал, как Маленький дядя иногда дразнит его и угрожает украсть его игрушки; что у него на руках были трещины и «болячки»; как бабушка давала ему вкусный черный хлеб на сон грядущий; что он целый день ел в саду вишни и кормил своих любимых кур. Он рассказывал ей, что легонько целовал тетушку Луизу «так, как обычно целовал вас, мадам королева». Он называл ее «мадам», «мадам королева», и лишь иногда просто «Maman». Он говорил, что скучает по ней. У него было много желаний. Он хотел, чтобы она прислала ему шотландского пони. Он хотел, чтобы она писала чаще. Он хотел маленького братика. Он хотел, чтобы она приехала во Францию повидаться с ним. Он говорил, что она может взять с собой короля Якова, его отчима. Этого он тоже хотел[160].

Писец Жан перечеркивал буквы «t» и ставил точки над буквами «i». Потом он передавал перо мальчику, но в пять лет Франсуа еще не научился правильно обращаться с пером. Он чиркал и пачкал, пока, наконец, не получалось нечто, что считалось подписью.

Умение хорошо писать требовало тренировки, умелой и ловкой руки. Стоило нажать слишком сильно – и появлялись кляксы или ломался кончик пера; слишком слабо – и начинались пропуски, а порой чернила и вовсе не попадали на бумагу. Быстро писали секретари и бабушки, новичкам это было не под силу. Им требовалось больше времени и внимания. Став достаточно большим, чтобы писать самостоятельно, Франсуа то и дело увиливал от этого занятия, хотя иной раз причина действительно была уважительной. «Мадам, – диктовал он в 1543 году, – пожалуйста, не посчитайте странным, что я не пишу сам, бабушка приказала мне не писать, потому что я еще слаб после лихорадки, которая у меня была три недели». «Все говорили, что от лихорадки я вырасту, – объяснял он, – и тогда смогу поехать в Шотландию в ваше распоряжение»[161].

За годы Франсуа отправил множество писем, написанных собственной рукой, и из дома, и от королевского двора, если получал шанс отправиться туда. Он был взволнован поездкой в Фонтенбло в 1546 году на крестины дочери короля Елизаветы. С места, где он стоял с бабушкой и дедушкой, Франсуа видел, как английский посол Томас Чейни поднимал младенца к крестильной купели. Однако мысли мальчика летели к его матери в Шотландию. Когда он нашел бумагу, перо и немного времени в эти праздничные дни, он сразу написал ей. «Уверяю вас, Мадам, я ужасно счастлив из-за этого мирного договора» с Англией, – говорил он, – потому что надеюсь, что он означает, что я смогу увидеть вас». «Новый портрет скоро будет готов, – писал он, – хотя по правде я на нем не очень похож. Художник немного добавил от себя». Мальчик, несомненно, менялся с каждым днем; когда Франсуа последний раз видел свою мать, ему было три года, а в тот день в Фонтенбло уже одиннадцать. «Почти мужчина»[162].

Мария хранила письма из родного дома. Они доставляли ей новости с континента и утешали в мрачные годы в Шотландии. В 1542 году, через четыре года после свадьбы с Яковом V, Мария похоронила еще двух младенцев. Оба мальчика необъяснимо умерли друг за другом в течение нескольких часов, хотя находились в милях друг от друга, в отдельных детских[163]. Затем, всего 18 месяцев спустя, скончался и Яков V.

В XVI веке письма ходили медленно. Маленькие сыновья Марии умерли в апреле 1541 года, но Антуанетта узнала об этом только 22 июля. «Это известие сшибло нас с ног, – написала она в тот же вечер, – но, если такова воля Господа (который имеет власть над всеми нами) забрать их из этого мира и так сделать их счастливыми, надо благодарить Его за это». Когда-нибудь у Марии обязательно будут еще дети. «Со всем терпением ты продолжишь добродетельную жизнь, чтобы радостно жить и в этом мире, и в том, что ждет нас после. Самый надежный путь к Богу лежит через горе и боль; если ты пострадала, то хорошее начало положено». Нередко повторяемая мысль во времена болезней и войн, когда дети умирали так часто: Господь любит тех, кто больше всех страдает.

«Если будет на то Божья воля, – продолжала Антуанетта, – я окажусь рядом, когда ты будешь рожать следующего ребенка, потому что хочу первой прийти на помощь»[164].

Однако Антуанетта не сможет приехать в Шотландию, чтобы присутствовать при рождении Марии, будущей шотландской королевы. Однако она окажется на месте при втором, в каком-то смысле, рождении девочки, когда пятилетняя Мария пересечет Ирландское море и окажется во Франции. Тогда, в эпоху династических браков, матери и дочери зачастую шли удивительно одинаковыми путями. Екатерина Медичи последовала дорогой своей матери. Так и Мария, королева Шотландии, вернулась вместо матери во Францию. Для Антуанетты путешествие ребенка было своеобразным возвращением дочери, шансом Марии найти новую, более безопасную жизнь.

Девочка всех восхитила. Антуанетта сказала о ней: «Самая прелестная и милая девочка, какую я когда-либо видела». Она звала внучку «Nostre petite reyne» – «наша маленькая королева»[165].

Вскоре после знакомства с Марией в Сен-Жермен-ан-Ле Екатерина Медичи тоже написала Марии де Гиз, и ее слова дышали приглушенным состраданием. «Я не могу иметь удовольствие видеть и говорить с вами, чего я бы очень желала, не только ради собственного удовлетворения, но и чтобы увидеть счастье, которое, я знаю, вы должны испытывать, зная, что ваша дочь, королева, так красива, благонравна и добродетельна. Она настоящая радость не только для вас, но и для меня, и для всех, кто ее видит». Екатерина могла себе представить юную Марию рядом с собой на долгие годы. «Мне повезло, что Господь поместил ее на моем пути, – продолжала она, – потому что, думаю, мне будет поддержкой в старости иметь ее рядом с собой. Благодарю Бога за это и молюсь, чтобы Он давал вам столько удачи, сколько вы желаете, во всех делах, как он дал вам в ней»[166]. Екатерина видела, что видели все остальные. Очень красивый ребенок. Настоящее чудо.

Из всех писем, которые хлынули к Марии после приезда дочери во Францию, наверное, самое содержательное пришло от ее собственной матери. Сразу после того, как она оставила крошку Марию в королевской детской, Антуанетта пообещала заботиться о девочке в предстоящие годы, «держать за руку нашу маленькую королеву». Затем на минуту мысли Антуанетты повернулись к самой Марии.

«Ты так мало знала счастья в этом мире, так привыкла к страданиям и тревогам, что я боюсь, ты забыла, что такое удовольствие. Я надеюсь, по крайней мере, что благодаря отьезду твоей дочери, ты сможешь перестать беспокоиться за безопасность этого маленького создания. Если будет на то Божья воля, она найдет здесь почет и всяческую удачу. Больше всего на свете я надеюсь увидеть тебя снова до того, как умру. Ведь если с Божьей помощью дела здесь пойдут хорошо, и все поправится, если волнения прекратятся, и установится мир … тогда в один прекрасный день ты сможешь оставить это место со спокойной совестью так надолго, как захочешь, и приехать сюда, чтобы повидать своих детей и всех тебе близких людей. Все хотят этого, и ты сможешь немного порадовать себя со своими друзьями»[167].

Когда Франция избавит Шотландию от английской угрозы, Мария действительно сможет вернуться. Антуанетта писала с особенной нежностью, с непревзойденным сопереживанием. Когда-то она сама прошла тот же путь, отправив дочь за море, переживая потерю, почти неизбежную для аристократических матерей и дочерей снова и снова.