Во вторник 19 апреля 1558 года Мария, королева Шотландии, протянула свою руку дофину Франциску, стоя перед кардиналом Лотарингским в Большом зале Лувра. Вокруг них собрались король Генрих, королева Екатерина, братья и сестры дофина. Антуанетта де Бурбон, бабушка Марии, тоже была здесь как опекун Марии. При помолвке невеста передавала будущему супругу свое тело и владения. «По собственной свободной воле, при согласии Мадам бабушки, вдовствующей герцогини де Гиз, и представителей трех сословий Шотландии» Мария торжественно признала Франциска «своим господином и супругом, пообещала вступить с ним в брак … перед лицом Святой Церкви»[211]. Наконец после долгих 11 лет обещаний Мария и дофин были официально помолвлены, заключили союз, который ни один смертный не мог нарушить без позволения Церкви. Саму свадьбу назначили на следующее воскресенье.

Марии повезло. В отличие от множества аристократок она выходила замуж за юношу, которого знала почти всю свою жизнь. Франциск по-прежнему высоко ее ценил. «Дофин обожает маленькую королеву Шотландии, – написал венецианский посол еще в 1555 году. – Иногда они обнимаются, любят стоять вдвоем в углу комнаты, отдельно от других, чтобы никто не мог услышать их маленькие секреты»[212].

В апреле 1558 года Марии было 15 лет, Франциску – 14. Как многие девушки, она рано сформировалась, округлившись, как подобает женщине, к 12–13 годам. Сияющая прелесть ее раннего детства расцвела в почти совершенную красоту, по крайней мере, по словам ее многочисленных поклонников. Поэт Иоахим дю Белле сказал, что любой, видевший Марию, вряд ли когда-нибудь узрит нечто более красивое. Великий поэт Пьер де Ронсар писал, что ее глаза подобны самому Купидону: лук туго натянут, стрелы наготове[213].

Они ей льстили, громкость похвал росла с укреплением влияния де Гизов при дворе. Тем не менее, Мария действительно была миловидной и обаятельной, особенно в сравнении с неловким и совсем юным дофином. На одном портрете Мария стоит за плечом дофина, ее открытое лицо и крупные черты намекают на хороший рост. Франциск, напротив, смотрит из рамы совсем мальчишкой, его зрелость еще далеко впереди: круглолицый, с вялым подбородком, нос едва выступает из щек, а щеки гладкие и розовые[214].

Свадьбу устроили быстро. Де Гизы проявляли активность, а король Генрих просто уступал. В последние годы он сомневался, и де Гизы боялись, что он откажется от этой идеи. Как отмечал венецианский посол в 1557 году, французский король считал, что его сын не дорос до супружества, поскольку «все еще очень хрупкого сложения». Вероятно, король Генрих опасался, что дофин пока не сможет консумировать брак[215].

Еще одним препятствием к свадьбе являлся коннетабль Монморанси, не упускавший ни одной возможности помешать возвышению де Гизов при дворе и в государственном Совете. Если де Гизы выступали за войну с Габсбургами – особенно в Италии, надеясь, что герцог де Гиз сумеет выделиться на поле боя, – то Монморанси настаивал на примирении с Испанией. Конфликт в конце концов перешел на личный уровень. Как Лотарингские принцы, де Гизы насмехались над более убогим происхождением Монморанси, сына простого барона. Монморанси, полноценный француз, высмеивал де Гизов как инородцев[216].

Это была старая дворцовая история: конкурирующие группировки сражались за влияние на короля ради наживы и возвышения своих семейств. Коннетабль Монморанси имел одно преимущество над Гизами. Несмотря на молодость де Гизов, их роскошную элегантность и статус, король Генрих благоволил Монморанси. Пусть он совершал стратегические промахи на поле боя, тем не менее, старый солдат олицетворял для Генриха авторитет отца. Пока Монморанси контролировал королевский двор, де Гизам было сложно убедить Генриха прислушиваться к их советам в ущерб мнению коннетабля. При этом Монморанси неутомимо старался не допустить свадьбы Марии.

Однако затем фортуна повернулась в сторону де Гизов.

К концу 1550-х действующие лица и альянсы на театре военных действий изменились. В 1556 году Карл V отрекся от испанского трона в пользу сына, короля Филиппа II (хотя император, обнаружив, что ему сложно удалиться на покой, по-прежнему твердой рукой управлял делами Испании)[217]. Женившись на Марии Тюдор, королеве Англии, Филипп II получил в свое распоряжение и испанские войска, и английские. Снова разгорелась война, Неаполь – долгое время Святой Грааль французских королей – опять оказался в игре. Король Генрих II отправил кардинала Лотарингского на тайные переговоры с папой Павлом IV (уроженцем Неаполя, который сам испытывал глубокую ненависть к испанским колонизаторам), а герцога де Гиза и французские полки – в Италию. Однако даже герцог де Гиз старался тактически обойти испанского герцога Альбу. Война шла весьма неторопливо[218].

В июле 1557 года английские и испанские войска – примерно 40 000 человек под командованием габсбургского герцога Савойи – сосредоточились вдоль северной границы Франции с Фландрией напротив Пикардии, провинции точно на север от Парижа. В следующем месяце по команде Филиппа II герцог Савойи повернул свои армии в направлении пикардийского городка Сен-Кантен.

Монморанси руководил французской обороной, но, сильно уступая в численности и страдая от дезорганизации, он быстро потерял город. Сражение обернулось катастрофой. По меньшей мере, 2500 французских солдат погибли, 7000 человек оказалось в плену, включая лучших французских командиров и самого Монморанси. Гонцы поспешили в замок Компьень в 40 милях к югу и доставили известие французскому королю через несколько часов после поражения. Поскольку Париж находился всего в сотне миль на юг от Сен-Кантена, столица внезапно оказалась уязвимой для удара противника. Королевский двор охватила паника. «У меня ужасные новости, – писала Мария Стюарт Антуанетте де Бурбон, которая в этот момент была в Жуанвилле. – Сен-Кантен пал, и я не знаю, как мы смягчим Божий гнев, который Он нам выказывает каждый день самым страшным образом»[219].

Падение Сен-Кантена, казалось, повторяло сокрушительное поражение при Павии 30 лет назад, в результате которого Генрих оказался в испанском плену. Только теперь пленником Испании стал воспитатель Генриха, Монморанси.

Однако Гизам сдача Сен-Кантена дала великолепный шанс. Быстро перегруппировавшись, король Генрих решил, что лишь возвращение Кале, по-прежнему находящегося в руках англичан, может восстановить честь Франции. Возглавить наступление он поручил герцогу де Гизу. Братья Гизы приступили к работе зимой 1557 года: герцог де Гиз разрабатывал стратегию, а кардинал Лотарингский для оплаты расходов кампании выжимал последние копейки из налогоплательщиков и кредиторов. 1 января герцог де Гиз пошел в атаку, и 8 января Кале перешел в руки французов. Это была потрясающая победа. Впервые со времен Столетней войны Кале принадлежал Франции. Мария Тюдор и Филипп II, правители Англии, были унижены; одним ударом герцог де Гиз взял верх над двумя врагами французов.

Не лучшее ли время для Гизов, чтобы настоять на свадьбе своей племянницы с дофином? Наслаждаясь победой, король Генрих согласился. Свадьбу назначили на апрель, всего через несколько месяцев. Однако венецианский посланник усмотрел другую причину такой спешки. «Скорой свадьбой, – писал он дожу секретным кодом, – родственники королевы Шотландии «хотят обезопасить себя от других брачных союзов, которые могут быть предложены Его Христианнейшему Величеству при переговорах о мире, тогда как само установление силы [де Гизов] зависит от этой [свадьбы]; именно по сей причине коннетабль всеми средствами своей власти постоянно стремился ей воспрепятствовать»[220].

Всего за несколько дней до официальной помолвки Марии де Гизы преподнесли королю Генриху подарок. Во дворце Фонтенбло 4 апреля под пристальным взглядом Генриха, дофина и де Гизов Мария окунула перо в чернила и старательно написала свое имя на трех документах.

Первый даровал королю Генриху и его наследникам королевство Шотландии вместе с правами Марии на корону Англии, если она умрет, «не оставив собственных наследников».

Второй согласовал выплату Шотландией долга Франции. По формулировкам было понятно, что без защиты Франции Шотландии «грозило бы полное уничтожение». В знак благодарности Мария передавала французам доходы шотландской короны, пока Шотландия не выплатит весь долг – примерно миллион золотых монет.

Самый краткий из всех, третий документ гарантировал, что подношения Марии Франции будут превосходить по важности любые попытки парламента Шотландии обойти ее данные Богом «право и свободу». Как «истинная королева» Шотландии она имеет право распоряжаться своим королевством, как считает нужным[221]. Другими словами, используя понятие абсолютной власти монарха, этот документ исключал шотландских подданных и шотландский закон из каких-либо обсуждений будущего Шотландии.

Мария подписала эти три документа тайно, ни один шотландец не присутствовал при этом. Засвидетельствованные, подписанные и нотариально заверенные французскими секретарями короны и хранителем печати, эти документы обязывали. На последнем документе дофин Франсуа поставил собственную подпись. В сущности король Генрих обеспечил зависимость Шотландии от Франции. Он также гарантировал наследование шотландского трона потомками династии Валуа. Дофин станет королем Шотландии, а если Мария умрет бездетной, корона перейдет к потомкам Франциска от другой жены[222].

Невозможно быть уверенным, насколько ясно Мария осознавала смысл документов, которые подписывала. С раннего детства Марию учили следовать наставлениям Гизов. Во время ее малолетства установился определенный порядок действий: она играет роль королевы, а де Гизы за нее думают. Этот порядок сохранился и после 1554 года, когда Мария в 13 лет объявила о своем совершеннолетии как королевы, а ее мать стала регентом на время, пока она живет во Франции. Мария посылала матери отдельные листы бумаги, украшенные только ее подписью: «Четырнадцать пустых с подписью «Мария», пятнадцать с подписью «Ваша Мария» и еще шесть с подписью «Ваша добрая сестра Мария» – последние специально для переписки с другими монархами[223]. Таким образом, мать могла вести государственные и дипломатические дела от ее имени[224].

Однако документы, которые она подписала в апреле 1558 года, выглядели так, будто Мария принимала решения по собственной свободной воле. Советуясь с друзьями и родственниками, она лишь выражала признательность королю Генриху за десятилетие щедрости, которой он одаривал ее «в детстве и юности» за собственный счет. Нет сомнений, что де Гизы представляли дело именно так. Возможно, будучи воспитанной как француженка, Мария считала, что Шотландия уже принадлежит Франции. Как бы то ни было, со дня помолвки Мария начала называть дофина «королем шотландцев»[225].

Де Гизы стремились обеспечить себе расположение короля Генриха в будущем и сделать так, чтобы он оказался у них в долгу. Они относились к Шотландии, независимому королевству, как к части приданого Марии. Тем не менее, Гизы предусмотрели лазейку. По условиям первого документа, корона Шотландии перейдет к королю Генриху и его наследникам в только в том случае, если у Марии не будет своих детей. Каковы были шансы на такое развитие событий? Плодовитость женщин из рода Гизов почти вошла в легенду. Антуанетта де Бурбон родила двенадцать детей; мать самой Марии – четверых. Пятнадцатилетняя Мария, конечно, подарит наследника, который соединит короны Шотландии и Франции. Требовалась только свадьба, чтобы начать трудиться над зачатием будущего короля[226].

Связав себя обязательством идти дальше по этому пути, король Генрих решил, что свадьба Марии будет роскошной, чтобы поразить иностранных послов и прекратить дипломатические толки по поводу Сен-Кантена. В течение недель Париж гудел от предвкушения. Король назначил герцога де Гиза церемонимейстером. Этот пост прежде занимал коннетабль Монморанси, но он все еще оставался в испанской тюрьме. Дотошный герцог вникал в каждую деталь, вплоть до последнего стежка вышивки и каждого серебряного блюда.

На невесте было потрясающее платье, «белое, как лилия», которое сияло на солнце. Это нарушало традицию – во Франции белый был цветом траура, – но, наверное, Мария знала, какой цвет ей больше идет, и никогда не отказывалась ни от чего, что могло привлечь внимание[227]. С плеч невесты струилась бархатная мантия алого цвета – цвета королевского достоинства. В короне Марии сияли драгоценные камни, включая огромный рубин, известный под названием «Неаполитанское яйцо», один из наиболее высоко ценимых камней французских коронных драгоценностей.

Сразу после рассвета 24 апреля люди начали собираться вдоль дорог на острове Ситэ, в сердце столицы. В десять часов утра под огромным балдахином из небесно-голубого шелка свадебная процессия двинулась по деревянной галерее из дворца архиепископа Парижа в соседний собор Нотр-Дам. Чтобы вместить как можно больше зрителей, церемония происходила на открытом воздухе, на большом помосте, специально для такого случая сооруженном перед собором. Над площадью трижды разнеслись звуки множества духовых инструментов, скрипок и альтов. «Восхитительно!» – провозгласил хронист, нанятый, чтобы описать зрелища и звуки этого дня[228].

Когда невеста и жених подошли к собору, герцог де Гиз начал неистово махать своим маршальским жезлом, приказывая герольдам раздвинуть толпы людей. По окончании свадебных благословений Франциск и Мария с белым шлейфом вступили в собор. Началась свадебная месса. Через секунду герольды закричали «Largesse!» («Милостыня!»), и на собравшихся посыпался дождь из золотых и серебряных монет. Все завопили от восторга и бросились хватать что могли. В бурном натиске несколько человек потеряли сознание, многие потеряли свои плащи, а шляпы оказались под ногами[229].

Утром того дня Мария написала восторженное письмо Марии де Гиз. Ни единая мысль о правописании не замедляла ее стремительное перо, слова плясали от волнения. Дядья проявили всяческую заботу, король осыпал ее подарками. Однако больше остального ее тронула щедрость королевы Екатерины. Что же подарила ей Екатерина? Существенная часть письма Марии утеряна, но впоследствии Брантом писал о длинной нитке крупных жемчужин, которой Мария будет очень дорожить в течение многих лет – наверное, именно эти жемчужины папа Климент привез из Италии 25 лет назад как часть собственного приданого Екатерины[230].

«Думаю, я счастливейшая женщина в мире», – изливала чувства Мария своей матери. В письме есть какое-то противоречие, будто Мария не могла вполне осознать, какую победу для Гизов означала ее свадьба. Она писала как подросток, какой она и была, сходя с ума от счастья, блаженно не ведая, что для клана Гизов этот день был сладким завершением бесконечных лет ожидания ее помолвки. Однако не исключено, что она все прекрасно понимала, и именно ее гордость как члена семьи Гизов заставляла руку дрожать и плясать по странице[231].

После венчания состоялся свадебный обед и бал, затем празднества и танцы, представления и маски. Гостям показали роскошный спектакль с шестью механическими кораблями, у руля которых стояли настоящие моряки. Символизм был абсолютно прозрачен. Франко-британская империя короля Генриха начинается с завоевания французами Британии «без убийств и войны». Получив Марию, королеву Шотландии, дофин поведет шотландские войска против английского врага. Через Марию даже английский трон в один прекрасный день перейдет в руки Франции. Больше чем любой корабль, сделанный из дерева и папье-маше, сама Мария, телом и короной, являлась боевым кораблем империи[232].

В то весеннее воскресенье от Марии не отходила ее маленькая «сестра», принцесса Елизавета Валуа. Ей только что исполнилось двенадцать лет. Вечером Елизавета делила с Марией всеобщее внимание, когда шлейфы их платьев летали по паркету – две юные девушки возглавляли первый танец. Мария оставила волосы распущенными и не надела корону; еще днем она настояла на том, чтобы корону сняли, жалуясь, что «сверкающая жемчугом, бриллиантами, рубинами, сапфирами и изумрудами» корона слишком тяжела. На свадебном банкете Елизавета сидела на почетном месте, всего через два кресла слева от Марии за большим мраморным столом. Выглядывая из-за головы шестилетнего брата Карла, Елизавета легко могла любоваться своей подругой, новой dauphine. Французы называли Марию «королева-дофина», будущая королева-консорт Франции[233].

Впоследствии Брантом скажет о Елизавете Валуа, что «в детские годы эта принцесса подавала большие надежды. «Она выделялась, – писал биограф в XIX веке, – даже в сравнении с привлекательной и многогранной Марией Стюарт»[234]. Мы не знаем, как было на самом деле. В XVI столетии описания женщин королевской семьи обычно делали либо страстные верноподданные, либо фанатичные ненавистники, а Брантом, чьи сообщения предоставили так много информации для ученых последующих лет, особенно любил Елизавету. Свадьба Марии стала и ее дебютом: до того принцесса редко появлялась на публике. Екатерина сурово охраняла Елизавету, девочка вращалась в очень ограниченном кругу даже после того, как стала жить с матерью при королевском дворе. Только избранные фрейлины и доверенные друзья хорошо знали девочку. Екатерина считала, что понимает свою дочь лучше всех остальных.

Маленького роста в детские годы, как и сама Екатерина, Елизавета, вероятно, была менее крепкой. В письмах д’Юмьеров обсуждается обычный набор детских проблем, одни вызывают больше беспокойства, чем другие: в два года Елизавета болела корью; Елизавету рано отняли от груди, когда заболела ее кормилица; Елизавета страдала, когда у нее резались зубки, опухали щечки. Тем не менее, она не могла быть особенно слабой. Девочка пережила опасности детства эпохи Возрождения и росла под защитой строгой, но любящей матери, которая заботилась о малейших деталях жизни и лелеяла своих дочерей.

Незадолго до 13-го дня рождения Елизаветы Франсуа Клуэ снова нарисовал ее портрет, выделяя миндалевидные глаза и полные губы. Она очень похожа на своих братьев в изображении Клуэ, черты ее лица смягчают длинные серьги и завитки волос надо лбом. Кожа лица ровная, не поврежденная подростковыми дефектами, хотя Клуэ вряд ли позволил бы себе испортить кожу королевского отпрыска на портрете. Тем не менее, Елизавета с курносым носиком и круглыми щечками выглядит совсем юной[235].

Когда весной 1559 года начались приготовления к ее собственной свадьбе, вскоре после того, как Клуэ закончил этот портрет, Елизавета еще была ребенком.

В культуре, озабоченной чинами, различия в статусе между сестрами ненамного отличались от таковых же между братьями. Старшая дочь короля ценилась выше младшей и использовалась в соответствии с этим обстоятельством. Когда в начале XVI века первый английский король из династии Тюдоров Генрих VII добивался руки испанской невесты для старшего сына, королева Изабелла Кастильская и король Фердинанд Арагонский отправили в Англию свою младшую дочь Екатерину. Их выбор говорит о многом: испанские монархи были согласны заключить союз с Англией, однако Тюдоры были слишком новой и непроверенной династией, чтобы рисковать старшей дочерью, имевшей большую ценность на брачном рынке.

Какие надежды и ожидания испытывала дитя Елизавета по поводу своего брака? В 1551 году, когда ей было пять лет, Елизавету обещали мальчику-королю Англии, Эдуарду VI, сыну Генриха VIII, по договору, который временно объединил французов и англичан против империи Габсбургов. Однако Эдуард умер после изнурительной болезни в 1553 году, когда Елизавета еще не достигла брачного возраста. Затем король Генрих II и королева Екатерина держали ее в запасе. Младшая сестра Елизаветы Клод первой, в возрасте 11 лет, вышла замуж за герцога Лотарингского в январе 1559 года. «Моя дочь Елизавета такова, что простое герцогство недостойно ее, – говорят, съязвил король Генрих, объясняя, почему он пропустил Елизавету. – Ей нужно королевство»[236].

Достаточно скоро это королевство появилось. Брак Елизаветы Валуа стал завершающим условием мирного договора, заключенного между Францией и Испанией в апреле 1559 года. Он известен под названием Като-Камбрезийский мир. Король Генрих наконец решил раз и навсегда закончить Итальянские войны.

Генрих жаждал мира. Он скучал по своему другу Монморанси, который все еще томился в испанском плену. Итальянские войны тянулись несколько поколений, истощая королевскую казну и сокращая количество французских подданных. К тому же, Генрих все больше чувствовал необходимость сосредоточиться на внутренних делах. Во Франции распространялась ересь.

Репрессивные меры, которые король принял в начале своего правления, оказались неэффективными. Протестантские взгляды из университетов проникли в судебные органы, даже в сам Парижский парламент. Имея в своем составе умеренных судей и адвокатов, многие суды не желали наказывать реформаторов, опасаясь, что подавление только усугубит проблему ереси и стимулирует мятежи. Генрих считал, что суды слишком снисходительны, и подозревал, что многие юристы сами еретики.

Теперь Генрих установил более суровые правила. Он учредил специальные трибуналы для борьбы с еретиками, отделенные от судов и облеченные особыми полномочиями, ввел программы для искоренения ереси среди юристов. Он потребовал ввести Инквизицию, хотя многие судьи уклонялись от таких драконовских мер. В июле 1557 года ему удалось продавить самый жестокий закон своего времени: Компьеньский эдикт устанавливал смертную казнь для всех «сакраментариев», то есть тех, кто отрицал реальное присутствие Христа на мессе. Смертная казнь также предусматривалась за участие в незаконных религиозных собраниях; за незаконную проповедь, частную или публичную; за осквернение церковных таинств, изображений святых, благословенной Девы Марии и святых; за связи с Женевой и поездки в этот богохульный город; а также для всех, кто хранил или продавал еретические книги.

Новый закон сознательно сделали расплывчатым. Как можно узнать, если некто проповедовал при закрытых дверях? Что является незаконным собранием? Каким образом можно установить, что книга еретическая? Обвинения можно было предъявлять без ограничений, но именно к этому и стремился Генрих. Он хотел судебных процессов; даже больше, он хотел осуждений. Новый эдикт позволял наказывать нарушения «оружием, как и правосудием». По собственному желанию Генрих мог применять оружие против своих подданных[237].

Однако ересь все равно продолжала распространяться. На парижских улицах происходили драки. Католики убивали протестантов. Протестанты в ответ нападали на католиков. Что было для католиков еще хуже, протестанты грабили церкви, разрушали реликвии и оскверняли изображения святых. Прокатолические власти вскоре доложили королю, что не только простые люди проникаются ересью, к ним присоединяется и знать – пугающее развитие событий. В сентябре 1557 года, когда в королевстве нарастала тревога после бедствия в Сен-Кантене, королевские власти напали на дом в Латинском квартале Парижа, куда множество людей пришла на молитвенное собрание. Среди сотни арестованных нашлись две знатных дамы из круга Екатерины Медичи. Ересь, как оказалось, добралась до королевского двора.

Генриху не нравилась идея подвергать гонениям аристократов. Однако пока он медлил, ряды знатных новообращенных ширились, и французские протестанты становились смелее[238].

Тем временем, пока в Париже нарастало напряжение, в городке Като-Камбрези на границе Франции с испанской Фландрией начались мирные переговоры. Как и Генрих II, Филипп II был готов объявить перемирие. Его отец Карл V, фактически правивший даже после отречения от престола, в сентябре умер. Устав от войны отца, Филипп не постеснялся вести переговоры на своих условиях.

Генрих II не испытывал к Филиппу II той же враждебности, как к Карлу V. К тому же отношения между королями изменились после смерти Марии Тюдор. Пока Мария Тюдор была жива, Генрих опасался, что у них с Филиппом родится ребенок, который вытеснит Марию Стюарт из списка претендентов на английский престол. Однако в ноябре 1558 года Мария умерла бездетной, и эти опасения отпали. Генрих действительно искал мира.

Он отдал почти все. Заключив Като-Камбрезийский мир, Генрих отказался от притязаний на Милан и Неаполь, признал права Филиппа на эти территории и обещал вернуть бургундские земли, за которые Валуа и Габсбурги спорили с XV века.

Он также урегулировал дела с Англией. Поскольку Филипп II вел значительную часть последней войны в супружестве с Марией Тюдор, используя английские войска и финансы в дополнение к ресурсам Габсбургов, вторая часть Като-Камбрезийского соглашения оговаривала условия мира с новой королевой Англии Елизаветой Тюдор. Стремясь исправить ошибки сестры, Елизавета желала вернуть Кале. Генрих сошелся с ней на полдороге: французы будут владеть Кале восемь лет, затем либо возвращают город Англии, либо выплачивают солидную сумму[239].

Де Гизы были в ярости; несколькими подписями король отдал все, что они завоевали для французской короны кровью, потом и дипломатией. Особенную боль вызывали уступка Неаполя и обещание вернуть Кале. Это представлялось предательством и королевства, и семьи, поскольку де Гизы породнились с Генрихом через брак Марии.

Однако Генрих решительно настроился обезопасить свои границы и пополнить государственную казну. А самым важным было то, что Монморанси вернется домой. Когда Генрих наконец снова увидел старого коннетабля, король так расчувствовался, что едва мог говорить. «Мое сердце сжалось так крепко, что невозможно было найти слов, – объяснил он позже Монморанси в письме. – Прошу вас помнить, что вы – человек, которого в этом мире я люблю больше всех, и по этой причине не знаю, что еще могу вам дать. Поскольку мое сердце принадлежит вам, думаю, вы понимаете, что не пожалею ничего, чем владею, ничего, что в моей власти, за счастье видеть вас снова»[240].

Итальянские войны завершились. Теперь встала задача подумать о торжествах, включая двойную королевскую свадьбу. Чтобы скрепить мир, король Генрих предложил брак своей сестры Маргариты с двоюродным братом Филиппа из рода Габсбургов, герцогом Савойским. Елизавета, старшая дочь короля Генриха и королевы Екатерины, должна была стать супругой испанского принца.

Однако… какого из принцев? В течение нескольких месяцев этот вопрос оставался открытым. Сначала Филипп предложил на эту роль своего сына и престолонаследника Карлоса. Дон Карлос родился в 1545 году, и осенью 1558 года, когда впервые начались мирные переговоры, ему было 13 лет, как и Елизавете Валуа. Однако в марте 1559 года испанский король внес изменения в условия договора.

После смерти Марии Тюдор Филипп предлагал свою руку ее младшей сестре, новой королеве Англии Елизавете Тюдор, рассчитывая сохранить в силе англо-испанский альянс. Однако, когда королева Елизавета отвергла его предложение, Филипп поменял курс. Убрав имя сына из мирных переговоров с Францией, Филипп предложил в качестве жениха Елизаветы Валуа самого себя. На бракосочетание, назначенное на июнь в Париже, Филипп решил прислать представителем высокопоставленного генерала, хорошо известного своим благородным происхождением и надменностью герцога Альбу. В Париже Альба также присягнет условиям мирного договора.

Король Генрих огорчился: он рассчитывал лично встретиться с Филиппом. Однако французский король стремился к миру, и 3 апреля 1559 года представители Франции, Испании и Англии в Като-Камбрези подписали договор. Это событие состоялось на следующий день после 13-го дня рождения Елизаветы Валуа. Филиппу II было почти 32 года. Елизавета должна была стать его третьей женой.

Ни один из документов XVI века не отмечает ни волнения, ни опасений Елизаветы при приближении дня ее свадьбы. Несколько месяцев она считала, что выйдет замуж за принца Карлоса; вероятно, тревожно было узнать, что вместо Карлоса ее супругом станет его отец. Однако это было исключительной честью. Пусть и многолетний враг Франции, Испания являлась достойным соперником, грозной военной силой и растущей империей. Испания демонстрировала верность старым католическим обычаям, а набожность Филиппа II вошла в легенду. В XV веке, в правление Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, папа римский поименовал испанских короля и королеву «Los reyes católicos» – Католическими монархами – в честь изгнания иудеев и мусульман с Пиренейского полуострова. Елизавета Валуа получала невероятно почетный титул «Католической королевы» и становилась самой высокопоставленной женщиной в Испании[241].

Сначала, однако, требовалось уладить многочисленные детали. До церемонии оставались считаные дни, а французские государственные секретари еще продолжали составлять списки обширного приданого Елизаветы и описывать арсенал ее личного приданого. Она отправлялась в Испанию с множеством платьев искусной работы, сшитых из роскошных тканей, выбранных самой Екатериной. В личное приданое Елизаветы входили рулоны шелка, тафты и атласа, мотки кружев, бархатный плюш для отделки, подзоры для кровати, ярды тонкого полотна для сорочек и нижнего белья, скатерти и простыни, нижние юбки и верхняя одежда, меха и перья. Елизавета везла с собой шкатулки с драгоценностями, горы посуды для ее стола, массу мебели и музыкальных инструментов, верховых лошадей и пони для прогулок верхом. Конечно, она брала с собой и людей – сотни французских придворных и слуг. Французские секретари перечислили каждый предмет, и испанские послы удивлялись, каким образом они собираются везти вещи новой королевы по извилистым горным дорогам в Испанию. Но по крайней мере до границы все расходы брал на себя Генрих.

Кроме того, король Генрих и королева Екатерина согласились выделить дочери 4000 экю: одну треть выплатить после консумации брака, вторую треть в первую годовщину ее свадьбы, а последнюю – шесть месяцев спустя. В случае смерти Филиппа (было важно подготовиться) Елизавета немедленно возвращалась во Францию вместе с французскими слугами, мебелью, одеждой и драгоценностями, которые она привезла с собой в Испанию. Получалось, что Елизавету давали взаймы на время жизни Филиппа в качестве наилучшего пункта в списке французских трофеев. На самом деле, приехав в Париж, герцог Альба объявил, что из всех сокровищ, которые он видел в Лувре, Елизавета – «наилучший образец»[242].

На официальной церемонии обручения Елизавета сидела рядом с родителями в апартаментах королевы Екатерины, пока нотариусы вслух зачитывали брачный контракт. Они оговорили, что Елизавета выйдет замуж за Филиппа «по собственному согласию»[243]. Утром 22 июня 1559 года Елизавета поднялась на помост в соборе Нотр-Дам, заняв место рядом с седеющим герцогом Альба. На темных локонах Елизаветы лежала корона, инкрустированная драгоценными камнями, мантия из голубого бархата струилась поверх платья со сверкающими драгоценностями. На шее покачивалась камея с портретом Филиппа и жемчужина, подарок Альбы. Ее наряд служил метафорой, воплощением объединенного величия Испании и Франции. Однако парадные одежды, должно быть, были тяжелы для 13-летней девочки.

Повернувшись к герцогу Альба, Елизавета начала произносить свой обет. «Я, Елизавета, беру в законные мужья Филиппа, Католического короля, и от его имени дона Фернандо де Толедо, герцога Альбу, его специального представителя в этом деле»[244]. После свадебного благословения Елизавета перешла в другие руки.

Вечером, после свадебного пира, ее уложили в постель: предстояло исполнить финальный ритуал. При заполнивших комнату свидетелях герцог Альба вошел и осторожно поставил ногу между простынями рядом с новой Католической королевой. Ступни было достаточно. Брак считался консумированным, свадьба состоялась.

Реальная консумация произойдет, когда Елизавета встретится со своим мужем Филиппом, который в тот момент находился во Фландрии, собираясь отплыть в Испанию через несколько недель. Завершив свадебные торжества, король Генрих брался доставить Елизавету к границе, Филипп же планировал встретить свою новобрачную в Гвадалахаре.