Сразу после своего 24-го дня рождения Екатерина почувствовала, что в ней что-то изменилось. В июне 1543 года она начала делиться этой новостью. «Мой друг, – написала она Ану де Монморанси, своему союзнику на долгой дороге к детям, – поскольку я знаю, что вы хотели, чтобы я имела детей так же сильно, как этого хочу я, сообщаю вам, что я надеюсь, что уже ношу ребенка. Я знаю, что никто не будет радоваться этому больше вас». Перед ней простиралась мучительная дорога; в XVI веке каждая беременность несла с собой риск болезни, выкидыша и смерти и для матери, и для ребенка. Тем не менее, Екатерина никогда ничего не желала сильнее. «Это будет началом всей моей удачи и счастья. Так, я надеюсь, это происходит. Я молюсь об этом», – говорила она Монморанси[113].

Ее молитвы были услышаны. На закате 19 января 1544 года во дворце Фонтенбло Екатерина наконец родила сына. Младенца назвали Франциском в честь деда, который рыдал от восторга. Рождение наследника казалось почти чудом. «Дофин покинул аббатство Сен-Виктор!» – поддразнивал один из друзей Генриха, намекая на каламбур vit tord, что означало «кривой член». Генрих чувствовал облегчение – его честь была восстановлена. Король Франциск осыпал своего сына подарками: местом в совете и генеральским чином в армии, в 1544 году ведущей кампанию против Генриха VIII Английского, который осадил Булонь на северной оконечности Франции. Диана де Пуатье тоже пожинала плоды. В течение всей беременности Екатерины любовница окружала дофина заботой и удобствами. Теперь Диана наслаждалась обретенным Генрихом престижем. Это была и ее победа тоже[114].

Монахини Мурате прислали молодой матери подарок. «Я знала, что правильно сделала, попросив вас молиться за меня Господу и Мадонне Непорочного Зачатия», – ответила благодарная Екатерина. Восстановившись после долгих, но благополучных родов, Екатерина наконец обрела утешение. Она стала матерью маленького мальчика, огромной драгоценности. Роды преобразили Екатерину. Она больше не боялась развода. К тому же, она получила новый статус в коллективном представлении двора: она стала матерью будущего короля Франции[115].

Как случилось, что прежде бесплодная Екатерина стала столь плодовитой? В Фонтенбло король Франциск просмотрел послед, обратился к астрологам и предсказал, что Екатерина родит по меньшей мере шестерых детей[116]. И действительно, 2 апреля 1546 года, чуть больше, чем через два года, Екатерина незадолго до полуночи родила девочку. Вторые роды дались сложнее, Екатерина провела в постели несколько недель[117]. Однако она восстановилась вовремя для крестин, состоявшихся в Фонтенбло в июле.

Кроме собственно крещения ребенка, эти крестины стали празднованием недавнего примирения короля Франциска и Генриха VIII Английского. В Фонтенбло гости разглядывали роскошные знамена с английскими и французскими гербами, развешанные по всему дворцу, и любовались французскими и английскими герольдами, которые стояли бок о бок. У купели младенца бережно держал на руках английский посол Томас Чейни. Он представлял Генриха VIII, который согласился быть крестным отцом девочки, как когда-то ее отца. Генрих выбрал новой принцессе имя, дорогое его сердцу – Елизавета, в честь любимой матери и собственной дочери, Елизаветы Тюдор, которой исполнилось 12 лет. Теперь появилась новая Елизавета, хотя, поскольку она была француженкой, а не англичанкой, ее имя писали с буквой «s» вместо «z» – Elisabeth[118].

В течение жизни Елизавету будут называть по-разному. Ребенком королевского дома Франции она будет носить имя Елизаветы Французской или Елизаветы Валуа. В Испании для подданных она станет Изабеллой – на испанский лад. Однако в раннем детстве в семье ей дали уменьшительные имена Elisabel и Ysabel, которые легко слетали с французских языков и звучали как музыка. Нередко ее звали просто «Мадам», что было обычным наименованием для старшей из сестер будущего короля. Elisabel было именем для родственников и друзей, для всех остальных она была «Мадам Елизавета». При крещении Мадам Елизавету ввели в христианский мир, Божье царство, простирающееся за пределы всех земных границ. Тем не менее, присутствующие в Фонтенбло понимали, что ее маленькое тельце означает мир между земными королями. С того самого момента, как герольды объявили ее имя, Елизавета превратилась в символ дружбы Франции с Англией[119].

Екатерина возлагала большие надежды на свою дочь. «Этот младенец станет лентой, которая связывает и обеспечивает все альянсы с… большей надежностью», – писала она двоюродному брату Козимо де Медичи, герцогу Флоренции, – посредством которых все из нашего дома [Медичи] будут более счастливы и спокойны»[120]. В один прекрасный день Елизавета выйдет замуж за принца, подняв статус Медичи еще выше и принеся удачу и Медичи, и Валуа. Возможно, письмо Екатерины – своего рода оправдание; не исключено, что она старалась найти лучшее в рождении девочки, а не мальчика, еще одного наследника. Однако в ее словах была правда. Дочери связывали знатнейшие семейства. Они помогали создавать империи.

Тот факт, что Екатерина задумывалась об этом, вовсе не означал, что она меньше любила свою Елизавету.

В течение следующих восьми лет Екатерина родила еще восьмерых детей. Четыре мальчика – Людовик, Карл, Александр-Эдуард и Эркюль; четыре девочки – Клод, Маргарита (известная как Марго) и близнецы Жанна и Виктория. Беременности определяли образ жизни Екатерины, став бесконечным циклом. Зачатие и беременность, ограничения, муки, роды, восстановление; предчувствие и дискомфорт, боль, облегчение, радость. Родовая комната была закрыта и затенена, на полу разложена солома, чтобы впитывать родовую кровь, подготовлено кресло для родов. Екатерина входила, страдала, рожала, удалялась. Она оказалась сильной в родах. Лишь однажды акушерки по-настоящему обеспокоились.

Разумеется, перемена была неизбежной. Король Франциск не дожил до появления большинства своих внуков. Он скончался в марте 1547 года в возрасте пятидесяти двух лет, подхватив болезнь, которая мучила его в течение большей части того года. Из трио королей, определявших европейскую политику в первой половине XVI века, король Франциск ушел вторым. Генрих VIII умер немного раньше в том же году, отправив своему сопернику письмо с напоминанием, что он тоже смертен. Прочитав это письмо, Франциск впал в глубокую депрессию, из которой не вышел до самой своей кончины. Король Карл V, главный враг Франциска, переживет его больше чем на десять лет, хотя и отойдет от мирской жизни: устав от трудов, Карл отречется от нидерландских территорий в 1555, а от испанского престола – в 1556 году, и удалится в монастырь. Старая гвардия постепенно исчезала.

Новый король Генрих II Французский полностью исполнил долг перед отцом: распорядился о великолепных похоронах и приказал целых 12 дней подавать изображению еду. Накрывали стол, наливали вино и повязывали салфетку, как если бы король Франциск еще был жив. По традиции новый король не присутствовал на погребении предыдущего, но Генрих настоял на том, чтобы наблюдать похоронную процессию из дома, расположенного на ее пути. Скрывшись за шторой, Генрих смотрел из окна. По рассказам его друга Виеллевиля, глаза молодого короля увлажнились, он «почти плакал». Однако момент растроганности не затянулся. Несмотря на сыновью преданность Генриха в последние дни Франциска, глубокая отчужденность отца и сына никуда не делась. В свои 28 лет Генрих твердо решил стать хозяином собственной судьбы. Когда поминальные обряды завершились, он избавился от всего ненужного[121].

Генрих поклялся, что его двором будут править «серьезные и добродетельные мысли». Благочестивый католик, никоим образом не поддавшийся свободным взглядам отца, король Генрих распустил petite bande Франциска, сократил безнравственные партии и учредил в парижском парламенте «Огненную палату», новый трибунал, единственной задачей которого было преследование ереси. И, разумеется, он сделал новые политические назначения. Знатные фамилии, в том числе Бурбонов, некогда имевших большую власть при дворе, отодвинул наставник Генриха Анн де Монморанси, теперь коннетабль Франции. Он занял ведущее положение в Совете Генриха. В круг приближенных короля вошли также Гизы, относительно новый род для Франции, союзники Дианы де Пуатье: Франсуа и Карл, два старших сына герцога Клода де Гиза, красивые и умные молодые люди чуть за 20, были истинными католиками. С одобрения Дианы Генрих назначил Франсуа Великим камергером Франции, а Карлу предстояло стать сначала кардиналом де Гизом, а затем, в 1550 году, кардиналом Лотарингским[122].

Перемену курса ощутили и остальные. Анна де Пислё, любовница Франциска, покинула королевский двор, отдав драгоценности, полученные от старого короля. Даже Маргарита Наваррская, преданная сестра короля Франциска, удалилась в свои владения на юге. Многие изменения при дворе, скорее всего, были работой Дианы, к которой Генрих после восшествия на престол проявлял еще больше внимания. С нею он обсуждал все государственные дела, тайны и назначения, она даже подписывала некоторые официальные бумаги – «HenriDiane».

Когда Генрих стал королем, его инициалы, вытравленные и выгравированные на камне и мраморе, вышитые на шелке и тафте, появились по всему королевскому дворцу. На первый взгляд казалось, что его буква «Н» (от имени Henry) оплеталась двумя буквами «C» (от имени Catherine) – HenriCatherine. Однако в один прекрасный день 1555 года венецианский дипломат Джованни Капелло повнимательнее рассмотрел королевскую эмблему. Не выглядят ли буквы скорее как две «D», а не две «C»? Это HenriCatherine? Или HenriDiane? А может, это HenriCatherineDiane? Капелло не был уверен, но в этом и суть. Пара на деле всегда была тройкой, любовница оставалась на виду[123].

В отличие от Дианы, Екатерина пребывала на задворках дворцовой революции Генриха. Политическая сторона дела была самой заметной в перевороте. Когда умер король Франциск, она потеряла защитника и друга. Один дипломат отмечал, что Франциск любил Екатерину больше всех во Франции. Теперь, когда его не стало, лучшей защитой для нее стали дети. Хотя теоретически именно ей принадлежало самое высокое положение при дворе, обманывались немногие. Пусть Екатерина и была королевой, правила Диана[124].

Вне всякого сомнения, Екатерина обожала своих детей. Сложно сказать, насколько сильно собственные годы сиротства отразились на ее пылкой привязанности к детям, но она часами обдумывала малейшие детали их жизни. Она заботилась о них, будто компенсировала недополученное в своем детстве, хотя, возможно, так оно и было. Екатерина пережила в том же возрасте опасности и жестокость, но ее собственные младенцы были детьми короля, «детьми Франции». К тому же, в отличие от собственной матери, Екатерина была жива и здорова, готовая присматривать за ними. Она посвятила себя тому, чтобы обеспечить их всем самым лучшим.

«Обеспечить самым лучшим» означало передать их в другие руки, по крайней мере на время. Всех младенцев Екатерины кормили грудным молоком кормилицы, хотя такие гуманисты, как испанец Хуан Луис Вивес, советовали королевам самим кормить грудью своих детей, особенно дочерей. Благодаря грудному вскармливанию и материнской любви дочь может стать близким другом матери, говорил Вивес: «Мать больше считает дочь своей собственной, когда она не только выносила ее в своем лоне, но и младенцем все время держала ее на руках, нянчила и кормила собственной кровью»[125]. Красивая теория, но для Екатерины совершенно непрактичная. Каждая женщина знала, что кормление грудью препятствует зачатию, а королеве нужно было как можно скорее вернуться в родильную комнату. Соответственно, младенцы отправлялись к кормилице, а она возвращалась в постель и на родильное кресло – снова, снова и снова[126].

После рождения детей появлялась забота сохранить их живыми, защитить от болезней, которые вселяли страх в сердце каждого родителя XVI века. Детство было опасным возрастом. Насморк мог свидетельствовать о начале чего-то коварного; боль в ухе могла предвещать сильную лихорадку. Королевские дети были не меньшим сокровищем, чем драгоценности в короне. Однако они оставались детьми, которых любили их вполне живые родители. Екатерина и Генрих делали все, что было в их силах, чтобы сохранить своих детей.

Вскоре молодые родители пришли к решению: детям Франции нужен собственный маленький двор – petite cour – подальше от тысяч людей королевского двора, grande cour, где тысячи людей ходят туда-сюда и распространяют все возможные инфекции. Замок Сен-Жермен-ан-Ле был признан наилучшим по расположению. Находясь в целом дне пути от Парижа, в 12 милях на северо-запад, он был не слишком близко и не слишком далеко от столицы. Места там было достаточно. Детские комнаты отделали, стены покрыли тканью из Нидерландов для тепла и чистоты. Набрали более трех сотен слуг, чтобы удовлетворить все потребности детей. Крошечная принцесса Елизавета имела даже собственного носильщика, человека по имени Андрэ Фуяр[127].

Екатерина оказалась дотошной в инструкциях и разборчивой в предпочтениях. Когда родилась Клод, через год после Елизаветы, она приказала одевать девочек в одинаковую одежду, давать им одинаковые игрушки и возить в одной коляске, как двойняшек. Ее заботливости соответствовало лишь внимание короля Генриха. Предельно заботливый отец, Генрих часами обдумывал планы, разрабатывал наилучшие маршруты, по которым следовало перевозить детей при первых признаках чумы. Всегда тревожный король постоянно писал в Сен-Жермен, запрашивая самые свежие новости. Младенца Елизавету рано отняли от груди? Он рад, что она все равно хорошо растет. Маленькая Клод упала и поранилась? Слава Богу, «ранка была незначительной и быстро зажила». «Это лучшие новости, какие вы могли сообщить», – написал он, узнав, что все дети здоровы и счастливы. Тем не менее, он скучал по ним. Причины до нас не дошли, но Генрих особенно сильно полюбил Клод. После ее рождения король отказался отправлять девочку в Сен-Жермен и держал ее рядом на месяц дольше, чем обычно[128].

Поскольку дети переехали в petite cour, Екатерина видела их лишь время от времени, однако ее держали в курсе дел регулярные доклады месье и мадам д’Юмьер, гувернера и гувернантки детей. Дальние родственники Дианы де Пуатье, д’Юмьеры были выбраны именно фавориткой – поскольку Диана вмешивалась в воспитание королевских детей, как и во все остальное. Тем не менее, в этом случае Диана не ошиблась: у д’Юмьеров было 18 собственных детей. Конечно, этот факт играл большую роль. «Я доверяю вашему мнению, – однажды написала Диана мадам д’Юмьер, когда заболел один из королевских отпрысков, – больше, чем докторам, особенно учитывая, что у вас много своих детей»[129].

Упорное присутствие Дианы в детской, вероятно, раздражало Екатерину. На каждый отчет, который д’Юмьеры посылали Екатерине и Генриху, они обычно посылали еще один Диане. В качестве платы за информацию фаворитка оказывала д’Юмьерам небольшие услуги при дворе и заранее предупреждала их, если родители слишком огорчались. Но иной раз Екатерина действительно расстраивалась. Она обнаружила, что время от времени д’Юмьеры не хотят ее слышать. «Я не сомневаюсь в правдивости ваших слов о добродетелях кормилицы, но ее следует заменить», – настаивала Екатерина, когда Карл стал беспокойным. Однако д’Юмьеры не спешили выполнить ее требование, считая, как многие люди XVI века, что у порядочных женщин наилучшее молоко. «Несмотря на всю ее осторожность и здравый смысл, молоко у нее плохое, – возражала практичная Екатерина. – Мы знаем это по опыту». «Меня возмущает, что вы не делаете, что я вам говорю», – вскипела она, узнав, что няня остается на месте. Через несколько недель младенец Карл получил новую кормилицу. Диана де Пуатье признала: Екатерина была права. «Я счастлива, что [Карлу] лучше, – написала Диана мадам д’Юмьер с явным осуждением. – Похоже, следующую кормилицу следует заменять быстрее, если у нее будет плохое молоко»[130].

Екатерину раздражало неотступное присутствие Дианы в жизни Генриха. Годы спустя секретарь Екатерины расскажет своему корреспонденту, как великую тайну, историю о ее ревности – однажды Екатерина так разозлилась на Диану, что даже захотела плеснуть кислоту в лицо фаворитки, уничтожить ее красоту, а с ней и влияние на Генриха[131]. Это оказалось пустой угрозой, и Екатерина вскоре остыла. Однако вездесущая Диана все еще бесила Екатерину.

На людях Екатерине удавалось скрывать свои чувства. Иностранцев нередко приводили в недоумение дружеские с виду отношения между королевой и фавориткой. Они отмечали, что «королева … постоянно работает с ней, а [Диана] в свою очередь защищает ее интересы перед королем»[132]. К тому же, не исключено, что Екатерина как молодая мать испытывала к Диане сложные чувства. Диана, похоже, заразилась от Генриха любовью к его детям – по крайней мере насколько-то. Она активно помогала организовывать уход за ними, посылала кормилиц, лекарства и ворох советов. Она ухаживала за Екатериной во время родов и болезней. Благодарный король вознаграждал свою фаворитку поместьями и титулами. В 1548 году король сделал ее герцогиней де Валентинуа «за все добрые и замечательные услуги», оказанные его «любимой подругой королеве»[133].

Эти странные отношения определялись обстоятельствами. Екатерина в итоге станет чрезмерно заботливой матерью, возможно, именно потому, что некогда была вынуждена делить эту роль с фавориткой Генриха. В то же время, когда дети были маленькими, когда она постоянно ходила беременной или восстанавливалась после родов, Екатерина, скорее всего, ценила участие Дианы. Существовало множество причин для тревог: дети часто болели; одни становились беспокойными, с другими то и дело происходили несчастные случаи. Сама опытная мать, Диана давала хорошие советы. К тому же, она имела власть. Одно слово Дианы, и дело было сделано.

Дети были очень дороги Екатерине. Их стало много – новый ребенок почти каждый год. Возможно даже, что король Генрих теперь боялся, что будет слишком много детей, отметил один посол, поскольку тогда он «не сможет оставить каждому достойное наследство»[134]. Для короля такая проблема была радостной, а Екатерине доставалась масса забот. В конце концов она нуждалась в помощи Дианы. Таким образом, Екатерина нашла путь к компромиссу – стратегию, которую будет применять всю оставшуюся жизнь.

Долго лишенная положения и безопасности при дворе, долго чужая, Екатерина теперь наслаждалась материнством. Значительную часть 1540-х и 1550-х годов она провела, погрузившись в жизнь своих детей. Впоследствии, после того как дети появятся при королевском дворе, она будет видеться с ними практически каждый день, особенно с девочками. Хотя, когда они были маленькими, когда за ними ухаживали только няньки, Екатерина творчески находила способы преодолеть расстояние между собой и petite cour. Она изобретала собственный личный контакт.

Еще до своей кончины усталый король Франциск передавал другим некоторые дела. Екатерине он поручил заказывать портреты королевской семьи и придворных. Любительница искусств, Екатерина незамедлительно заказала сотни таких. Ей особенно нравился придворный художник Франсуа Клуэ, модернист своего времени. Клуэ любил делать эскизы легкими, но богатыми оттенками красного и синего, красками сверкающими, однако изысканными. Он использовал энергичные штрихи пастелью и карандашом, подкрашивая рисунки акварелью, а не плотными масляными красками.

Екатерина решила, что Клуэ должен запечатлеть королевских детей. Наверное, самой сложной частью задачи было обеспечить, чтобы дети посидели спокойно более пары секунд. В свои два года от роду маленький Франциск позировал в детском платье и шапочке на вьющихся волосах. Малыш ясноглазый, с пухлыми щечками и явно непоседливый. Судя по завершенному портрету, Клуэ не раздражало ерзание ребенка. Запечатленный красками Франциск как будто играет собственными ручками, его маленький мизинчик выступает вперед, все постоянное движение мальчика выражено в этом единственном крошечном жесте. Кто-то дал Франциску цветок, скорее всего, в попытке отвлечь ребенка, и розоватые лепестки подчеркнули свежесть розовых губ ребенка. К тому же, малыш улыбается – слишком маленький, чтобы знать, что принцу не подобает улыбаться на портрете[135].

Клуэ продолжал рисовать детей по мере их взросления. Он снова изобразил Франциска в возрасте четырех лет, теперь с величавым выражением лица в камзоле и лосинах: мальчик объявил, что больше не желает «одеваться, как женщина». Лицо принцессы Елизаветы, пухленькое в четыре года, стало более худощавым к 13, но глаза остались полуприкрытыми и голубыми, как у ее матери. Вскоре Клуэ начал рисовать и других детей-аристократов, которые присоединились к petite cour. Свои портреты получили Луис де Гонзага и юный герцог Лотарингский, а также Мария Стюарт, пятилетняя королева Шотландии, после того как приехала в детскую в 1548 году[136].

Елизавета любила эти портреты и никогда не забывала свои сеансы у Клуэ. Позже, уже подростком, она попросит у матери «карандаши всех цветов»: Клуэ знает, «как их делать». Екатерина тоже восхищалась работами Клуэ, но в некотором смысле они ее не удовлетворяли. Рафинированные и изысканные, эти портреты были безупречны для вывешивания на стенах дворца или отправки за границу в качестве дипломатических подарков. Однако Екатерина не всегда желала рафинированности. Она хотела достоверности, хотела увидеть, как дети выглядят на самом деле. В Италии аристократические семьи давно заказывали быстрые зарисовки – свидетельства роста своих детей. Решив, что она тоже сделает так, Екатерина наняла художника, который мог бы постоянно жить при petite cour. Его звали Жермен Ле Маннье[137].

Ле Маннье стал любимцем всех королевских детей, особенно юного Франциска. Кроме рисунков, Ле Маннье делал детям костюмы и помогал ставить маленькие спектакли. Екатерине нравилось, что Ле Маннье обычно делал для нее именно то, чего она ждала. «Не пропускайте ничего в их лицах, – настаивала она. – Делайте [рисунки] в карандаше, чтобы их можно было быстро закончить. Присылайте рисунки как можно скорее, я буду очень рада»[138]. Если ей не нравились полученные работы, она просила новые. Так случилось, когда однажды он прислал ей зарисовки сыновей, которые только оправились после болезни. («Совсем непохоже» на ее мальчиков, в тревоге заявила она.) Иногда при взгляде на портреты у Екатерины, должно быть, перехватывало дыхание. «Я вижу, как они выросли с тех пор, как я видела их в последний раз», – написала она в 1548 году.

Рисунки успокаивали Екатерину. Однажды Ле Маннье отправил ей быструю карандашную зарисовку одного из ее сыновей. Малыш болел, но теперь уже выздоравливал. Маленький мальчик лежит головой на красиво вышитой подушке, его пухлое лицо не изнурено болезнью. Глаза широко открыты. Он выглядит полным сил и радостным[139].

Однако иногда дети не выздоравливали.

В октябре 1550 года двухлетний Людовик заболел корью. Его состояние ухудшалось настолько быстро, что д’Юмьеры не успели сообщить родителям о болезни ребенка до его смерти. «Я не могу описать, какое горе принесла потеря герцога Орлеанского, их сына, королю и королеве, – написал Монморанси мадам д’Юмьер. – Оставлю на ваше воображение представить, как они переживают». Комната Людовика оставалась нетронутой несколько недель. В конце концов Диана взяла на себя решение убрать вещи мальчика[140].

Через месяц после смерти Людовика в 1550 году Екатерина объявила о новой беременности. Родившегося в сентябре 1551 года младенца окрестили Александром-Эдуардом. Впоследствии он примет имя Генрих в честь своего отца и в итоге будет править как Генрих III. Этот маленький мальчик стал любимцем Екатерины, возможно, потому что он родился вскоре после смерти Людовика, которая потрясла родителей. Мать не могла оторваться от младенца Александра; ей было необходимо, чтобы он выжил. После его рождения Екатерина редко уезжала далеко от Сен-Жермен-ан-Ле.

Смерть в XVI веке была слишком хорошо знакомым явлением; и молодые, и старые умирали от болезней и несчастных случаев. Братья вместе играли, но также служили страховкой на случай, если наследник престола умрет – и следующий, и следующий. Летом 1556 года смерть унесла еще двоих королевских детей. 24 июня Екатерина родила девочек-близнецов с такими сложностями, что оказалась на грани гибели. В итоге в восемь часов утра одна маленькая девочка наконец увидела свет. Однако вторая мертвой лежала в лоне Екатерины в течение шести часов, пока акушеркам не удалось ее вынуть, предварительно сломав ребенку ножку[141]. Мертворожденную назвали Жанной, а выжившую Викторией. Всего лишь через шесть недель Виктория умерла.

После этого у Екатерины больше не было детей.

Много позже, когда ее выжившие дети уже выросли, Екатерина повесит портрет Людовика вместе с изображением двух девочек в большой галерее замка Суасон. В 1570-х годах Екатерина попросит художников включить картину с этими детьми в заказанный ею молитвенник. Маленький мальчик и его сестры открытыми глазами смотрят вверх, даже Жанна, которая так и не открыла глаз, а ручки Людовика сложены в молитве. Их маленькие лица изображены застывшими, безмятежными, не совсем живыми, но и не совсем мертвыми. Самые невинные души, словно запечатленные между мирами[142].

Ясным ноябрьским днем 1548 года Екатерина спешила в Сен-Жермен-ан-Ле, чтобы познакомиться с новым ребенком, недавно принятым в королевскую детскую. Petite cour уже наполнился голосами отпрысков европейских благородных фамилий, которые посылали своих детей во Францию ради образования, но также чтобы поддержать дружбу и альянсы, которые продлятся всю их жизнь. В тот день Екатерина готовилась встретиться с крошечной королевой, приехавшей во Францию в конце августа.

Марии, королеве Шотландии, исполнилось пять лет, и она была в определенном смысле беженкой. Шотландия вела войну с Англией. Опасаясь, что англичане могут похитить Марию, мать девочки, Мария де Гиз, вдовствующая королева Шотландии, отправила ребенка во Францию ради безопасности.

В 1548 году Екатерине было почти 30. Она уже родила троих детей и ожидала появления следующих. Ее тело превратилось в казавшийся неиссякаемым источник счастья. Это было благословенное время, хотя и преходящее, однако она еще не подозревала об этом. В 1548 году Екатерина наслаждалась радостями материнства, и потери ожидали далеко впереди.

О Марии де Гиз такого сказать было нельзя. Екатерина и Мария знали друг друга до того, как Мария покинула Францию, чтобы стать супругой короля Шотландии. Супружество и материнство, как было известно Екатерине, принесли Марии де Гиз прежде всего печали: к 1548 году Мария похоронила двух мужей и троих детей. Теперь она отправляла из дома и младшего ребенка.

Настанет день, и Екатерина разделит боль Марии. Однако тем ноябрьским днем она вряд ли могла себе представить, что это значит. Пока не могла. Хотя, скорее всего, уже понимала суть жертвы Марии: она знала любовь, и она знала страх.