В мире, окружавшем Екатерину, женщина не всегда узнавала о своей беременности в первые месяцы. Только когда она чувствовала шевеление плода – движение ребенка в матке – можно было быть уверенной. До того ей приходилось полагаться на косвенные признаки беременности. Она могла ощущать «небольшое содрогание» в момент зачатия, как советовал один доктор XVI века. Она могла заметить «набухание молочных желез» или изменение цвета своих сосков, говорил другой. Она могла надеяться на появление ребенка, если у нее прекращались «ежемесячные очищения», хотя доктора и акушерки знали, что менструация прекращается по разным причинам, включая болезни или плохое питание. «Если у вас нет другого способа узнать, беременна ли женщина, – писал известный врач Жак Гуллемо, – глаза вам подскажут». Однако внешние признаки были ненадежны. Озабоченные женщины щупали и тыкали, надеясь, что матка раскроет свои секреты[84].

В течение десяти лет, с 1533 по 1543 год, Екатерина «щупала и тыкала», но безуспешно. Причины ее столь продолжительного бесплодия остаются загадкой. Несмотря на то, что каноническое право одобряло замужество девочек уже с 12 лет, большинство семей позволяло дочери сформироваться, прежде чем вступать в интимные отношения с мужем. Некоторые историки предполагают, что Екатерина поздно вступила в половую зрелость, но утверждать ничего нельзя. Если папа Климент и король Франциск и сомневались в физической готовности Екатерины, они все равно не избавили ее от брачной постели[85]. Все же после свадьбы сменялись сезоны, месяцы складывались в годы, а признаков беременности не появлялось.

Характер сексуальной жизни юной пары в первые годы их брака неясен. Екатерина обожала Генриха. «Она любит короля, своего супруга, как только можно вообразить», – замечал один иностранный посол. Венецианский посланник Маттео Дандоло утверждал, что «ее супруг, дофин, любит и лелеет» Екатерину в ответ, но, наверное, Дандоло принимал за нежность простую учтивость[86]. Любовь Екатерины оставалась безответной. Диана де Пуатье сохраняла свою абсолютную власть над Генрихом.

Любовница и супруга предлагали Генриху два разных вида секса. Диана олицетворяла страсть и чувственность, прославленную в куртуазной поэзии – этот вид любовных утех никогда не приводил к появлению обременительных детей, и Диана старалась это обеспечить. Однако секс Екатерины с Генрихом имел целью именно рождение потомства. Дети предполагались, даже более того, требовались. И с этим делом Екатерина прискорбно не справлялась.

Довольно скоро появилось доказательство, что именно Екатерину, а не Генриха, следует винить в бездетности.

В начале октября 1537 года Генрих уехал в Фонтенбло, чтобы присоединиться к маршалу Анн де Монморанси на полях последней части Итальянских войн. Генриху исполнилось 18. Монморанси, в то время 44 лет, был опытным воином и Великим магистром двора короля Франциска. Он симпатизировал молодому принцу и, понимая пользу хороших отношений с наследником престола, стал его наставником, фактически любящим отцом, которого Генрих не имел.

В той кампании Генрих получил первый реальный боевой опыт. Принц находился в возрасте, когда мальчики быстро становятся мужчинами, но по-прежнему склонны хулиганить с друзьями. Монморанси сетовал на такое поведение, когда однажды Генрих ранил себя кинжалом в бедро во время грубой вспышки; к счастью, рана не нанесла необратимого вреда. Принца окружали горячие головы, наслаждавшиеся своими недавно открывшимися сексуальными аппетитами. Один из его товарищей только что стал отцом незаконнорожденного ребенка от придворной дамы, а Генрих начал осваивать новую территорию с Дианой.

Военная кампания была изнурительной. Генрих и его товарищи слабели в боях, преодолевали болота, их желудки сводило от голода, поскольку пайки сокращались. Однако 1 ноября эскадроны Монморанси успешно атаковали итальянскую крепость Авильяна, где более 40 испанских солдат укрывались после того, как французы выжгли земли Пьемонта. Генрих и его товарищи убили всех испанцев. Возбужденные сражением и опьяненные победой, они с готовностью приняли приглашение одного пьемонтца разместить Генриха с друзьями на ночь в своем доме[87].

Что случилось той ночью в доме помещика? Все источники обходят тот эпизод стороной. Возможно, Генрих и Диана сдерживали слухи и разговоры. До нас дошло лишь несколько отдельных фактов, В доме жила юная девушка по имени Филиппа Дучи – либо дочь, либо сестра хозяина. Между Генрихом и Филиппой что-то произошло, большинство историков говорят о «совращении», но это слово может просто служить заменой слову «изнасилование»[88].

В XVI веке изнасилования были обычным делом, и при дворе, и на территории страны в целом. Мальчиков благородного происхождения учили быть решительными воинами, и считалось, что принцы имеют определенные привилегии. При дворе ненасытная сексуальность короля Франциска выставлялась напоказ и задавала тон. Сестра короля Маргарита Наваррская, вероятно, знала из первых рук, какие опасности угрожают благородной девушке. Ее рассказы усыпаны историями о сексуальном насилии, и по меньшей мере один историк полагал, что в юном возрасте ее, скорее всего, изнасиловал кто-то из ближайших друзей брата[89].

Принц Генрих провел в доме пьемонтского помещика единственную ночь, а следующим утром отправился с Монморанси продолжать военную кампанию. Через несколько месяцев, вскоре после возвращения в Париж, он узнал, что Филиппа забеременела. В июле 1538 года она родила девочку. Генрих забрал ребенка во Францию и отдал на воспитание Диане де Пуатье, которая дала той собственное имя. Со временем, в 1548 году, Генрих узаконит дочь как «Диану Французскую». Никаких попыток скрыть рождение ребенка не предпринималось[90]. Напротив, младенец подтверждал способность Генриха иметь детей и показывал, что если Екатерина не может родить Генриху ребенка, то другой женщине это, несомненно, под силу[91].

Екатерина так никогда до конца и не оправится от последствий тех бесплодных лет. Они оставили несмываемое пятно позора на ее биографии. Даже самые ярые ее сторонники десятилетия спустя чувствовали необходимость оправдываться за долгое отсутствие детей, переплетая бесплодие с повествованием об упорстве Екатерины. Согласно Пьеру де Брантому, все женщины из рода Медичи «поздно беременели», а епископ Буржский, выступая на заупокойной службе Екатерины, заявит, что ни принц Генрих, ни король Франциск не теряли привязанности к ней, поскольку «она проявляла благочестивое терпение и постоянно молилась»[92]. Однако надо признать, что священник приукрасил свой рассказ. В 1542 году при дворе пошли разговоры о разводе.

«Многие люди советовали королю и дофину развестись с ней, потому что необходимо продолжить французскую династию», – писал Брантом. Среди этих «многих» был Клод, герцог де Гиз, представитель младшей ветви Лотарингского дома. В 1538 году, вскоре после рождения внебрачной дочери Генриха, герцог де Гиз предложил собственную дочь Луизу в качестве подходящей невесты для дофина. Молодая, с хорошей родословной, Луиза де Гиз принадлежала к долгой линии плодовитых женщин. Подозревая, что Гизы больше думают о продвижении собственных амбиций, чем о благоденствии Франции, Франциск не принял их предложения[93]. Однако король не прекращал собственные поиски подходящей замены Екатерине за границей, хотя и скрывал их.

Король неподдельно беспокоился. Озабоченность по поводу продолжения династии была совершенно искренней. К тому же бесплодие Екатерины определенным образом подогревало растущую тревогу Франциска относительно собственной королевской власти.

Еще в Средние века французы верили, что власть короля – от Бога. Сами короли считались практически полубогами. Ритуал коронации назывался le sacre – в буквальном смысле «посвящение» короля; эта церемония делала неприкосновенность короны очевидной. Однако идеи абсолютной власти и «священного права королей» не занимали действительно значительного места до XVII века, когда появились такие монархи, как Яков I Английский и Король-Солнце, Людовик XIV Французский. В XVI веке королевскую власть по-прежнему рассматривали как молчаливое соглашение между королем и его подданными. Полномочия короля определялись тем же сводом законов и теми же традициями, которые управляли всем королевством. Король не владел короной, он просто брал ее на время. «Королевский сан – это высокий пост, а не собственность монарха», – заявил один французский аристократ в 1484 году[94].

Тем не менее, одни короли были более склонны к авторитарности, чем другие; к первым принадлежал и король Франциск. Он подчинялся закону, однако при каждой возможности заставлял закон работать на него. Его властность, весьма вероятно, происходила из страха: после унизительного плена в Испании Франциск с трудом выносил любое посягательство на свою власть.

Тем не менее, он четко знал, что некоторые законы обязательны для исполнения, включая законы наследования королевского престола. Французский закон предписывал короне переходить от короля к его следующему родственнику по мужской линии[95]. Наиболее правильным считалось, чтобы король передавал корону сыну; если сына нет, корона перейдет к другому ближайшему родственнику. Сам Франциск унаследовал французский престол от двоюродного брата Людовика XII, чья супруга родила только дочерей[96]. Закон крови и родства, а не свободный выбор короля, определял, кто станет следующим монархом. В теории такое положение сводило к минимуму соперничество за корону и защищало монархию: каждый знал, кто следующий наследник трона, и королевство никогда не оставалось без короля. Более того, именно при вступлении на престол самого Франциска герольды впервые прокричали «Король мертв, да здравствует король!» – единственный вздох отделял одного монарха от следующего[97].

Генрих никогда не был любимым сыном Франциска. Будь такая возможность, Франциск, наверное, передал бы корону младшему сыну Карлу. Однако это было не в его власти. Франциск знал, что обязан Генриху шансом и на наследие, и на стабильное правление. Способность иметь сына и обеспечить продолжение династии становилось подтверждением мужественности, права и божественной поддержки. Зачатие сыновей говорило о силе. Франциск знал, что если у Генриха не появится законных наследников, если его жена останется бесплодной, то власть короля станет уязвимой. Аристократия увидит в следующем наследнике восходящую звезду.

Также он понимал, что Франция как никогда раньше нуждается в сильном короле. Религиозные разногласия принимали опасную остроту, раскалывая политические союзы и угрожая стабильности его собственного королевства. В поисках союзников против Карла V Франциск с ужасом смотрел на пустую шахматную доску. В прошлом Франциск заключал союзы с иноверцами-турками, которым нравилось совершать регулярные набеги на земли императора вверх по течению Дуная к большому удовольствию французского короля. Теперь он опасался, что подобный альянс восстановит против него папу Римского. Однако вступив в союз с папой, Франциск мог оттолкнуть немецких правителей-протестантов, которые доставляли немало неприятностей католическому императору. Если же он объединит усилия с Генрихом VIII Английским, то опять-таки рискует оскорбить папский престол, который считал английского короля опасным еретиком после того, как тот порвал с Римом в 1533 году, чтобы жениться на Анне Болейн.

Помимо проблем за рубежом религия порождала противоречия и на внутреннем фронте. Новое евангелическое течение, которое сестра Франциска Маргарита Наваррская изучала в 1520-х годах, начало давать ростки. Идеи Реформации распространялись все дальше[98].

В первые годы на троне Франциск не мог полностью определиться. Он любил сестру и поддерживал ее. Ему нравилось считать себя широко мыслящим человеком. Новые веяния в искусстве, технике и философии волновали его; печатный станок, все еще новомодное изобретение, приводил его в восторг. Франциск считал необходимым финансировать печатников, выпускающих книги сотнями, и создавать университетские кафедры, лекторы которых проповедовали «гуманизм», представление античного знания и переосмысление отношений человека и Вселенной[99]. Гордясь своими учеными, король Франциск защищал их от консервативного парижского парламента (главного судебного органа французского королевства) и факультета теологии Сорбонны, который считал эти кафедры рассадниками ереси. Как прогрессивный мыслитель он был в состоянии увидеть основания для церковной реформы. В конце концов, церковные суды полнились делами продажных и пьющих священников.

Однако прогрессивность Франциска имела пределы. Он отличался глубокой набожностью. Франциск каждый день посещал мессу. Его радовал титул «Христианнейший король», пожалованный французским монархам папой Римским. К тому же Франциск питал отвращение к «лютеранам», или «сакраментарианцам», как называли их французы, поскольку те, казалось, решительно выбрали своей целью разрушение всего института Церкви, начиная с таинств. Во Франции XVI века политика и религия тесно переплетались. Для такого короля, как Франциск, чья коронация делала его святым в глазах Церкви, сама идея поставить под сомнение церковные таинства отдавала революцией[100].

Франциск не видел, что протест постепенно формируется прямо у него под носом. Он не замечал, как интересное ему новое мышление сеет семена, которые в конечном счете разрушат фундамент Церкви, а его любимый печатный станок станет орудием радикального раскола. Затем, благодаря единственной ночи осенью 1534 года, мнение Франциска о Реформации изменится навсегда.

В ночь на 18 октября небольшая группа людей под руководством французского реформиста Маркура вышла в кварталы Парижа. Следующим утром парижане обнаружили, что улицы города обклеены плакатами, дешевыми листками бумаги с крупным готическим шрифтом. «Истинные свидетельства ужасающих, огромных и нетерпимых злоупотреблений папской мессы, прямо противоречащих причастию нашего Господа, единственного посредника и спасителя Иисуса Христа», – гласили первые строки[101]. Реформисты критиковали мессу.

Французскую столицу охватила истерика. Аресты начались мгновенно. Вскоре заговорили, что подобные плакаты появились в других городах: Орлеане, Туре, Блуа и Руане. Католикам это больше не казалось спокойным богословским спором. Это была ересь. Плакаты Маркура высмеивали священников и монахов, называя их «жалкими жертвоприносителями» и «толстяками в капюшонах», набрасывались на самое сердце мессы – концепцию присутствия Христа. Католики верили в эту доктрину, согласно которой во время святого причастия облатка и вино действительно превращаются в тело и кровь Христа. Однако Маркур считал это чушью. В его глазах священники обманывали невежественный простой народ, полностью находившийся в их власти. Для реформаторов вроде Маркура святое причастие носило чисто символический характер: истина жила только в Слове Божием. Тем не менее, Маркур отнюдь не был пацифистом. «Истины нет» в тех, кто следует старыми путями, писал он. Однако истина Господня «грозит им, следует за ними и настигает их. В конце концов, истина найдет их. Истиной они будут истреблены».

Отдельные французские реформаторы пожалеют о Деле о листовках, и среди них – богослов Теодор де Безе, надеявшийся, что верх возьмут более холодные головы[102]. Если слова Маркура грозили насилием, то и дела тоже. При дворе распространились слухи, что один из плакатов в Блуа был пришпилен к двери апартаментов короля[103]. Не имело никакого значения, что в тот день Франциска в Блуа не было. Тот факт, что еретик осмелился обратиться к королевской персоне, крайне взволновало Франциска[104].

Не могло быть лучшего подтверждения, что ересь перешла в мятеж и измену в форме lèse-majesté – оскорбления монарха. Теперь король отступился и позволил парижскому парламенту и Сорбонне делать свою работу. Вскоре после первых арестов начались сожжения на костре. Ученые и философы обратились в бегство, покидая пределы Франции. Король вновь проявил приверженность католичеству, организовав по всей стране впечатляющие шествия. Самое внушительное из них состоялось в Париже 21 января 1535 года: по улицам пронесли самую священную из всех французских реликвий – Терновый венец из Сент-Шапели. В центре процессии принцы высоко несли балдахин, укрывавший епископа Парижского, который бережно держал подушку со святыми дарами – вином и облаткой. За епископом следовал король Франциск. Разумно одетый в черное, Франциск сжимал в руках единственную горящую свечу. Всякий раз, когда процессия останавливалась, король погружался в молитву. Народ рыдал. Тот день завершился сожжением шести еретиков[105].

Объединение ереси с бунтом будет поддерживать религиозные волнения во Франции до конца столетия. После Дела о листовках король Франциск стал нетерпимым и тревожным. Однако несмотря на репрессии религиозные разногласия во Франции только усугубились. В начале 1540-х годов король понял, что «лютеранская» проблема не разрешается[106].

Занятый Итальянскими войнами, Франциск потерял из виду битву за душу своего королевства. Теперь он сражался на два фронта. А тут еще и бесплодная невестка из рода Медичи. Франциск едва ли ждал чуда. Никакой ребенок королевской крови не заставит еретика поверить в то, что Бог каким-то образом появляется в вине и хлебе. Однако, если не изменить положение дел, бесплодие Екатерины будет указывать на хрупкость монархии и слабость его сына – слабость самой французской короны. Екатерина служила живым напоминанием о безрезультатной сделке с ненадежным папой из Медичи, о пятне на мудрости Франциска. Этот брак, в лучшем случае, выглядел как грубый просчет.

Однако новая супруга могла укрепить позиции. Новая невеста для Генриха могла обеспечить и новый альянс, который поможет Франциску маневрировать против Карла V и укрепить власть дома. Королю требовался лишь хороший предлог, чтобы убрать Екатерину с дороги.

В Европе были прецеденты отказа от бесплодной жены. Когда Людовик XII Французский захотел жениться на богатой наследнице Анне Бретонской, он аннулировал первый брак с Жанной Валуа, объявив ее бесплодной. Генриху VIII Английскому оказалось сложнее доказать, что его супруга почти стерильна. Конечно, она перенесла несколько беременностей, выкидышей и мертворождений, выжила только одна дочь – Мария Тюдор, а Генрих VIII желал сына, чтобы продолжить династию. Он объявил брак с Екатериной Арагонской незаконным в глазах Бога, а выкидыши и мертворождения знаком Его немилости. Папа Климент VII отказался одобрить развод, но Генрих сделал, как хотел, тайно женившись на Анне Болейн в 1533 году.

Брачная клятва не соответствовала целям короля. Бесплодие Екатерины предоставило королю Франциску благоприятную возможность. Если бы она уже родила, Франциску пришлось бы потрудиться, чтобы расторгнуть брак. Однако детей у Екатерины не было. А это совсем другое дело!

Для Франциска решение, отказаться ли от Екатерины, зависело от политических соображений. Самой же Екатерины последствия этого решения касались лично. Неясно, когда она впервые заметила, что собираются грозовые тучи. Неясно, чувствовала ли она тонкую связь своего тела с политическим и религиозным напряжением во Франции. Разумеется, по первым раскатам Реформации она не могла себе представить, во что они выльются – на самом деле никто не мог. К тому же в 1534 году, во время Дела о листовках, Екатерина все еще была чужой для Франции, всего год замужем, всего лишь юная супруга второго сына короля. Хотя и ожидалось, что она родит ребенка, ставки были ниже. В возрасте 15 лет, в 1534 году, она занимала себя новыми ежедневными делами и друзьями и скорее всего не задумывалась о религиозных изменениях, сотрясающих Европу. Католический образ жизни был для нее привычкой, которую она привезла из Флоренции во Францию. Колокола звонили – она молилась. Священник читал на латыни – она склоняла голову, и облатка таяла на ее языке. Ее вера не была чем-то, что она могла выбирать: это была данность.

Однако теперь, когда Генрих стал дофином, ставки возросли. Приблизившись к 20 годам, сбрасывая последние признаки детства, Екатерина столкнулась с суровой реальностью своего бесплодия. Она прибыла во Францию, наделенная политическим потенциалом принести Франциску желанные итальянские земли. Когда же эта перспектива исчезла, ее единственной ценностью для французской монархии осталась возможность выносить ребенка династии Валуа. Теперь и эта вероятность сокращалась. Что тогда? Она не могла начать все сначала. Бесплодие бросало на женщину самую темную тень. Не имея шансов на второе замужество, лучшее, на что она могла бы надеяться – это тихая жизнь в монастыре. Развод принес бы ей только унижение.

Ей требовалось тянуть время, оставаться в потоке возможностей. Екатерине опять нужно было сражаться, чтобы выжить.

В удивительном повороте истории тот же английский король, который пытался сподвигнуть Франциска заменить Екатерину другой женщиной, весьма вероятно, косвенно помог ей сохранить свое место во Франции.

В 1541 году король Франциск тайно наводил справки в Англии о дочери Генриха VIII Елизавете Тюдор. Может быть, она могла бы стать подходящей невестой для дофина? По какой-то причине король Франциск не знал, что Генрих VIII официально объявил Елизавету незаконнорожденной незадолго до казни ее матери Анны Болейн. Растерянный герцог Норфолк был вынужден прояснить ситуацию. «О младшей из двух [девушек Тюдоров] не может быть и речи, – сказал он французскому послу, – поскольку, кроме того, что ей всего восемь лет, [недостойные] убеждения ее матери королевы Анны были таковы, что окончательно решено считать дочь незаконнорожденной, как объявил Акт парламента». Король Франциск был разочарован. В следующем году он спрашивал о старшей сводной сестре Елизаветы Марии Тюдор в качестве невесты, но отозвал и это предложение, когда узнал, что Генрих VIII также отказался признавать законнорожденность старшей дочери.

Тем не менее, английский Тайный совет ответил, что королевская кровь Марии, несомненно, предпочтительнее происхождения Екатерины, племянницы папы Медичи[107].

Это, конечно, так, признал Франциск (потрясающее подтверждение уменьшения ценности Екатерины в его глазах). Однако, возразил король: «сыну Франции больше подобает жениться на самой бедной аристократке, которая рождена в браке, чем на даме самого высокого происхождения, но незаконнорожденной»[108]. Франциск был человеком чести. Он решился оставить невестку Медичи, пусть она бесплодна и бедна – по крайней мере, пока не появится действительно более подходящий вариант.

В конечном счете на Франциска оказала влияние и собственная находчивость Екатерины. Почти через десять лет после этого события, в 1551 году, венецианский посол Контарини рассказывал историю о том, как Екатерина спасла себя. Едва услышав о надвигающемся разводе, Екатерина пришла к королю Франциску, заливаясь слезами. «Она сказала ему, что узнала о его намерении найти ее мужу другую жену, поскольку Господь не наградил ее потомством, – писал Контарини. – Если Его Величество больше не желает ждать, важно думать о наследниках престола в таком великом королевстве. Что касается ее самой, то она так благодарна королю за то, что он соблаговолил взять ее в невестки, что она скорее вытерпит сильную боль [от развода], чем огорчит его. А поэтому готова удалиться в монастырь или лучше, если это угодно королю, останется служить той, которой повезет стать невестой ее супруга».

Историки давно заметили способность Екатерины понимать окружающих ее людей и говорить им то, что они хотели услышать. Кроме того, она имела склонность к театральным эффектам. Это был не первый случай, когда она использовала слова и слезы, чтобы смягчить сердце человека. Однако ее страх и стыд были совершенно искренними.

Король Франциск умилился. «Дочь моя, – ответил король, – больше не бойся. Раз Господь пожелал, чтобы ты стала моей невесткой и женой дофина, я не буду хотеть другого. Возможно, Он соизволит наградить нас сыном, о котором мы мечтаем»[109]. При всей своей силе Франциск питал слабость к Екатерине. Он дал ей отсрочку. Однако Екатерина понимала, что время истекает.

Женщина, желающая родить ребенка, могла принять некоторые меры. Она могла молиться святому Антонию Падуанскому, чтобы защитил от бесплодия, или святой Екатерине Сиенской, чтобы не случился выкидыш. Она могла натирать себе пупок специальными камнями, принимать ванны с лекарственными травами или сплести из них пояс и носить его на талии. Народная медицина предписывала принимать ежемесячную дозу ослиной мочи для усиления способности к зачатию и запрещала ездить на муле, чтобы не подхватить известную бесплодность этого животного[110].

Екатерина использовала весь этот арсенал. Она молилась всем святым и просила монахинь Мурате не забывать ее в своих молитвах. Она каждый день глотала усилители фертильности и лекарства. «Все медицинские средства, которые могли ей помочь», – писал венецианский посол Маттео Дандоло. Он считал ее отчаяние разрывающим душу. «Я думаю, каждый бы с готовностью пожертвовал собственной кровью, чтобы дать ей сына», – утверждал Дандоло.

Один из тех усилителей прислал Анн де Монморанси, друг и наставник Генриха. Монморанси беспокоился, что семья новой невесты получит власть над дофином; если он хотел сохранить расположение дофина, наилучшим способом было оставить при дворе Екатерину. «Если с Божьей помощью средство сработает, это станет самым огромным благом, которое я получала», – написала Екатерина Монморанси в ответ. Ее благодарность делало еще ярче ее отчаяние[111].

Как ни странно, Екатерине старалась помочь даже Диана де Пуатье. Почти десять лет Екатерина мирилась с присутствием Дианы, любая другая супруга могла не оказаться столь терпеливой. В этом случае то, что было хорошо для официальной супруги, было хорошо и для любовницы. Скорее всего, именно Диана убедила Генриха обратиться за советом к доктору Жану Фернелю, очень уважаемому специалисту. У Екатерины Фернель обнаружил сухость матки и влагалища. А вот у Генриха он нашел гипоспадию, аномалию пениса, которая затрудняла извержение семени. Фернель прописал таблетки мирры и рекомендовал определенные позы для исправления ситуации. После консультации с врачом Диана все чаще отсылала Генриха спать с молодой женой[112].

Возможно, любовница посчитала, что настоящей причиной бездетности пары был просто недостаток количества попыток.