Должно быть, кто-то рассказывал Екатерине об отношениях полов. До отъезда во Францию она провела некоторое время с родственницей отца Марией Сальвиати. Возможно, именно эта опытная матрона обеспечила Екатерине необходимые знания или хотя бы предупредила ее об опасности мужчин. Для любой девушки, но в особенности такой, как Екатерина, которую готовили к политическому браку, репутация и целомудрие имели первостепенное значение. «Не позволяй мужчине прикасаться к твоему телу, независимо от того, кто он, не держись за руки, не прижимайся ногами», – некогда говорила своей дочери Анна Французская, принцесса XV века. О любви, самой коварной из человеческих страстей, не шло и речи. «Управляй своим поведением, манерами, словами, настроением, мыслями, мечтами, желаниями и своими страстями», – писала принцесса Анна[46]. Девушка не может доверять никому, даже самой себе. В ее собственном теле таятся искушения и соблазны.

Но когда девушка выходила замуж, ее отношение требовалось изменить. Жена должна была проявлять к супругу «безупречную и абсолютную покорность». Для новобрачной покорность была важнее, чем любовь.

В первую брачную ночь Екатерина легла в кровать, которую папа Климент прислал в качестве свадебного подарка. Позолоченная, инкрустированная драгоценными камнями, кровать, по свидетельству одного дипломата, стоила целое состояние – около 60 000 крон. Папа Климент и король Франциск устраивали представление, и такая кровать служила соответствующей моменту декорацией. Она маскировала суровую реальность: отношения между Францией и папским престолом зависели от секса подростков[47].

Какие истории слышала Екатерина до своей брачной ночи? Ожидала ли она боли? Думала ли о наслаждении? Может быть, она надеялась доставить удовольствие принцу Генриху, своему молодому супругу? Связанным друг с другом Господом, им предстояло жить вместе, этими телами, всю оставшуюся жизнь. Впрочем, возможно, она просто сжала зубы от боли и смущения. Половая жизнь в XVI веке являлась супружеским правом мужа, согласие новобрачной и ее удовольствие не имели значения. Такого понятия, как изнасилование в супружеской постели, не существовало. Однако был страх.

Мы не знаем наверняка, что происходило той ночью. По свидетельству ошеломленного итальянского дипломата, король Франциск остался в спальне, намеренный удостовериться, что совокупление произошло. Король не мог рисковать. Брак считался состоявшимся только в результате консумации, и Франциск отказался делать ставку на ненадежное слово девочки-подростка[48]. То, что он наблюдал, удовлетворило короля. Столь же довольный папа Климент благословил молодую пару и дал Екатерине совет. «Энергичная девушка всегда зачнет детей», – сказал он ей перед отъездом в Рим[49].

Чувствовала ли Екатерина облегчение утром после бракосочетания? От Генриха она, скорее всего, получила не более чем вежливую неловкость. Генрих отличался молчаливостью, а с невестой не был, по сути, знаком. Ему точно так же нечего было сказать на свадьбе, как и Екатерине. Он, естественно, ее не любил.

Скорее всего, Екатерина не имела представления, что у Генриха был секрет. Во многих отношениях он уважал отца, даже почитал его. Однако некая часть Генриха ненавидела короля Франциска. Восемь лет назад, когда Генрих был маленьким мальчиком, отец использовал его, чтобы разрешить политический кризис, который сам же и породил. Проиграв в Итальянских войнах, он в обмен на собственную свободу отдал испанцам своих малолетних сыновей – как заложников. Генрих так никогда и не простил отца. Теперь, в 14 лет, он снова оказался пешкой в руках короля, а его молодая жена была лишь новым орудием в грандиозных планах Франциска.

Родившийся 31 марта 1519 года, всего на две недели раньше Екатерины, Генрих был четвертым ребенком и вторым сыном короля Франциска и его жены Клод Французской[50]. С самого начала Франциск был «отсутствующим отцом»: поскольку королева уже успешно родила нескольких детей, Франциск решил отправиться на охоту, а не слоняться по дворцу в ожидании этого ребенка. Тем не менее, рождение сына – всегда счастливое событие, и Франциск использовал появление младенца на свет, чтобы закрепить союз с королем Генрихом VIII Английским, который согласился стать крестным отцом мальчика. Сам второй сын, Генрих дал младенцу свое имя. Вот так французский принц и стал «Генрихом» на английский манер. Английский король отправил своего посла Томаса Болейна держать младенца у купели. Ответным жестом Франциск выразил надежду, что скоро в один прекрасный день король Генрих тоже насладится крещением сына. Это звучало двусмысленно: Франциск знал, как сильно Генрих VIII, за десять лет брака с Екатериной Арагонской получивший лишь одну дочь, мечтал о сыне, чтобы обеспечить продолжение династии Тюдоров[51].

Поскольку его детская была уже полна детьми, король Франциск обратил взоры на другие достойные цели, включая, конечно, завоевание Италии. К тому времени он уже что-то выиграл и что-то потерял в Итальянских войнах. В 1515 году, едва взойдя на престол, король Франциск взял Милан в битве при Мариньяно; однако шесть лет спустя, в 1521, он сдал город Карлу V. Подогреваемый воспоминанием о той первой великолепной победе, Франциск оставил жену и детей летом 1524 года, когда принцу Генриху было пять лет, чтобы снова вернуть Милан.

Всего через несколько недель после отъезда Франциска, королевский дом постигло горе: 20 июля в возрасте 24 лет умерла мать Генриха. Франциск узнал о ее кончине, наступая в направлении Италии. Хотя он и горевал, но предпочел не возвращаться на похороны. Поскольку их мать умерла, а отец был в отъезде, дети остались в замке Блуа на попечении сестры Франциска Маргариты Наваррской. Генрих был очень привязан к матери, и ее смерть стала для него жестоким ударом.

В Италии же кампания короля Франциска против Карла V началась успешно. Французские армии преследовали имперские батальоны в Альпах, заставляя их отступать обратно к Милану. Однако затем положение французов резко изменилось. Утром 24 февраля 1525 в битве при Павии, небольшом городке в окрестностях Милана, имперские войска разгромили французские армии. Погибло множество французских аристократов, включая нескольких ближайших друзей Франциска. Под самим королем пала лошадь; вынужденный сражаться пешим, он крушил и рубил наступающих солдат. Когда же французский король в конце концов упал, имперские солдаты захватили его, разбив в куски королевские доспехи. Битва закончилась к полудню. Так случилось, что это был день рождения Карла V[52].

Одно дело разбить врага, но совершенно другое – удерживать в своей власти короля. Как ни ликовал Карл V, он придерживался кодекса чести. Обращаясь со своим французским пленником с предельным уважением, он согласился на просьбу Франциска перевезти его из Италии в Испанию. Однако Карл вскоре понял, что у его пленника слабая конституция. Когда суть его положения стала ясна, Франциск впал в депрессию. Он потерял аппетит; тут же начал снова гноиться старый нарыв, который давно его беспокоил. К сентябрю 1525 года французский король опасно заболел.

На время кампании Франциск назначил регентом Франции свою мать Луизу Савойскую. Узнав о состоянии сына, Луиза начала активные переговоры с Карлом V. Император поставил суровые условия. В обмен на немедленное освобождение Франциска французам придется отказаться от верховной власти в Италии и Бургундии. Чтобы закрепить мир, Франциск должен будет жениться на сестре Карла Элеоноре. Кроме того, Карл потребовал, чтобы Франциск немедленно прислал на свое место в Испании заложников, которые будут там оставаться, пока он не выполнит условия договора. Император предложил два варианта. Первый – Франциск может отправить своего сына и наследника, дофина Франциска, с двенадцатью вельможами французского королевства. Второй – он может прислать двух сыновей, дофина и второго сына, принца Генриха.

Сыновья короля были валютой: если наследник престола умирал, его место занимал следующий принц. Карл V понимал, что предлагает Франциску заложить свое наследство. В итоге Луиза Савойская убедила Франциска отправить в Испанию Генриха, а не аристократию. Луизу нельзя назвать холодной женщиной. Она обожала своего сына до одержимости; сложно представить, чтобы она не любила внуков[53]. Однако Луиза также была глубоко государственным человеком, а в этом вопросе не оставалось места для эмоций. Полагая, что король Франциск не захочет выполнять обещания, данные Карлу V, Луиза знала, что Франциску понадобятся оставшиеся в живых генералы, иначе возрастает риск нового военного бедствия наподобие битвы при Павии. Кроме того, у Франциска был и третий сын, Карл, который оставался дома. Луиза посчитала, что, если в Испании с маленькими принцами что-то случится, третий сын может наследовать отцу.

17 марта 1526 года напротив французского приграничного городка Байонна лодка с двумя мальчиками двигалась к некоей точке на середине реки Бидасоа, отделяющей Францию от Кастилии. Вскоре к той же точке подошла лодка с противоположного берега: в ней сидел король Франциск. Больше года прошло с тех пор, как Франциск попал в плен при Павии. Дофину недавно исполнилось восемь лет. Генриху через несколько недель исполнялось семь.

Когда лодки встретились, мальчики на мгновение прижались к отцу. Затем, перейдя на французскую лодку, Франциск со слугами помчались к французской границе. «Теперь я король! Я снова король!» – закричал Франциск, ступив на берег. Вскочив на лошадь, он поскакал в Байонну, где его ждали мать и сестра[54].

На противоположном берегу реки Бидасоа Генрих с братом следовали за испанскими конвоирами. Генрих не понимал их языка. Не понимал их традиций. Он, вероятно, не понимал даже, почему он там оказался. В его голове о Франциске не сохранилось ничего, кроме каких-то кратких картин и рассказов в детской. Его тетя Маргарита Наваррская в Блуа объясняла мальчикам, зачем им нужно ехать в Испанию – что она могла сказать? У Генриха не было выбора, он мог только положиться на тетю, бабушку и незнакомого человека, который обнял его на середине реки. Наверное, он надеялся увидеть родной дом через несколько дней.

Генрих и его старший брат провели в испанской тюрьме четыре года. Поначалу испанцы обращались с принцами хорошо, но затем стали враждебнее, поскольку Франциск действительно нарушил мирный договор и в 1527 году снова начал войну с Испанией. Карл V приказал изолировать мальчиков, лишить французских слуг и перевезти из Мадрида в отдаленную крепость в горах Сьерра де Гвадаррама. Там он окружил их охранниками: 80 человек по пути в церковь, 50, когда они выходили на воздух поиграть[55].

Оставался бы Генрих в заключении, если бы его мать была жива? Поехал бы он в Испанию вообще? Луиза Савойская смогла договориться об освобождении принцев только в августе 1529 года. Даже тогда, столкнувшись с упрямством и Франциска, и Карла V, она была вынуждена тайно договариваться со старинной подругой Маргаритой Австрийской, теткой Карла V, чтобы заключить договор, который стал известен под названием «Дамский мир». К тому моменту обращение с мальчиками в Испании стало еще хуже. Человек Луизы Савойской по фамилии Боден, который ездил в Испанию, чтобы сообщить принцам о скором освобождении, нашел, что мальчики выглядят неопрятными и изнуренными. Их содержали в холодной камере. Единственное маленькое окно было вырублено в каменной стене в десять футов толщиной, а изнутри и снаружи перекрыто железными решетками. На полу лежали тюфяки, и единственные сиденья были каменными. Помещение плохо убирали, из своей неуместно легкой одежды мальчики явно выросли. Хуже всего, доложил Боден, что мальчики разучились говорить по-французски. «Как я могу помнить французский, – спросил дофин по-испански, – если здесь никто не говорит со мной на нем?»

Довольно скоро Боден завоевал доверие мальчиков и разговорил их. Однако французский придворный уже был практически в отчаянии[56].

Луиза Савойская рыдала, читая доклад Бодена, затем поспешно написала Маргарите Австрийской, умоляя ее о помощи. Мальчикам быстро привезли свежую еду и одежду, но они уже получили травму[57]. Они отчаянно скучали по своей семье. По словам Бодена, они засыпали его вопросами обо всех, кто остался дома. Для Генриха политика, из-за которой его держали в тюрьме, оставалась абстракцией. Для него расчет выглядел значительно проще: я отправился в тюрьму, чтобы мой отец вышел на свободу. Он обещал придти за мной, но я до сих пор здесь. Жертва была слишком тяжкой для мальчика, которому к концу заключения едва исполнилось десять лет.

Франциску предстояло заплатить высокую цену за этот обмен. Генрих так никогда и не сумел избавиться от чувства, что его бросили. Когда он наконец возвратился ко двору летом 1530 года в возрасте 11 лет, это был молчаливый, угрюмый подросток[58]. Он стал соперничать со своим младшим братом Карлом, который за время отсутствия Генриха стал любимчиком отца. «Сообразительный, жизнерадостный и порывистый» Карл был отражением великолепного короля Франциска, который осыпал младшего сына титулами и почестями. Генрих отгородился, чтобы отец не осуждал его характера, уже «вспыльчивого» и «дерзкого»[59]. Он погрузился в занятия и физические упражнения, избегая тонкого взаимодействия с людьми – это давалось ему сложнее. Генриху мир представлялся проще на полях рыцарских турниров или на теннисном корте, чем в светских кругах его отца.

Любовь и обида иной раз приносят больше горечи, чем чистая ненависть. Генрих винил Франциска в своей боли. В последующие годы каждая небольшая несправедливость, реальная или надуманная, несомненно, ложилась в почву, щедро удобренную той первой, самой болезненной несправедливостью, в результате которой он ребенком отправился в Испанию, усугублялась ею. И все же события говорят о том, что Генрих все равно глубоко любил отца. Годы спустя, в 1547 году, когда Франциск лежал на смертном одре, Генрих отказался уходить от постели умирающего. «Ты хороший и послушный сын», – сказал ему Франциск. Очевидец вспоминал, что, услышав слова отца, Генрих разрыдался, а потом потерял сознание от горя[60]. Дальнейшие дела Генриха говорят обо всем, чего он не мог выразить словами. Он устроил Франциску пышные похороны и перенес прах его усопших родственников, чтобы они покоились вместе с отцом в базилике Сен-Дени. Он очень хотел, чтобы отец любил его, но тот не мог дать ему этой любви. Может быть, Генрих никогда до конца не отделял поступков короля от действий отца. Но даже если он и понимал эту разницу, он не мог заставить себя простить.

Захваченная течением Итальянских войн Екатерина на три года оказалась запертой в стенах монастыря, но вышла оттуда сильнее, чем прежде. С Генрихом получилось иначе. У мальчика, с которым Екатерина спала в свою первую брачную ночь, была ранена душа: он тщетно добивался уважения и любви отца.

После брачной ночи Генрих практически игнорировал Екатерину. В свои 14 он был самым обычным мальчиком, намного больше интересуясь спортивными играми и своими друзьями, чем чужой девочкой, к тому же говорившей на неестественном французском. Кроме того, его могли отпугнуть подлые слухи, преследовавшие Екатерину с самого начала. Сплетники пели, что Екатерина – «дочь итальянского лавочника», которая едва ли достойна французского принца. Слухи усилились, когда через девять месяцев после бракосочетания римский папа Климент скоропостижно скончался. И для Франциска, и для Екатерины это событие было несчастьем.

Со смертью Климента Франциск потерял тайную папскую поддержку своих итальянских притязаний. Более того, новый папа Павел III отказался посылать последнюю часть приданого Екатерины. «Девушка пришла ко мне голой», – рычал король Франциск[61]. Возможно, Генрих считал, что убогий брак с Екатериной отражает его незначительный статус в глазах Франциска. В момент кончины Климента Франциск вел переговоры о невесте королевской крови для младшего, любимого сына Карла. Он никогда не стремился к столь высокой цели для Генриха – или, по крайней мере, принцу так казалось[62].

Между тем, задолго до прибытия Екатерины во Францию, некто другой привлек внимание принца. Никто не знает, как впервые встретились Диана де Пуатье и принц Генрих, но принято считать, что их представил друг другу король Франциск, чувствуя, что после всех лет, проведенных в испанском плену, его второму сыну требуется направляющее прикосновение женщины. На девятнадцать лет старше Генриха, Диана была знатной аристократкой, вдовой и матерью двух дочерей[63]. Свидетельства описывают ее восхитительной красавицей, высокой и стройной, с золотисто-каштановыми волосами, искрящимися голубыми глазами и алебастровой кожей – идеал женской красоты во Франции эпохи Ренессанса. «Она была так прекрасна, – вспоминал разговорчивый придворный Пьер де Брантом, – что осталась бы красивой, даже если бы дожила до 110 лет». Великие художники и даже сам Челлини писали ее в образе сияющей полуодетой Дианы, богини луны и охоты. Что сохраняло ее легендарную красоту? Одни говорили, что Диана прибегает к магии; другие – что она ежедневно упражняется и принимает ванну из молока. По всей вероятности, она баловала себя несколькими антивозрастными средствами, доступными в те времена, включая тоники с добавлением драгоценных металлов. В XXI веке ученые эксгумировали ее останки и обнаружили, что в волосах до сих пор присутствуют следы золота[64].

Их отношения, вероятно, начинались как достаточно невинные. Со временем, когда Генрих достиг подросткового возраста, роман приобрел и сексуальный характер, но Диана, защищая принца и заботясь о его репутации, вела себя осмотрительно. Шли годы, и многие иностранные дипломаты по-прежнему не замечали ничего скандального. «Это отношения матери и сына, – заявлял венецианский посол Марино Кавалли. – В них нет ничего распутного»[65]. Кавалли, как и многие, видел то, что Диана хотела показать. Кроме того, вероятно, она оставалась для Генриха заменой матери, даже когда стала и кем-то другим.

В самой идее любовницы короля не было ничего нового. Король Франциск сам имел любовниц, и даже определил королевской любовнице официальное положение при дворе – maîtresse en tître. С годами Генрих безумно влюбится в Диану. На людях он, похоже, играл роль неловкого смущенного рыцаря прекрасной придворной дамы в своего рода гротескном возобновлении средневековой куртуазной любви. Он писал ей жеманные любовные стихи, носил ее цвета – черный с белым, принял ее эмблему с серпом луны и девизом «в полноте затмевает солнце»[66]. В конечном счете Диана в глазах Генриха затмила всех других женщин. В отличие от отца она позволяла ему чувствовать себя могучим, любимым и защищенным.

С неброской внешностью, невысоко ценимая, Екатерина никоим образом не могла соперничать с Дианой за внимание Генриха. Диана, судя по всему, и не видела в ней соперницы. Девушке просто отводилась другая роль в жизни Генриха. Диана баловала и воспитывала его; Екатерина обеспечила ему политический альянс и будет вынашивать его детей. По всей вероятности, именно Диана растолковала Генриху выгоды родства с Медичи. И, как вскоре предстояло обнаружить Екатерине, когда Диана говорила, Генрих всегда прислушивался[67].

Первые годы замужества тяжело дались Екатерине. Она с трудом нашла свое место. После смерти папы Климента она пребывала в состоянии неопределенности: она потеряла ценность и для свекра, и для супруга, который с каждым месяцем все больше подпадал под влияние Дианы. Двор короля Франциска и культура королевского двора поначалу, должно быть, напугали девушку, хотя она и оценила их великолепие. Французский Ренессанс пышно расцвел к 1530-м годам, и Франциск, большой любитель искусств и литературы, вознамерился превратить Францию в средоточие красоты. Двор Франциска стал собранием лучших художников и философов, которых он смог привлечь – кого престижем, кого попросту деньгами. Самым знаменитым художником, воспользовавшимся гостеприимством Франциска, был Леонардо да Винчи. Он провел свои последние годы в прекрасном поместье Кло-Люсе, прилегающем к замку Амбуаз.

Несмотря на то, что Екатерина восхищалась процветающими при Франциске искусствами и архитектурой, ей пришлось привыкать к огромным размерам его двора. Это был город в городе. До 10 000 человек окружало короля и обслуживало дворцы, которые он называл домом. Необъятный двор Франциска путешествовал по королевству, переезжая из замка в замок. Управляющие и служащие в каждом дворце неделями готовились к прибытию короля и его придворных. И каждый раз, когда король уезжал в другой дворец, замок отскребали, меняли полы, отмывали кухни, а конюшни проветривали, избавляясь от зловония навоза.

Однако ничто не могло избавить двор от уродливой политической возни, которая при Франциске переходила всякие границы. Наиболее влиятельные игроки легко создавали группировки. Центром одной из них была фаворитка Франциска Анна де Пислё, поддерживавшая Карла, любимого сына короля. Новая группировка постепенно образовалась вокруг Дианы де Пуатье, любовницы Генриха. Король Франциск собрал еще одну своеобразную группу красивых женщин, известную как его petite bande (фр. маленькая банда). Он окружал себя ими, чтобы порадовать взор. Королевский двор Франции был блистателен местом, однако поощрял тщеславие, интриги и соперничество. Екатерине, 14-летней чужой девочке, легко было там растеряться.

Однако Екатерина постепенно заслужила расположение короля Франциска. Несмотря на неблагоприятное начало, король со временем полюбил девочку Медичи, отчасти потому, что она воплощала собой итальянский стиль, которому он так стремился следовать[68]. Король Франциск видел в Италии родину Ренессанса и неиссякаемый источник художников, таких как Леонардо да Винчи, и новых идей. С момента прибытия во Францию Екатерина несла свои итальянские связи в буквальном смысле на себе. Она просила флорентийских родственников присылать ей духи, шелка и белые итальянские рукава, «покрытые вышивкой черным шелком и золотом. И вышлите мне счет за работу». Следы ее итальянского детства проявлялись и иначе. Она попала во Францию достаточно взрослой, чтобы в ее речи сохранилась итальянская мелодика. Будь она несколькими годами младше, акцент исчез бы полностью, но он оставался с ней всю ее жизнь. Франциска это не раздражало. Напротив, «когда он видел, как она старается быть в его хорошей компании», писал Брантом, «она нравилась ему еще больше»[69].

В хорошую погоду седлали лошадей, и Екатерина ехала с Франциском и его petite bande на охоту, любимую забаву Франциска. Они пускали соколов ловить цапель и других птиц, преследовали кабанов и оленей глубоко в лесу. «Здесь думают только об охоте», – однажды посетовал епископ Салуццо, однако Екатерина обнаружила, что тоже любит охоту. «Отменная всадница, храбрая и очень грациозная», превратилась в великолепную наездницу, хотя поначалу присоединилась к охоте, чтобы выжить. Французский язык и обычаи по-прежнему оставались для нее непривычными, но охота была способом говорить телом – на языке ее свекра, ее короля. Екатерина понимала, что ей требуется сделать мир Франциска своим собственным[70].

Она нашла еще одного защитника в лице любимой сестры короля Маргариты Наваррской, которую, вероятно, привлек ум молодой женщины. Замечательная ученая и писательница, Маргарита пригласила наставников, чтобы обучать Екатерину математике, поэзии, латинскому и греческому языку, тем самым отшлифовать эту драгоценность для искушенного двора короля Франциска. Взрослой серьезной женщине нравилась компания Екатерины, и она включила девушку в свой кружок рассказчиков[71].

Скорее всего, именно от Маргариты Екатерина впервые услышала о ростках протестантской Реформации. Мартин Лютер опубликовал свои «95 тезисов» в 1517 году в Германии, но во Франции в начале 1530-х годов настоящему протестантству еще только предстояло показать себя. Еще не было ни «протестантов» – или «гугенотов», – ни сколько-нибудь организованного движения, готового и способного порвать с католичеством и учредить отдельную церковь. Раздавались лишь слабейшие отголоски «реформы» и «новой религии». Однако идея очищения Католической церкви от искажений вдохновляла Маргариту и ее окружение. Они считали себя изучающими evangile – Евангелие. Святое слово было ключом в их устремлениях. Они читали Библию и на греческом языке, и в переводе на французский, искали на страницах Писания путь к «истинной» церкви[72]. Как и ее брат, Маргарита благоденствовала в светском мире двора. Однако Новый Завет всегда оставался для нее руководством в жизни.

«Королева Наварры особенно любила вас», – скажет Екатерине один придворный несколько десятилетий спустя[73]. Чувствовала ли Екатерина жар радикальных идей Маргариты? Хотя она никогда сама не примет протестантство, не исключено, что воспоминания Екатерины о Маргарите Наваррской годы спустя подталкивали ее к определенной терпимости в отношении новой религии.

Екатерина приобрела защитников, товарищей, даже друзей[74]. Тем не менее, что-то оставалось не так с ее положением при дворе Франциска. Подпорченная нарушенными обещаниями папы Климента, ее роль оставалась неопределенной и шаткой. Бремя низкого происхождения Медичи по-прежнему отягощало ее. К тому же Генрих был недоверчив и холоден, и это заметил даже король Франциск. «К герцогине Орлеанской все еще относятся как обычно, – писал испанский посланник в 1535 году. – Некоторые из ее слуг слышали, как король сказал, что был неблагоразумен, когда женил своего сына на ней»[75]. В добавление ко всему, Екатерина тосковала по дому.

Она снова и снова писала своей кузине Марии Сальвиати, но ответа не приходило. «Я… так и не получила никакого ответа, что удивляет меня все больше», – жаловалась она в следующем письме, мечтая хоть об одном слове утешения[76]. Теперь ее домом была Франция. Однако Екатерина не чувствовала себя дома.

Она никогда не откажется от итальянских корней, ценностью они будут или грузом. Но порой итальянские корни ставили ее в действительно опасное положение.

6 августа 1536 года, после энергичной игры в теннис, старший сын и наследник Франциска внезапно заболел и умер через четыре дня. Король Франциск был безутешен. Несмотря на то что вскрытие показало нездоровые легкие дофина, король искал, кого бы обвинить. Люди XVI века всегда подозревали отравление, когда смерть наступала неожиданно. Стереотипы того времени гласили, что лучшие специалисты в отравлениях – итальянцы. Обвиняющие взгляды немедленно обратились на итальянского секретаря Себастьяна Монтекукколи, который после игры принес дофину холодное питье[77].

Однако рассудительные умы скоро решили, что Монтекукколи не имел причины действовать так без чужого влияния. Пока некоторые винили Карла V, другие заговорили о Екатерине. Монтекукколи прибыл ко двору в ее свите[78]. Разве заброшенная итальянская жена второго сына не выигрывала от смерти дофина? Было значительно легче обвинять молодую иностранку, чем ее супруга, французского принца.

К счастью для Екатерины, король Франциск не обратил внимания на этот скандал, но грязная кампания, должно быть, заставила ее остро осознать угрозы двора. В хорошие времена французы восхищались итальянцами. Однако стоило ситуации ухудшиться хоть немного, французы набрасывались на итальянцев с ненавистью. Несмотря на благородную французскую кровь матери, Екатерина оставалась Медичи для тех, кто не желал смотреть на прошлое иммигрантки. Так или иначе, у нее уже появились недруги, готовые клеветать. Не составляло труда обвинить ее – во Франции итальянцев считали честолюбивыми.

Справедливо ли это представление в отношении Екатерины? Большинство историков оправдывают ее, однако никто и никогда не подвергает сомнению тот факт, что она выигрывала от смерти дофина. Мечтала ли Екатерина о короне? Корона приносит власть, но и тяжелое бремя тоже – никто не понимал этого лучше, чем король Франциск, купивший свою свободу, отдав испанцам сыновей. Теперь этот груз лег на плечи Генриха и Екатерины. Франциск знал, какая задача теперь стоит перед Генрихом, его новым наследником. «Превзойди своего брата в добродетели, – говорил опечаленный король Генриху, – чтобы облегчить скорбь тем, кто сейчас оплакивает его смерть. Я приказываю тебе стремиться к этой цели всем сердцем и душой»[79]. Потрясенный Генрих рыдал. Екатерина тоже, скорее всего, смотрела на грядущую корону со смятением и страхом.

Однако ничто не могло отвратить неизбежное. В одно мгновение ее мир переменился. Она получила новый статус при королевском дворе. Генрих теперь стал дофином, а Екатерина – будущей королевой-консортом Франции. Диана де Пуатье как фаворитка Генриха также приобрела дополнительное влияние, привлекая к себе придворных, желающих заискивать перед будущим королем.

Возможно, именно после смерти старшего брата Генрих впервые вступил в интимные отношения с Дианой. Не исключено, что она использовала секс, чтобы укрепить свою власть над Генрихом. Или, возможно, Диана хотела научить Генриха, поскольку теперь он как никогда нуждался в наследнике. Пока у Генриха не было сына, следующим претендентом на престол оставался его младший брат и соперник, Карл[80]. Рождение сына укрепило бы положение Генриха как дофина, но пока этот день не наступит, Карл будет претендовать на влияние при дворе и даже на саму корону.

Диана не могла дать Генриху наследника. В XVI веке уже существовали средства защиты от нежелательной беременности, и даже если она еще была способна к деторождению, Диана вне всякого сомнения их использовала[81]. Даже если бы она забеременела, любой ребенок Дианы от Генриха считался бы незаконнорожденным. Только супруга короля могла произвести на свет наследника. Однако за три года замужества у Екатерины ни разу не появилось никаких признаков беременности.

Она еще была юной – всего 17 лет. Ее бесплодие еще не вызывало толков, которые хлынут рекой в последующие годы. Однако в 1536 году Екатерина уже прекрасно понимала, что рождение детей составляет самую главную задачу королевы.

Последней французской королевой, родившей детей, была мать Генриха, королева Клод. По мнению многих, страна не знала лучшей королевы. Скромная и покорная, она не совала нос в политические дела. Она не обращала внимания на любовниц Франциска и не участвовала в ослепительной жизни его двора. Она стоически терпела вынашивание детей, несмотря на «сильное увечье обоих бедер» и боли, которые усиливались с каждой новой беременностью[82]. Более того, Клод родила семь детей в течение восьми лет, радуя и короля, и королевство.

Никогда не было «более достойной принцессы на земле, да и более любимой во всем мире», – изливался один придворный. «Жемчужина среди женщин… добродетель без единого греха», – вторил другой[83]. Самоотверженная и кроткая Клод, ко всему прочему, была дочерью французского короля и французской герцогини – бесспорно подобающая генеалогия.

Таков был эталон для Екатерины. Только с рождением сына Екатерина, племянница римского папы из рода Медичи, могла обрести достойное место.