В сентябре 1533 года 14-летняя Екатерина Медичи поднялась на борт галеры, направлявшейся из Портовенере на северном берегу Италии в портовый городок Вильфранш на южном побережье Франции, неподалеку от Ниццы. Погода благоприятствовала плаванию, и предполагалось, что оно займет считаные дни. Катерина взяла с собой массу ценностей в сундуках, корзинах и шкатулках. Она везла и богатые воспоминания о страданиях, страхе, даже ужасе, вместе с памятью о веселых кузенах и кузинах, аромате саше из душистых роз, вкусе булочек с корицей, намазанных вареньем. В Ницце ей предстояло встретиться с французским королем, отныне ее монархом и вскоре – свекром, и также с его сыном, будущим ее супругом – Генрихом, герцогом Орлеанским. Помолвки еще не было, но Катерина уже рассуждала как невеста. Она по-прежнему подписывалась Caterina, однако понимала, что вскоре станет писать Caterine. Девушка уже раз-другой попробовала подписываться таким образом, крепко сжимая перо, пока чернила капали на бумагу.
В некотором смысле история Екатерины Медичи начинается не в час ее появления на свет, а в эти дни в конце лета, в этих водах, под небесами Средиземного моря и парусами корабля, раздуваемыми бризом. В дни ее переезда из Италии во Францию, перехода из девичества в невесты, из семьи Медичи в королевскую семью Франции, превращения из девочки в юную женщину. Она приобретала новую значимость, поскольку те, кто следил за движением политических событий эпохи Ренессанса, стали обращать на нее внимание, оценивать ее облик, поведение и потенциальную способность к деторождению; с этого момента упоминания о Екатерине будут появляться в архивах все чаще. В 14 лет, едва вступив в юношеские годы, она совсем не знала, что ее ждет впереди. Но для своего времени и мира эта часть ее истории не содержала ничего нового. Девушка из богатой семьи покидает родной дом, чтобы стать супругой принца не потому, что она прекрасна или он в нее влюблен, а ради приданого и связей, которые она принесет с собой. Таков был путь, предначертанный и множеству европейских девушек того времени, и самой Екатерине, и ее матери. Наверное, девочкам-аристократкам этот путь представлялся столь же древним и естественным, как восход солнца.
В Италии у нее не осталось ни матери, ни отца. Екатерина осиротела практически сразу после рождения. Ее отцом был Лоренцо ди Пьеро де Медичи, герцог Урбино и правитель Флоренции – отпрыск старшей ветви семьи Медичи, внук и тезка знаменитого банкира и мецената Флоренции XV века Лоренцо Медичи, известного как Il Magnifico («Великолепный»).
Ее матерью стала юная французская принцесса Мадлен де ла Тур-д’Овернь, графиня Булони. Этот факт современники Екатерины, а впоследствии и многие историки, иной раз упускали из виду. Мадлен тоже уже была сиротой, когда выходила замуж за итальянца Лоренцо по приказу того же французского монарха – короля Франциска I. Еще в колыбели Катерина привлекла внимание Франциска, который в далекой Франции начал обдумывать планы на этого младенца, понимая, что она может принести французской короне новые земли. Пройдет не год и не два, прежде чем эти замыслы смогут реализоваться. К тому же задолго до того Мадлен де ла Тур-д’Овернь умерла.
Когда Екатерина вышла в море в сентябре 1533 года, она плыла в страну и неизвестную, и удивительно знакомую. Она завершала историю своей матери. В определенном смысле Екатерина возвращалась домой.
Девочку, правнучку Il Magnifico, крестили в церкви Сан-Лоренцо, приходе Медичи, именем Катерина Мария Ромола. Это ее родство определило все важные события ее детства. С самых ранних лет Катерина зависела от прихотей принцев и превратностей политической жизни Италии и всей Европы. Само ее появление на свет, вся ее плоть и кровь были созданы амбициозными родственниками, ожидавшими ее рождения в равной мере с радостью и алчностью.
Бракосочетание родителей Катерины в 1518 году было любимым проектом римского папы из рода Медичи, Льва X, и молодого французского короля Франциска I. Сценой для венчания выбрали величественный королевский замок Франциска в Амбуазе, а фоном этого события послужил кровавый конфликт, известный как «Итальянские войны», захвативший не одно поколение французских королей.
Взойдя на французский престол в 1515 году всего лишь 20-летним, Франциск уже был харизматичным и физически крепким принцем-воином, стройной версией того внушительного короля, в которого он превратится впоследствии. Ему было одинаково удобно и в боевых доспехах, и в шелках. Один английский дипломат назвал Франциска «жизнелюбом»[11]. Король действительно любил дружеские пирушки, страстно увлекался охотой и окружал себя красивыми покладистыми женщинами, однако при этом отличался честолюбием и готовностью вступить в борьбу с другими молодыми королями Европы. И Генрих VIII Английский, и Карл I Испанский получили короны в течение того же десятилетия: Генрих VIII унаследовал королевство в 1509 году, незадолго до своего 19-летия, а Карлу I исполнилось всего 16 ко времени принятия испанской короны в 1516. Будучи по материнской линии потомком Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, а по линии отца – габсбургских герцогов Бургундии, он присоединил к испанскому королевству большинство нидерландских провинций. Когда ему исполнилось 19, Карл добавил к своим владениям австрийские земли Габсбургов и несколько итальянских территорий. К 1519 году соперничество трех монархов уже разгорелось. Карл успешно обошел Франциска и стал Карлом V, императором Священной Римской империи, и теперь все называли Карла просто императором.
Своего рода поединки молодых королей фактически определили эпоху. Каждый стремился превзойти других и на поле боя, и при дворе. Франциск, холеный и стильный, распространял во Франции Ренессанс, импортируя итальянское искусство, архитектуру и художников, создавая дворцы и сады, покровительствуя ученым и писателям. Карл V объявил Испанию «империей, где никогда не заходит солнце», и непрестанно раздвигал границы своего королевства далее в Европу, через Средиземное море в Африку и за Атлантический океан в Новый Свет. Генрих VIII, неуверенный в своем положении на троне как всего лишь второй правящий в Англии Тюдор, мечтал о сыне, а тем временем посылал грабительские английские войска в Шотландию в надежде расширить свое королевство на весь остров. Портреты трех королей того времени позволяют проследить их самодовольное возмужание. С течением лет бороды на их лицах становились гуще, рукава одежды шире, гульфики массивнее, мечи длиннее, позы свободнее, как будто ради иллюстрации значительности их успехов.
Франциска бесило, что Генрих VIII осмеливался называть себя «королем Франции». Английские монархи присвоили себе этот титул после того, как в XIV веке англичане завоевали Кале. Однако главным своим соперником Франциск считал Карла V. Их полем битвы стал «Итальянский сапог». С конца XV века короли Испании и Франции соперничали за господство над несколькими итальянскими территориями. Получив власть, Франциск нацелился на Милан, Геную и Неаполь. В первые годы Итальянских войн Франциск добился нескольких побед, но потерпел еще больше неудач, истощив казну и залив итальянские земли французской кровью. Неудовлетворенный успехами на полях сражений, Франциск начал искать способы завоевать поддержку своих итальянских предприятий у римского папы Льва X. В сентябре 1517 года французский король рискнул написать молодому Лоренцо II де Медичи, наследнику флорентийского клана банкиров и племяннику папы: «Я мечтаю … сочетать вас браком с красивой и знатной дамой, которая была бы моей родственницей высокого происхождения, чтобы мое расположение к вам выросло и укрепилось еще сильнее». «Я не имею большего желания, – ответил Лоренцо, – чем получить эту госпожу из рук Вашего Величества»[12][13].
Это был обмен quid pro quo – услуга в обмен на ответную услугу. Папа обладал властью даровать Франциску Милан. Взамен французский король предлагал роду Медичи королевскую поддержку и аристократический престиж, которого, как он знал, Медичи добивались в течение нескольких поколений.
Несмотря на неизмеримое богатство, происхождение Медичи, бесспорно, было невысоким. Они были влиятельны, никто не мог этого отрицать. Неспешно, поколение за поколением, они сделали себя de facto правителями Флоренции и влиятельной силой во всей остальной Европе. В XIII веке семья вкусила богатства, в XIV – влияния. Во Флоренции их простое происхождение оказалось ценным качеством, когда Медичи превратились в народных лидеров в противовес семействам аристократических кровей – Орсини, Висконти и иным – правившим Римом и Миланом. Постепенно представители рода Медичи вошли в городские власти Флоренции, наращивая богатство и власть, и наконец проникли в Коллегию кардиналов, стремясь к самому папскому престолу. Их герб, palle Медичи, нес шесть шаров в форме пилюль или медицинских банок – по слухам, чтобы напомнить о предках-медикусах, – и влиятельные сеньоры высекали его на памятниках, изображали на фресках, отпечатывали на обложках книг и, конечно, в сердцах и умах флорентийцев.
В начале XV века представители рода Медичи возглавляли Флорентийскую республику. В середине столетия они финансировали королей и принцев по всей Европе. Лоренцо I де Медичи, Il Magnifico, правил Флоренцией в ее золотой век. «Мир царил во Флоренции, – растекался историк Гвиччардини, пылкий приверженец Медичи. – Люди каждый день наслаждались представлениями, празднествами и новыми чудесами». Никто не ходил голодным; искусства и науки процветали. «Город дышал здоровьем… цвет общества и образованные умы жили в благополучии»[14].
В XVI веке Медичи оступились. Их блистательному возвышению помешали политические конкуренты во Флоренции, слабость во власти потомков Il Magnifico и тот простой факт, что старшая ветвь Медичи вымирала. Семья возлагала надежды на молодого Лоренцо, единственного законного наследника мужского пола. Римский папа Лев X пытался превратить Лоренцо, печально известного развратника, в аристократа. В 1517 году, незадолго до того, как Франциск I прислал свое предложение о браке, Лев сделал своего племянника герцогом Урбино. Однако, как было прекрасно известно Франциску, Медичи считались выскочками в мире, где придавали больше значения родословной, чем богатству. Медичи по-прежнему оставались простолюдинами, не имеющими в своих венах ни единой капли голубой крови. Ситуация изменится, если Лоренцо де Медичи женится на аристократке, которую предлагал Франциск… конечно, если она родит ребенка. Если французская династия Валуа породнится с флорентийскими Медичи, этот союз укрепит контроль Медичи над Флоренцией, и за предприятиями Медичи в Европе встанет сила французской короны. Дети от этого союза будут французскими аристократами, больше того – Медичи окажутся в шаге от королевского достоинства.
Франциск выполнил свое обещание. В невесты Лоренцо он выбрал свою дальнюю родственницу Мадлен де ла Тур-д’Овернь, сироту с прекрасной родословной и фантастическим богатством. Ей было 16, Лоренцо де Медичи – 26. Французский король подкрепил попытки привлечь папу на свою сторону, организовав брачную церемонию следующей же весной, 28 апреля 1518 года, в своем любимом замке Амбуаз. Франциск лично сопровождал невесту к алтарю и устроил 10 дней освещенных свечами балетов и балов, рыцарских поединков и банкетов. Почти сразу же Лоренцо увез Мадлен во Флоренцию, и тем же летом сообщил и папе Льву, и королю Франциску о ее беременности[15]. 13 апреля 1519 года в 11 часов утра Мадлен родила Катерину[16].
А через две недели после рождения ребенка Мадлен умерла. Причиной смерти, скорее всего, стал послеродовой сепсис: ее лоно не смогло «очиститься полностью», как объяснили врачи опечаленному семейству. Горе Медичи только усилилось, когда уже через несколько дней, 4 мая, Лоренцо последовал за своей женой в могилу[17]. С сильным жаром он слег в постель несколькими неделями раньше, страдая от болезни (по всей вероятности, от сифилиса), поразившей его еще до свадьбы. Со смертью Лоренцо альянс французской короны с Медичи оказался в руинах. Король Франциск не мог восстановить взаимопонимание с папой, которого добился прежде. В 1521 году Лев X бросил Франциска и заключил новый договор с Карлом V, заклятым врагом короля Франции. Решив, что испанское господство в Италии неизбежно, папа предпочел поставить на победителя.
Узнав о смерти Лоренцо, Лев X разрыдался, а затем поспешил собрать наследство Медичи. Он объявил герцогство Урбино приналежащим младенцу Катерине, и отправил своего кузена Джулио де Медичи обеспечить контроль Медичи над Флоренцией. Оставалась проблема, что делать с самой девочкой. Король Франциск предложил воспитывать Катерину при французском дворе, однако папа Лев учтиво отказался, не желая отдавать в руки французов такой козырь. Вместо этого папа избрал выжидательную тактику и оставил младенца расти у ее тетки Клариче, жившей в Риме с мужем и все увеличивающимся потомством.
Катерина прожила в доме Клариче Строцци следующие несколько лет. Изначально папа Лев X надеялся, что Мадлен родит сына, который унаследует титулы и владения своего отца и продвинет удачу Медичи во Францию и за ее границы. Вместо этого Медичи получили дочь. Конечно, в один прекрасный день она могла оказаться полезной в качестве невесты, чтобы скрепить другие ценные политические альянсы. Конечно, если она вырастет – и это «если» было большим, учитывая, что родители в XVI веке почти всегда были готовы к тому, что их дети не доживут до семи лет, вне зависимости от того, насколько состоятельна семья или как нежно они любят своих детей. И действительно, в возрасте трех месяцев малышка Катерина настолько серьезно заболела, что папа Лев X опасался новой трагедии в семействе Медичи[18]. Младенец выжил, однако все понимали, что следующая детская болезнь не за горами.
Однако первым смерть настигла папу. Лев X скоропостижно скончался 1 декабря 1521 года, всего через несколько недель после того, как подтвердил притязания Карла V на Милан. Новый папа Адриан VI был фламандцем, и его не интересовали дела Медичи. Надев Кольцо рыбака на палец, Адриан оставил Катерину нежиться в лоне семьи Строцци. На краткие, но счастливые несколько лет она оказалась забыта.
С момента, когда младенец Катерина скрылась на вилле Строцци в Риме, и до ее появления у ворот монастыря Мурате в 1527 году в возрасте восьми лет, о ней практически нет упоминаний. Клариче Строцци была доброй и заботливой приемной матерью, но она не оставила ни единого письма, описывающего маленькую племянницу, ни одного портрета девочки – или, по крайней мере, до нас ничего не дошло. Нам остается только гадать, додумывать и сомневаться. В эти годы формировалась личность Катерины. Она росла среди двоюродных братьев и сестер и на всю жизнь сохранила привязанность к родне из семьи Строцци. Именно в доме Клариче была семья маленькой сироты, и там же она узнала, что означает быть Медичи.
Дом Строцци был шумным местом. Катерина жила в окружении женщин и детей, ограниченная правилами детской, управляемая ежедневным ритмом еды, игр, сна и, поскольку католическую Европу еще почти не затронул протестантизм, молитвами по латинскому канону – единственно возможному, как представлялось семьям Медичи и Строцци. Она ходила и бегала по залитым солнцем террасам, среди цветов и раскидистых каштанов, в стиле украшенных статуями садов Медичи, роскошные композиции которых Клариче перенесла в Рим. Вкусы, ароматы и краски ренессансного сада формировали ее органы чувств, показывая вкус дыни, запах розмарина, сладкое благоухание роз, прикосновение пышных шапок гортензии. Стиль Медичи и Строцци воспитывал взгляд ребенка. Она познавала красоту, даже не осознавая того[19].
Она играла в жмурки и прятки, катала гладкие камешки и шарики по плитам пола. Пока мальчики Строцци катались на игрушечных лошадках, как подобало юным синьорам, она тоже училась, играя в bambole (куклы), одевая их в кружева и атласные юбки. В Великий пост она играла в лучшие игрушки; пустяки и безделушки наполняли другие дни. Она ощущала шишки и царапины детства, обиды, споры, веселье.
Она была слишком мала для уроков, а кроме того – для облатки и вина Святого причастия. Время того и другого должно было прийти к семи-восьми годам – возрасту здравомыслия по канонам Католической церкви, когда и взрослые приобретали больше уверенности в том, что дитя будет жить. Однако даже маленькая девочка могла начать учиться шить и хорошо говорить, повторять элементарные сведения и петь. А главное – она учила молитвы: Аве Мария, Символ веры и Отче наш[20]. В своем детстве она видела розарии, выплескивающиеся из оград, и слышала звуки церковных колоколов. Она узнала Часы Девы Марии, поняла свое место в доме Клариче и перед Богом.
Не там ли, в доме Клариче, Катерина впервые услышала что-то о семье своей матери? Медичи слишком жаждали голубой крови, чтобы не наслаждаться великолепной родословной Мадлен, своей связью с королевской семьей Франции. По линии матери Мадлен принадлежала к ветви Бурбонов. Те в свою очередь вели род от короля-крестоносца, причисленного к лику святых – Людовика IX. Известные как «принцы крови», Бурбоны были готовы наследовать французский престол, если когда-либо прервется правящая династия Валуа. Король Франциск I и его плодовитая жена Клод уже произвели на свет достаточно сыновей, чтобы обеспечить следующее поколение Валуа, однако Бурбоны все равно оставались влиятельны и любимы, их все равно почитали за древнюю родословную. Король Франциск в полной мере исполнил свое обещание, когда в 1518 году привел Мадлен, дочь Бурбонов, к алтарю в замке Амбуаз[21].
Когда маленькая Катерина узнала об этом высоком наследии? Что она спросила о своей маме? Один итальянский дипломат восторженно отмечал, что Мадлен «прекрасна и мудра … любезна и благородна». Его слова восхваляют аристократку, но мало говорят о человеке[22]. Нет сомнений, что юная Катерина знала о богатстве Мадлен, о ее огромных холмистых владениях в Оверне. Скорее всего, она видела какой-то портрет своей матери. Что же касается настоящей Мадлен, какой она была в обыденной жизни, то мы не знаем, как она выглядела. Иногда говорят, что на одной картине, которая сейчас выставлена в галерее дворца Уффици, изображена именно Мадлен. Из-под «французского капора» смотрит стройная изящная девушка с прямой спиной, в лифе темного бархата с пышными красными рукавами. У нее золотисто-каштановые волосы, круглые щеки и голубые глаза.
Став взрослой женщиной, Екатерина будет ценить свои французские корни. Она поместит портрет матери (ныне утерянный) в своей личной галерее в Суасоне; она будет заказывать знаменитому каллиграфу Жоффруа Тори книги, прослеживающие историю ее предков, графов де Овернь, и бережно хранить эти фолианты в своей библиотеке[23].
Вероятно, она слышала и рассказы о свадебном торжестве ее родителей во Флоренции, на котором ее бабушка Медичи водрузила портрет Льва X во главе стола. Она заказала для этого приема столько шелка, что у флорентийских торговцев иссякли все запасы[24], и пришлось посылать курьеров в Лукку и Венецию, чтобы добыть еще. Однако если рассказы и портреты дали Екатерине некоторое понятие о происхождении матери, то реальность ее французских родственников вскоре подтвердил приезд в Рим шотландско-французского принца-воина.
Его звали Джон Стюарт, герцог Олбани, и он был дядей Екатерины по материнской линии. Его отправил в Рим король Франциск. Герцог прибыл на виллу Строцци в 1525 году, когда Катерине было всего шесть лет.
Король Франциск не терял из виду сироту Медичи; все те годы его информировали о местоположении и здоровье девочки. При фламандце Адриане VI на папском престоле Медичи отчасти утратили политическое влияние в Европе, однако правление папы Адриана оказалось непродолжительным. После его кончины в сентябре 1523 года папский конклав избрал на престол Джулио де Медичи. Джулио принял имя Климента VII. Тогда как Адриан не обращал никакого внимания на существование Катерины, Климент испытывал к девочке закономерный интерес и даже стал называть себя ее дядей (хотя на самом деле приходился ей троюродным братом). Все это освежило упования короля Франциска на альянс с Медичи и подтолкнуло его снова надеяться на папу как союзника в бесконечном конфликте с Карлом V.
В 1525 году Итальянские войны принесли королю Франциску новые провалы. В феврале того года имперские войска наголову разбили французов в роковой битве при Павии. Погиб цвет французского дворянства, сам Франциск оказался в испанском плену. Весьма вероятно – хотя точное время и неизвестно, – что именно из испанской тюрьмы Франциск написал своему доверенному советнику и военачальнику Джону Стюарту, герцогу Олбани, с просьбой посетить нового папу. Находясь в Риме, предполагал Франциск, Олбани мог навестить и виллу Строцци.
Высокий широкоплечий Джон Стюарт, герцог Олбани, был и шотландцем, и французом: он родился во Франции в семье французской герцогини и шотландского принца. Олбани приходился внуком королю Шотландии Якову II, а заодно – кузеном Мадлен де ла Тур-д’Овернь и ее старшей сестре Анне. Олбани рос вместе с ними, и вместе с ними охотился с собаками и соколами на лесистых холмах Оверни. Хотя происхождение делало его кандидатом на шотландский трон, Олбани значительную часть своей взрослой жизни провел на службе королю Франциску I и демонстрировал безупречную верность ему. Если титул Олбани принадлежал Шотландии, то его сердце – Франции. Родным языком для него был французский, и всю свою жизнь он предпочитал подписываться на французский манер: Jehan Stuart, а не John Stewart.
Олбани женился на своей кузине Анне де ла Тур-д’Овернь и взял под опеку юную Мадлен после смерти родителей. Близкий с обеими кузинами, Олбани глубоко любил Анну – редкость в эпоху браков по расчету, но чета Стюарт осталась бездетной: все три их ребенка умерли в младенчестве. Когда Анна скончалась в 1524 году, через пять лет после Мадлен, она завещала свои владения племяннице Екатерине, сделав ее единственной наследницей всего состояния рода Овернь[25]. Олбани не встречался с Катериной до визита на виллу Строцци в 1525 году. Увидел ли он черты своей любимой жены или ее сестры в лице маленькой девочки?[26]
Любовь к покойной жене поддерживала внимание Олбани к Екатерине, но главной его миссией в Риме было продвижение политических интересов короля Франциска. Девочка, несмотря на малолетство, уже представлялась Франциску ключом к будущим завоеваниям в Италии. А это значило, что исполнительный Олбани все следующие годы будет издалека присматривать за племянницей.
Для Екатерины эти годы были непростыми. Волны, созданные Итальянскими войнами, сотрясали Европу. События, которые привели Катерину в монастырь Мурате, начали разворачиваться в 1527 году. К тому времени Клариче Строцци привезла восьмилетнюю девочку обратно во Флоренцию. Причины такого шага до сих пор неясны, но похоже, что Климент стремился обеспечить присутствие представителей рода Медичи во Флоренции теперь, когда он сам переехал в Ватикан[27].
В том же году король Франциск, освободившийся из испанского плена, снова нацелился на вытеснение Карла V с итальянского полуострова, заручившись помощью папского престола. Потерпев сокрушительное поражение весной, Франциск отступил во Францию на перегруппировку. Имперские войска Карла тем временем засиделись в Тоскане. Солдаты страдали от голода и скуки, злились на то, что им задерживают жалованье. С наступлением теплой погоды они потеряли терпение. В конце апреля неорганизованные войска двинулись на юг, едва обойдя Флоренцию. 6 мая они проломили городские стены Рима. В городе начались беспорядки и разбой.
Разграбление Рима было беспрецедентно жестоким. Римская милиция не смогла предотвратить массовые убийства, изнасилования и грабежи, продолжавшиеся несколько последующих недель. Вынужденный бежать из Ватикана, папа Климент пытался спастись по тайному ходу в замок Сант-Анджело, но дальше уйти не удалось[28]. Он оказался заперт в замке как заложник разграбления Вечного города[29].
Флоренцию тем временем охватили гражданские волнения. В апреле, обеспокоенные тем, что бунтующие имперские войска могут обрушиться и на их город, флорентийцы потребовали права носить оружие для самообороны. Разгневанные горожане заполнили площадь Синьории, забрались на крышу дворца, называемого теперь Палаццо Веккьо, били окна и бросали мебель на толпы людей внизу. В таком хаосе формировались зачатки нового правительства под предводительством группы магистратов, называвших себя Республиканским советом. Когда в мае во Флоренцию пришло известие, что Климента VII в Риме взяли в заложники, Совет решил нанести удар. Организовав переворот, солдаты Совета сокрушили представителей Климента во Флоренции. Правлению Медичи пришел конец[30].
Совет быстро нашел Екатерину в Поджо-а-Кайано, загородной усадьбе Медичи, куда ее забрала Клариче, чтобы спастись от беспорядков. Сначала Республиканский Совет помещал Катерину в разные сомнительные монастыри, охваченные болезнями. Однако после того, как Клариче Строцци и герцог Олбани забросали членов Совета жалобами на плохие условия содержания, Совет перевел девочку в бенедиктинский монастырь Мурате. По словам сестры Жюстины спустя много лет после самих событий, Катерина появилась у ворот монастыря в «металлическом ошейнике». Девочке предстояло прожить с монахинями Мурате три полных года[31].
Переезд оказался спасительным. По-прежнему оставаясь пленницей, Катерина нашла необходимый ей покой в Мурате – самом спокойном, насколько это было возможно, месте посреди городских бесчинств. Говоря прямо, этот монастырь был роскошным, принадлежа ордену бенедиктинцев, а не францисканцев, приносивших обет нестяжания. Сады монастыря Мурате отличались пышностью, еда – изобилием, кельи были хорошо обставлены. Поколения женщин рода Медичи удалялись от мира именно туда, больше того – одна из настоятельниц была крестной матерью Катерины. Казну Мурате наполняло золото Медичи, и именно поэтому Совет медлил с решением поместить свою маленькую заложницу в этот монастырь.
Катерину окружали удобство и внимание, даже любовь. Утренняя месса и молитвы определяли ее дни. Занятия занимали ее мысли. Искусные рукодельницы, монахини шили все – от скатертей до церковных покровов; возможно, именно в Мурате Катерина на всю жизнь приобрела любовь к вышивке. Весьма вероятно, что одна из многочисленных переписчиц монастыря, женщин, которые умели читать, писать и украшать страницы серебряной и золотой краской, научила девочку грамоте. Вероятно, она проводила время за лютней или клавесином, потому что монахини любили музыку и владели разнообразными музыкальными инструментами. По неизвестной нам причине короли Португалии каждый год посылали монахиням ящики сахара – и Катерина могла помогать варить джемы и варенья, чтобы подслащивать булочки, которые пекли монахини[32].
Не все сестры благоволили Медичи. Один флорентиец заметил, что они часто пререкались, и «каждая группировка хвалила свою сторону». Разногласия могли принимать мирские и пассивно-агрессивные формы. Иногда Екатерина обнаруживала, что монахини лепят булочки в форме герба Медичи. Другой раз она находила маленькие букетики цветов, собранные в шесть плотных шариков, искусно расположенные на подоконниках и столах. Пусть они были ограничены пространством монастыря, монахини не испытывали угрызений совести, проявляя собственные политические взгляды. Слова, конечно, были мощным средством, но хлеб и цветы тоже принимались во внимание[33].
Сестра Жюстина, однако, вспоминала, что, несмотря на собственные разногласия, к самой Катерине все относились хорошо. В конце концов, ей было «всего восемь лет», она была славной маленькой девочкой, «никогда никому не грубила» и «очень хорошо себя вела»[34].
Однако любящее отношение монахинь не могло полностью сгладить положение Катерины. Республиканский Совет, недовольный тем, что город продолжает поддерживать Медичи, находил разнообразные способы сделать ребенка несчастным. Они заставили девочку платить налоги и возвращать выплаты, сделанные ее покойному отцу. Надеясь поставить заслон утечкам сведений во Францию и Рим по дипломатическим каналам, Совет резко сократил количество тех, кому было дозволено навещать Екатерину, а в 1529 году наложил полный запрет на посещения. Екатерина знала, что она пленница. С самого момента приезда, объясняла Жюстина, «тоска … смятение и ужас сжимали ее сердце»[35]. Тоска, должно быть, усилилась, когда в мае 1528 года в монастырь дошло известие, что Клариче Строцци скоропостижно скончалась. Клариче была единственной матерью, которую знала Катерина.
Девочка оказалась одна, хотя и не совсем. Клариче ушла, но Катерина все яснее осознавала присутствие друзей за городскими стенами. Французские послы находили способы заслать в монастырь итальянских доверенных лиц (вне всякого сомнения, с помощью дружественно настроенных к Медичи монахинь), и те напоминали Катерине о том, что не стоит терять присутствие духа, что могущественные друзья – такие, как французский король Франциск, – беспокоятся о ней. Маленькие, но важные французские победы. Послы Франции уговаривали Республиканский Совет выделять больше средств на обеспечение девочки. Герцог Олбани продолжал возражать против жестокого с ней обращения и вести собственные расследования в ее интересах.
В декабре 1528 года французский посол принес Олбани мрачные вести. «Ваша племянница по-прежнему находится в монастыре. Она в порядке, но едва ли ее посещают и по достоинству оценивают флорентийские signori (синьоры), предпочитающие видеть ее уже мертвой». А затем посланник упомянул нечто необычное: «Она ждет, – сказал он, – что вы пришлете ей подарки из Франции для герцога Феррары[36]. Хотела ли она поблагодарить герцога Феррарского за некую неизвестную нам услугу? Просила ли она его о помощи? Екатерина уже училась устанавливать связи. И она понимала, что может рассчитывать на своего дядю, герцога Олбани.
Принято считать, что Екатерина полюбила Францию после вступления в брак и позже, после рождения детей. Однако ее расположение к французскому королевству могло впервые возникнуть, когда она была гораздо моложе. Всю свою жизнь Катерина будет вознаграждать тех, кто проявил к ней доброту и преданность, а в трудные годы в монастыре Мурате именно герцог Олбани и король Франциск отправляли к ней доверенных лиц и старались облегчить ее страдания. Екатерина сильно привязалась к Олбани; в какой-то момент она начала называть его «отцом». Самые первые из сохранившихся писем Екатерины написаны, когда ей было 14, и адресованы Олбани. «Моему дяде и отцу», – писала она в начале каждого письма[37].
Не менее добры к девочке были монахини Мурате. На самом деле они проявили более глубокую преданность, чем любой французский родственник: даже те монахини, которые поддерживали Республику, защищали Катерину в ту страшную ночь, когда Сильвестро Альдобрандини брал монастырь штурмом, чтобы найти девочку. К этому времени Флоренция голодала уже несколько недель. Через три года после Разграбления Рима Климент VII, наконец, заключил мирное соглашение с Карлом V. Совместно они направили имперские войска на осаду Флоренции, намереваясь восстановить правление Медичи. По городу растекались ужасные слухи. Говорили, будто в отместку за осаду Совет собирается схватить Катерину и отправить ее в публичный дом, чтобы разрушить связанные с ней планы папы Климента на династический брак. Другой слух утверждал, что ее вытащат на городскую стену, где она будет убита наступающими имперскими войсками[38]. Тем утром, когда Альдобрандини вошел в ее келью, Катерина не представляла, что с ней произойдет.
В тот момент французы ничем не могли помочь Катерине. Однако сестры монастыря Мурате делали все, что было в их силах, рыдая и умоляя Альдобрандини не забирать ребенка, «пока в городе неспокойно», молясь о Божьей помощи, чтобы защитить девочку[39]. В конечном счете монахини не смогли сдержать Альдобрандини; секретарь Республиканского Совета увез пленницу. Тем не менее, по мнению самой Катерины, она выдержала это суровое испытание в немалой степени потому, что вмешались монахини монастыря Мурате.
Впоследствии она всегда полагалась на их молитвы. «Как в детские годы меня защитили в вашем монастыре, – напишет она монахиням Мурате в 1573 году, – так и теперь я могу оставаться в милости Божией благодаря вашему доброму заступничеству и молитвам». Десять лет спустя, в 1583 году, она снова написала, вопрошая и себя, и матушку-настоятельницу: «Может, кто-то из тех монахинь, которых я знала маленькой девочкой, еще жив?» Это была ностальгическая мысль, страстное желание вернуться в детство. Прошло 50 лет с того времени, как она покинула монастырь Мурате; Катерина стала более могущественной, чем могла себе вообразить несчастная маленькая девочка. Однако она по-прежнему полагалась на монахинь Мурате. «Матушка-настоятельница, эти несколько строк, написанных моей собственной рукой, покажут вам мое расположение к вашему монастырю, – писала она, – и мое желание просить, чтобы вы продолжали молиться за … меня до конца моих дней»[40].
Когда Катерина писала это письмо, ей шел 65-й год. Ее тетя Клариче и герцог Олбани уже несколько десятилетий лежали в могилах; ее собственная мать оставалась лишь смутным образом в ее памяти. Другие защитники и друзья приходили и уходили. Однако добрые монахини Мурате по-прежнему оставались с ней.
Судно, которое доставило Катерину из Портовенере в Вильфранш в сентябре 1533 года, принадлежало герцогу Олбани. Папа Климент должен был вскоре последовать за своей племянницей, чтобы вместе с нею проследовать в Марсель, а после встретиться с королем Франциском и его сыном Генрихом, герцогом Орлеанским. В дорожные сундуки, хорошо закрепленные, чтобы не пострадали от килевой и бортовой качки, дамы Катерины упаковали тонкое белье и платья, много золотой и серебряной парчи, наборы шелковых простыней, присланных из Мантуи знаменитой маркизой Изабеллой д’Эсте, дальней родственницей Катерины. Папа Климент должен был привезти новые сокровища: золотой пояс, украшенный драгоценными камнями; кольцо с огромным бриллиантом; сверкающую брошь с изумрудом, подвешенным на кулоне в форме груши, а также длинную нитку серебристых жемчужин, самых прекрасных в христианском мире[41]. Все это входило в приданое Катерины, составляя лишь небольшую часть имущества и земель, которые она приносила принцу Генриху.
Пока корабль осторожно пробирался вдоль берега в поисках спокойной воды, скалы Портовенере постепенно исчезали из виду. Это был последний раз, когда Екатерина видела Италию, землю ее предков-Медичи. Она направлялась во Францию, возвращалась на родину матери и своего защитника герцога Олбани.
Понимала ли Катерина, что ее свадьба станет последней главой в истории ее матери? Король Франциск выдал Мадлен де ла Тур-д’Овернь за Лоренцо де Медичи в 1518 году, надеясь реализовать свои итальянские замыслы. Теперь он с той же целью разыскал Катерину. По-прежнему стремясь к ускользающей итальянской добыче – Милану, Генуе и королевству Неаполь, Франциск в 1531 году отправил Олбани сделать предложение о браке папе Клименту. Екатерине тогда исполнилось 12 лет.
После нескольких месяцев торговли план был утвержден: Екатерина выйдет замуж за Генриха, второго сына Франциска. Медичи едва ли могли вообразить себе более престижное предложение. Лишь наследник французского трона был бы более завидным женихом. Лучшей партии Медичи никогда не делали.
В обмен – люди короля говорили об этом тайком – папа Климент признает притязания Франциска на северную Италию. Римский папа отдавал Пизу, Ливорно, Реджо, Модену, Парму и Пьяченцу Катерине в совместное владение с ее юным супругом. Климент обещал помочь Франциску захватить Милан и взять Геную. Кроме того, от имени молодой четы Франциск аннексировал герцогство Урбино. Подавляющая часть Италии отныне принадлежала королю Франциску и его наследникам.
Что же касается происхождения Медичи, то Франциск был намерен игнорировать сей недостаток. Как сформулировал один итальянский посол снобистски настроенным французским аристократам: разве Милан, Генуя и Неаполь, «три сокровища, не достойны дочери короля»? И все-таки нет уверенности в том, пошел бы король Франциск на этот брак, если бы не кровь Бурбонов, которую Катерина унаследовала от матери[42].
Пешка римского папы и французского короля, Катерина следовала по стопам Мадлен, пусть и в обратном направлении. Такова была жизнь, ожидавшая девушку благородных кровей; в этом отношении у Катерины не было выбора. Покинув монастырь Мурате в 1530 году, она жила в Риме до возвращения во Флоренцию. На некоторое время она, по всей вероятности, увлеклась своим старшим кузеном, незаконнорожденным Ипполито де Медичи, гордившимся смуглым сладострастным лицом и недавно получившим от дяди Климента VII сан кардинала. Катерина не отличалась особой красотой – «у нее глаза навыкате, как у большинства Медичи», недоброжелательно писал один посланник, – однако ее красота заключалась в наследстве прямого потомка Il Magnifico. Ипполито флиртовал с ней какое-то время, воображая, что может отказаться от церковного назначения, жениться на Катерине и рано или поздно управлять Флоренцией. Однако Климент имел на племянницу другие планы и пресек этот юношеский роман в зародыше[43]. Совсем скоро полились предложения о браке со всех уголков Европы.
Но ни один из потенциальных женихов не мог сравниться с Генрихом Валуа, герцогом Орлеанским, принцем Франции. Хмурый, серьезный, совершенно непохожий на своего лихого отца, принц Генрих не проявлял тенденций к деградации или женоподобию. Екатерина, вероятно, почувствовала облегчение, узнав, что Генрих – ее ровесник: им обоим к моменту бракосочетания должно было исполниться 14 лет. В отличие от многих девушек ее времени и положения, ей не предстояло стать юной невестой в руках увядшего старика.
Многие сомневались, готова ли Екатерина к супружеским отношениям. «Она маленького роста и худенькая», – написал венецианский посол Микеле Суриано в 1532 году. Другой посол говорил, что непохоже, будто «эта маленькая девочка превратится в женщину через полтора года», хотя и признавал, что она обладает «сильным характером и умом». Живописец Джорджо Вазари столкнулся с этим «сильным характером», когда писал портрет Катерины незадолго до ее свадьбы. Однажды возвратившись с обеда, он обнаружил, что его незавершенная работа превратилась в портрет «мавританской женщины». Катерина и ее друзья пробрались в комнату, пока он отсутствовал, воспользовались его красками и кистями и добавили к картине собственные мазки. Вазари проказа насмешила: его уже покорило очарование Катерины. «Я так люблю ее, – сказал он позже своему другу, – я обожаю ее так, как человек обожает святых на Небесах»[44].
По пути к герцогу Олбани Катерина старалась стать французской невестой. Она начала учить французский язык вскоре после того, как папа Климент приступил к переговорам об этом браке, и в дороге к Портовенере опробовала свои новые умения. В письме к Олбани по-французски она рассказывала ему, что происходило с момента ее последнего письма. Новый для нее язык звучал пока несколько искусственно, однако вся страница прямо-таки пышет возбуждением, в каждой фразе чувствуется захватывающее дух изумление. Король Франциск прислал ей прекрасные подарки, пишет она, а также «первое письмо ко мне Monsieur d’Orléans, его сына и моего супруга». Официально ее супругом Генрих еще не стал, но она уже примеряла это слово. Королевские браки совершались из дипломатических и династических соображений, редко по любви. Тем не менее, Катерина, судя по всему, отваживалась мечтать. После истории с Ипполито, она, вероятно, знала, что значит любить мужчину.
Но сейчас она прежде всего чувствовала признательность ко всем этим людям. «Я глубоко благодарна моему господину королю и его сыну Monsieur d’Orléans, я также благодарю вас, моего дядю и отца», – писала Екатерина: герцог Олбани тоже помог ей обрести будущее[45].
Наконец корабль вошел в залив Вильфранш. Катерину 14 лет возили из одного города в другой, из вилл и дворцов в монастыри, из родственных объятий в руки чужих людей, некоторые были добрыми, другие – враждебными. Во Франции Катерина, дочь Медичи, станет Екатериной, французской невестой – Caterine, как будет она подписываться по-французски, на языке своей матери.
Король Франциск и римский папа Климент определили ее путь. С корабля дяди Екатерина де Медичи, как из детства, ступила на землю Франции.