О смерти Елизаветы Валуа Екатерина узнала больше чем через две недели. По непонятным причинам линии связи Фуркево задержали и письмо от 24 сентября, в котором он сообщал Екатерине об ухудшении здоровья Елизаветы, и то, которое он написал в день ее смерти в октябре. Осенняя погода еще позволяла проехать, однако курьеру приходилось проделывать долгий окольный путь из Мадрида в Париж через коварные горные перевалы. В предыдущие месяцы самое меньшее один гонец по дороге умер, и из-за этого депеши перехватили. Как правило, послания Фуркево добирались до Парижа примерно за неделю. На этот раз и письмо от 24 сентября, и письмо от 3 октября прибыли в Париж только 18 октября.

В блаженном неведении Екатерина в тот день сидела за письменным столом, пересказывая Елизавете последние новости об эскалации напряжения во Франции и за рубежом. Силы французской короны разбили протестантов под Ангулемом на западе и опустошили провансальские селения, которые поддерживали принца Конде. Король Карл и Екатерина направляли французские войска во Фландрию, где герцог Альба боролся с протестантскими мятежниками. Екатерина надеялась, что рождение принца, объединяющего королевства Франции и Испании, заставит мятежников в обоих королевствах отступить. «Если будет на то Божья воля, ты скоро пришлешь нам хорошие вести, – писала она в заключение, – и ты родишь прекрасного маленького мальчика»[829].

Екатерина, конечно, удивлялась отсутствию новостей из Испании. Два дня назад, уже достаточно долго не получая ничего ни от Фуркево, ни от дочери, она отправила в Испанию специального курьера выяснить, в чем дело. Она знала, что роды приближаются, возможно, уже прошли. Почему не пишет ее посол?! Закончив письмо Елизавете, Екатерина достала другой лист бумаги, чтобы, как обычно, написать такое же послание Фуркево.

Екатерина уже подписалась, когда прибыл гонец с задержавшейся депешей Фуркево от 24 сентября, где описывалось плохое состояние Елизаветы. Екатерина страшно испугалась. «Мы немедленно отправляем вам этого человека, – добавила она постскриптум. – Умоляю прислать мне известия о здоровье королевы, моей дочери». Она старалась успокоиться, выводя эти буквы. «Ваше письмо заверило меня, что она в порядке. Однако так как мне неприятно узнавать, что она плохо себя чувствует, и потому что теперь у меня есть некоторые опасения, я бы хотела прояснить ситуацию. Передайте ваш ответ с этим же курьером»[830].

Минутой позже она написала краткое послание Филиппу. «Я узнала, что королева, ваша супруга, очень нездорова, – написала она. – По тому, что мне рассказали, я полагаю, что ее болезнь происходит от того, что она слишком много перекусывает и слишком много лежит без физических упражнений». Она изложила массу советов. Мясо только на ужин. Есть два раза в день, а в перерывах только хлеб, если Елизавета проголодается. Больше никаких уступок; Екатерина заклинала Филиппа сдерживать излишества своей королевы, если у дочери нет серьезной болезни[831]. Она написала ему, что напишет и самой Елизавете.

Нет сомнений, что она намеревалась писать дочери. Однако если она и отправила это письмо, оно затерялось. Не исключено, впрочем, что ей не пришлось писать: уже на следующий день Екатерина получила ужасное известие о смерти Елизаветы.

Фуркево чудовищность его задачи казалась непомерной. Как человек может сказать королеве-матери Франции, что ее любимая дочь мертва? Заставляя перо двигаться по странице, он желал быть где угодно, только не за письменным столом. «Мадам, как я желаю, чтобы Господь наш не допустил ужасного события, о котором я должен сейчас сообщить вам, даже если бы это случилось ценой моей собственной жизни. Или я хочу, чтобы кто-нибудь другой, а не я рассказал вам об этом», – начал он[832]. Фуркево изложил детали последних часов Елизаветы, объясняя, что она страдала, и смерть была для нее избавлением. Как смог, он обрисовал королеве-матери картину Елизаветы на смертном одре, но опустил болезненные детали агонии молодой женщины, описывая только те моменты, которые могли дать Екатерине хоть какое-то утешение.

Подписав и запечатав, Фуркево вложил письмо в дипломатический пакет с другой корреспонденцией и докладами, предназначенными для Парижа. О том, что происходило потом, подробно рассказал венецианский посол. Письмо в конце концов оказалось в Лувре 18 октября, и попало, скорее всего, не в собственные руки Екатерины, а по обыкновению к одному из ее секретарей. Служащий сломал печать и пробежался по строчкам. Потом он вскочил из-за стола.

Несчастный секретарь не мог собраться с духом, чтобы передать послание Екатерине. Вместо этого он проинформировал кардиналов Бурбонского и Лотарингского, полагая, что священники, столь близкие к короне, станут лучшими скорбными вестниками. Однако никто не хотел приносить королеве-матери дурные вести. Французские прелаты целый день хранили содержание письма Фуркево в себе, размышляя, что делать.

На следующее утро они нанесли визит испанскому послу Алаве, но испанец вежливо отказался, не желая «брать на себя миссию, после выполнения которой, его присутствие, возможно, навсегда станет неприятным для Их Величеств»[833]. В конце концов, кардиналы Бурбонский и Лотарингский решились сами сообщить королю Карлу. Было 19 октября.

Молодой король пошел к Екатерине в сопровождении двух кардиналов и нескольких членов Совета. Когда Карл говорил, – как докладывал венецианский посол, – глаза Екатерины наполнились слезами. Потом, не сказав ни слова, она одна удалилась в свои апартаменты.

Она снова вышла лишь через несколько часов, неожиданно появившись в зале, где заседал Карл со своими советниками. «Господь забрал к Себе все мои надежды, – произнесла она. – Только от Его руки я жду утешения и поддержки. Я вытру свои слезы и отдам всю себя защите и делу короля, моего сына, и Господа. Пусть каждый из вас поступит так же, как я, чтобы гугеноты слишком быстро не возрадовались по поводу этой смерти. Не позволим им подумать, что узы, объединяющие две короны, оборвутся из-за этого».

Никто не знает, что происходило в душе Екатерины в эти несколько часов уединения. Однако, как часто случалось, политическая сторона ее натуры победила эмоциональную перед лицом неизбывного отчаяния. Долг перед королевством определил дальнейшее поведение Екатерины.

Она уже приняла решение. «Король Испании не может навсегда остаться вдовцом, – объявила она Карлу и его советникам. – У меня одно желание: чтобы Маргарита вышла за него замуж и заняла место сестры»[834].

В последующие недели Екатерина, казалось, не оставляла себе возможности для личного горя. Смерть дочери не останавливала государственных дел, особенно если королевство находилось в состоянии войны. Екатерина занималась ежедневными заботами, исполняя дворцовый и политический ритуал. Она приказала королевскому двору соблюдать траур и скрыла лицо со следами слез за черной вуалью. В соответствии с дипломатическим протоколом королева-мать отправила официального представителя Франции, чтобы скорбеть с королем Филиппом. К ней самой точно так же отовсюду прибывали друзья и иностранные послы. Она читала письма с соболезнованиями от знатных испанских мужчин и женщин. Они заверяли ее, что Елизавета умерла достойно, самой прекрасной христианской смертью. Она умерла, писали они, так же хорошо, как жила.

Однако глубина материнскго горя была очевидна всем. Дочь Екатерины Клод беспокоилась о здоровье матери и старалась утешить ее, убеждая мать смотреть вперед. Ее живые дети и французское королевство теперь нуждались в ней больше, чем когда-либо. «У вас еще пять живых детей, – писала Клод, – которые, потеряв вас, потеряют все. То же самое случится и с несчастным французским королевством, которое сейчас страдает. Однако с Божьей помощью и с вашей поддержкой, Мадам, во Франции скоро опять наступит мир»[835].

Екатерина плакала о своих внучках, испанских инфантах, и просила принцессу Хуану заботиться о них. В последующие недели девочек поручили заботам Софонисбы Ангвиссолы, фрейлине и любимой художнице их матери. Опустошенная смертью Елизаветы, Софонисба, согласно свидетельству представителя королевского двора Урбино, говорила, что «она не хочет продолжать жить». Все же она согласилась остаться в Испании ради инфант и стать их первой наставницей. Софонисба будет заниматься с маленькими принцессами пять лет, пока не вернется в Италию, чтобы выйти замуж[836].

Только 13 ноября Екатерина собралась с силами, чтобы написать Филиппу. «Мое горе от потери дочери так велико, что Ваше Величество должны простить мне, что я не написала раньше, чтобы утешить вас, как было бы справедливо ожидать», – говорила она[837]. Римскому папе Пию V Екатерина написала, что Господь действует непостижимыми путями. Разве страдание не признак Его любви? Возможно, теперь Господь «удовлетворится количеством печалей и несчастий, которые я получила за последние десять лет, а совсем недавно понесла ужасную потерю королевы, моей дочери». «Не знаю, как я вынесу жизнь без ее поддержки, – добавляла Екатерина, – не только из-за собственных чувств, но и потому, что она была полезна Богу и всему Христианскому миру». Какая награда для матери иметь такое дитя! «Я считаю, что мне очень повезло родить такую принцессу. Меня очень утешает знать, что она умерла достойной католичкой. Я благодарю Бога за то, что оказал ей такую милость»[838].

Екатерина, конечно, горевала как мать. Иногда ее дочь была упрямой, испытывая ее терпение, но таких моментов было немного, и случались они нечасто. Если бы Елизавета прожила дольше – достаточно долго, чтобы увидеть, какие огромные потери нанесут гражданские войны Франции – возможно, она бы предпочла суровую политику своего супруга умиротворительному подходу матери. Кто знает, как бы тогда развивались гражданские войны во Франции? Однако Елизавета не дожила до этого времени. Благодаря обстоятельствам или естественной близости, Елизавета стала союзником и наперсницей Екатерины. Екатерина была властной матерью; она воспитывала в Елизавете послушание, порой используя материнскую любовь как кнут. Однако эта любовь была сильной и искренней. Екатерина верила, что дочь понимает ее. Со смертью Елизаветы ноша королевы-матери стала тяжелее.

Екатерина скорбела и как королева. Политическая потеря не поддавалась расчету. Ее огорчает не только личная беда, писала Екатерина Филиппу, но и знание, что Елизавета служила «сохранению мира и дружбы» между французским и испанским королевствами. Что теперь станет с их дружбой?

Она сделает все, что в ее силах, чтобы сохранить этот альянс; ничего иного ей не оставалось. Вдовец Филипп по-прежнему нуждался в наследнике мужского пола. Конечно, он скоро снова женится. Несмотря на то, что она возлагала надежды на Марго, Екатерина подозревала, что Филипп рассматривает кандидатуру собственной племянницы, Анны Австрийской, тогда как Екатерина желала заполучить эту девушку для короля Карла. Анна теперь стала самой завидной невестой в Европе. Осенью 1568 года ей было чуть меньше 18 лет. Габсбургская принцесса, дочь императора Священной Римской империи и его супруги из испанских Габсбургов, с юным лицом и светлыми волосами, Анна к тому же никогда не имела никакого отношения ни к протестантству, которое снижало привлекательность Елизаветы Тюдор, ни к скандалам, из-за которых утратила уважение Мария Стюарт. Анна родилась, чтобы стать подобающей спутницей жизни своего супруга, королевой-консортом, не обремененной тяготами собственной короны. Однако если Филипп женится на Анне, кто останется Карлу IX? Даже в глубоком горе Екатерина не могла забыть о потребностях своего сына.

Королева-мать написала доброе, но настойчивое письмо Фуркево, своему преданному слуге, который очень ждал в Мадриде ее распоряжений. Посол так остро переживал смерть Елизаветы, что попросил Екатерину быстрее завершить его миссию. «После стольких наград и дружеской поддержки от покойной королевы, вашей дочери, в моем посольстве, мне будет очень горько оставаться здесь дальше», – написал он[839]. Однако Екатерина настаивала, чтобы Фуркево остался в Испании еще на некоторое время. Он разбирался в обстановке, он был дипломатичен и осмотрителен. Королеве было нужно, чтобы Фуркево выяснил брачные планы Филиппа, чтобы она могла сохранить связи между королевствами. «Вы должны вдохновиться пользой, которую вы приносите королю, моему сыну», – написала она[840]. Мужайся – имела в виду королева-мать. Работы еще много.

Почитание Елизаветы не завершилось ее похоронами. В каждой церкви Мадрида в течение девяти дней служили заупокойные мессы. Филипп удалился в монастырь Сан-Херонимо в центре города вместе со своим исповедником и Руем Гомесом. Там он горевал в основном в одиночестве, слушая мессу дважды в день[841].

Писатели заострили свои перья. Печатники набирали тексты, смазывали шрифты чернилами и опускали прессы. Подобно королевской свадьбе, смерть королевы, разумеется, была поводом для государственной пропаганды. Брошюры, в которых излагалось официальное описание похорон Елизаветы, наводнили книжные лавки Мадрида. В переводах на французский, итальянский и латынь – языки добропорядочных католиков – тонкие дешевые брошюры хлынули за границы Испании, распространяя историю о достойной подражания кончине Католической королевы.

Франция создаст собственные хроники. Напечатанный в Париже через год после ее смерти труд «Памятник самой великой и могущественной, самой католической принцессе мадам Елизавете Французской, королеве Испании» превозносил Елизавету на несколькиз языках: французском и испанском, а также на почитаемых древнееврейском, греческом и латинском, как будто королева Испании преодолевала все границы, античные и современные. Она была «дочерью, сестрой и женой королей», писал поэт Антуан де Баиф. «Бальзам милосердия» и «цветок благочестия» передавался между королевствами как «залог мира и священного союза». Другой поэт, взяв более мрачный тон, писал о том, что смерть «забрала ее в расцвете молодости». Другие стихотворения, написанные от лица Елизаветы – распространенный художественный прием в XVI веке, – пытались постичь, почему она ушла. «Я хотела присоединиться к моему небесному супругу», – говорилось в одном сонете, как будто Елизавета отвечала из могилы. Теперь она будет вступаться перед другим королем, ее Господином и Спасителем, за свою смертную семью на земле. «Я молю Всемогущего Бога даровать Победу и Мир» королевствам супруга и брата, пострадавшим от гражданской войны и почти «лишенным всякой надежды». Она ушла, чтобы всех спасти[842].

Другие люди скорбели наедине с собой, выражая свою печаль в стихах, которыми делились только с близкими друзьями. Брантом написал одну такую эпитафию. Он всегда восхищался Елизаветой, отмечая, как добра она была к нему, как доброжелательна и щедра, когда он исполнял свою службу в Испании. Стихи Брантома опубликовали только после его смерти.

Брантом отчаивался от того, что предвещала ее смерть.

В день кончины Елизаветы, сев за письмо к Екатерине, Фуркево отдавал себе отчет в том, сколь ответственна его миссия. Слова, которые он сейчас положит на бумагу, будут иметь огромное значение. Он старался быть мягким, понимая жестокость своего сообщения. Однако Фуркево оставался почтительным слугой Екатерины. Даже сообщая самые худшие известия, какие только можно себе представить, он пытался быть полезным королеве-матери.

Последние слова Елизаветы, написал посол Екатерине, предназначались не супругу, но матери. Когда Фуркево подошел к постели умирающей королевы, Елизавета открыла глаза. «Она вдруг узнала меня и сказала: «Монсеньор посол, вы видите меня в минуту, когда я покидаю этот несчастный мир ради более радостного королевства, где надеюсь быть с Господом в вечной славе. Умоляю вас попросить королеву, мою мать, и короля, моего брата, снести мою смерть со смирением и утешиться, зная, что я рада – больше, чем от всего другого в этом мире – идти к Создателю, где надеюсь послужить им лучше. Я буду молить Господа за них, за моих братьев и сестру, чтобы Он еще больше хранил их под Своей святой защитой[844]. Пожалуйста, прошу вас, от моего имени скажите им, что нужно искоренить ересь в их королевстве. Я молюсь сейчас и всегда буду молить Господа указать им путь. Пусть они стойко перенесут мою смерть и знают, что я рада умереть»[845].

В свой последний час Елизавета оставалась связанной с двумя королевствами. Фуркево рассказал яркую историю дочерней любви и преданности. Таковы были последние слова Королевы мира, Католической королевы Испании, которая сочетала привязанность к супругу с преданностью матери.

Со временем часть письма Фуркево станет известна миру. Официальные панегирики заимствовали фрагменты его речи, рассказывая историю достойной подражания кончины Елизаветы Валуа. Однако посол писал, помня только о Екатерине. Он рассказал историю Елизаветы в том виде, в котором королева Екатерина хотела бы, чтобы ее услышали все. Историю, какой ее хотела услышать Екатерина как мать, чтобы она смогла продолжить исполнять долг королевы. Это была последняя услуга французского посла им обеим – матери и дочери: прощальный подарок Фуркево.