В земной жизни значение Елизаветы де Валуа определяло ее тело. Как сосуд государственной важности, отец передал ее тело на брачной церемонии, а супруг использовал в качестве инструмента династии. Будущее двух королевств зависело от возможностей тела Елизаветы, его способности или неспособности рожать детей. Однако телесные муки претерпевала только сама Елизавета – головокружения, обмороки и головные боли; тошноту, дрожь и кровотечения. Даже радостные моменты приходили к ней с болью, ее тело переутомлялось в родах, грудь переполняло непривычное молоко, кости страдали от послеродовой лихорадки.

Однако с приближением смерти мучения плоти как будто прекратились, словно дух Елизаветы начал отделяться от тела или даже как будто у нее совсем не стало тела. Ее мысленный взор и мысли тех, кто находился рядом, сосредоточились только на душе. Как говорил после Фуркево, смерть Елизаветы была удивительной, полной чистоты и спокойствия. В свои последние минуты «она благочестиво выслушала наставления своего исповедника, – писал Фуркево, – полностью сохраняя ясное сознание», так что смогла с готовностью передать свою душу в руки Господа. Она поднесла распятие к губам и поцеловала его. Затем помолилась Иисусу Христу, Деве Марии и святому Франциску, понимая, что умирает в день его поминовения. Помолилась она и своему предку, святому Людовику, и «своему ангелу-хранителю». Ее кончина была легкой, как дуновение ветерка. «Она отошла так спокойно, – написал французский посол, – что мы не успели понять, когда она умерла»[809].

«Стенания были невероятными, – вспоминал он. – Нет ни единого человека, знатного или простого, кто бы не оплакивал потерю Ее Величества и не говорил бы, что она была лучшей и самой милосердной королевой, когда-либо правившей в Испании». Фуркево с трудом писал эти слова. Смерть Елизаветы опустошила его. Он «сам больше нуждался в утешении, чем был в состоянии дать его умирающей королеве», скажет он позже. За 18 месяцев, которые он провел при испанском дворе, его преданность Елизавете превратилась в настоящую привязанность. Они начинали отношения как партнеры, проводившие интересы Екатерины по лабиринтам испанской политики, а закончили друзьями. За две недели до смерти Елизавета поздравляла Фуркево и его жену с рождением дочери, которую они решили назвать Елизаветой.

«Пожалуйста, извините меня, монсеньор де Фуркево, если я не сразу ответила на ваши письма, – написала она. – В последние дни из-за рвоты я была в таком состоянии, что не могла написать вам. Я очень рада узнать, что мадам де Фуркево чувствует себя хорошо, что она родила и хочет, чтобы ваша дочь носила мое имя. Поскольку я буду относиться к малышке как к собственной дочери – прошу вас позволить мне это»[810]. Это будет последнее письмо Елизаветы французскому послу.

После ее смерти Фуркево вернулся домой. Сев за письменный стол, он достал лист бумаги, чтобы написать королю Карлу IX официальное сообщение о кончине Католической королевы. Он чувствовал необходимость извиниться перед королем. «Сир, вчера у меня был счастливый случай написать, что из этого королевства поступают только хорошие вести, – начал посол. – Однако случилось столь ужасное, столь тяжелое, что я вынужден сообщить вам худшее известие, какое вы можете получить – Сир, сегодня в полдень вы потеряли Католическую королеву, вашу сестру»[811].

Отправляя депеши во Францию, Фуркево всегда писал два письма: одно Карлу IX, другое самой Екатерине. Закончив письмо королю, Фуркево разгладил второй чистый лист. Обмакнул перо. Затем, убитый горем, начал писать.

Оставалось организовать похороны. В день смерти Елизаветы герцогиня Альба проследила за бальзамированием тела и одела Елизавету во францисканское облачение из грубой серой шерсти в честь святого, в день поминовения которого она умерла. Фрейлины Елизаветы задрапировали стены комнаты черной тканью, украшенной вышитыми французскими лилиями (fleur-de-lis) и гербами Испании, кавалеры уложили королеву в гроб. Остаток дня испанские придворные по очереди входили в апартаменты Елизаветы, выражая свои соболезнования. Вечером траурная процессия прошла из комнат Елизаветы в королевскую капеллу. Поставив гроб с королевой в большой катафалк, те же, кто нес королеву, накрыли его покровом из золотой парчи. Началась заупокойная месса.

Дороги за пределами дворца заполнили провожающие. «Никогда никакой народ не проявлял такой скорби», – вспоминал один из французских очевидцев. Когда в королевской капелле закончилась месса, рядом с телом своей госпожи осталась только герцогиня Альба. Сидя у гроба с лицом, закрытым черной вуалью, герцогиня провела всю ночь в молчаливом бдении[812].

Филиппа оглушил этот удар. «Понести такую тяжелую потерю после того, что случилось с принцем, моим сыном, невыносимо, – написал он своему послу во Франции. – Однако я принимаю в меру своих сил и способностей волю Господа, который предопределяет на Свое усмотрение»[813]. На следующий день, 4 октября, другая процессия сопроводила гроб с Елизаветой в Las Descalzas reales, монастырь, основанный принцессой Хуаной. Там испанские подданные могли в последний раз посетить свою королеву. Заглядывая в открытый гроб, люди видели Елизавету в бархатной обивке, роскошная ткань контрастировала с суровым серым одеянием. Рядом с королевой лежало крошечное тело ее дочери: Филипп решил похоронить мать и дочь вместе.

По окончании прощания герцогиня Альба рассыпала на тела травы и цветы, положила другие ароматы на бархат. Затем гроб молодой королевы отнесли в гробницу, расположенную в глубине монастыря. Там Елизавета с дочерью должны были пробыть какое-то время. Филипп планировал перенести тела в Эскориал, но в дни скорби по Елизавете ему еще предстояло решить, когда это сделать.

В Камберлендском городке Уэркингтон Мария Стюарт занимала себя написанием писем, пытаясь еще раз рассказать собственную историю. Высадившись на английском берегу, она поспешила объяснить Елизавете Тюдор, как и почему оказалась здесь, изложив свою версию событий предыдущих месяцев. Она напомнила королеве Елизавете о Рейде преследования, зверском убийстве Риччо, убийстве Дарнли, в котором ее «ложно» обвинили. Она поведала английской королеве, что шотландские подданные попрали принятую процедуру, запретив ей защищать себя в Совете и парламенте. Со всеми подробностями Мария рассказала о ходе сражения при Лэнгсайде и о том, как преодолевала пролив Солуэй. Она изобразила своих врагов бесчестными мятежниками, устроившими заговор против своей королевы. Снова и снова Мария представляла себя как добродетельного монарха, готового простить своих мятежных лордов и снова оказывать им «свою милость». Мария описывала, как была великодушна. Тем не менее, они все равно предали ее.

Характерно, что в своем письме Мария описала не все. Она ни разу не упомянула графа Ботвелла[814].

Мария не осознавала, что еще год назад всплыло свидетельство, подтверждавшее ее вину. Впоследствии граф Мортон изложил обстоятельства дела в письменных показаниях. В июне 1567 года, всего через пять дней после поражения королевы в Карберри, три человека Ботвелла вошли в Эдинбургский замок и достали из-под кровати Марии небольшую серебряную шкатулку. Позже протестантские лорды арестовали одного из этих людей, и он раскрыл местонахождение шкатулки. В ней лорды обнаружили сокровищницу документов, включая две страницы, на которых Мария клялась выйти замуж за Ботвелла, двенадцать любовных сонетов и восемь писем, написанные ею Ботвеллу больше чем за год до их свадьбы.

«Письма из ларца», как их потом назовут, казалось, подтверждали сознательную супружескую измену с Ботвеллом и ее соучастие в убийстве Дарнли. До сего дня подлинность этих документов остается неподтвержденной, однако сам их язык обличает Марию Стюарт. Это были самые чувственные из любовных писем. «Я… рада писать тебе, когда другие люди спят, видя, что я не могу спать, как они, потому что желаю быть в твоих руках», – говорило одно из них. Это были совершенно скандальные строки.

Самым сильным доказательством стал почерк – он был очень похож на собственный почерк Марии Стюарт. Петельки и завитки пера молодой Марии давно превратились в более торопливые каракули. Однако лорд Мортон присягнул, что небрежный почерк принадлежит Марии[815]. Именно почерк подтвердил ее вовлеченность в самые тяжкие преступления для женщины, не говоря уже о королеве.

Хотя детали этого клада не были широко известны до осени 1568 года, слухи об уличающих доказательствах начали циркулировать еще предыдущим летом, почти сразу после того, как шотландские лорды впервые прочитали «Письма из ларца». В Лондоне лорд Джеймс, как раз возвращавшийся в Шотландию из континентальной Европы, сказал испанскому послу, что Мария знала о кровавом заговоре, что доказывают «три документа, написанные ее собственной рукой и собственноручно подписанные», в которых она предположительно подстрекает Ботвелла реализовать его план[816].

Годом позже, летом 1568 года, Елизавета Тюдор не была готова вынести решение по делу Марии. Однако руки низложенной шотландской королевы оставались связанными. Виновна, пока не оправдана. Бремя доказывать невиновность лежало на плечах Марии Стюарт. Королева Елизавета объявила, что до этого момента две королевы не могут встречаться. Елизавета не сомневалась в невиновности Марии Стюарт, однако в тот момент, как Мария, конечно, понимала, должна была думать о собственной репутации. «Вы увидите, мне будет неловко принимать вас до вашего оправдания», – написала Елизавета[817].

От обиды у Марии потекли слезы. Она жаловалась, что ее «низко используют» и плохо к ней относятся. Как может Елизавета, ее сестра-королева, отказываться выслушать мольбу коварно оклеветанной женщины, которая желает только восстановить свою честь? Как она может принимать лорда Джеймса, а не саму Марию? «Я выбрала вас из всех других государей, как свою ближайшую родственницу и настоящего друга, надеялась на вашу сердечность, вверяя в ваши руки честь и процветание моей жизни, подробно рассказывая о своей невиновности и о том, как коварно со мной обошлись». С ее пера стекала горечь. «Я вижу, – продолжила Мария, – к своему огромному сожалению, что ошиблась»[818].

Она была потрясена, что снова оказалась в заточении. После высадки в Камберленде посланный королевой Елизаветой эскорт сопроводил ее в близлежащий замок Карлайл. Ее разместили в Башне смотрителя, дабы там она ожидала решения королевы Елизаветы. Комнаты Марии были удобны и хорошо обставлены; по приказу Елизаветы она получила мебель, одежду и слуг, как подобает королеве. Елизавета позволила доставить из Шотландии платья Марии Стюарт и ее любимых фрейлин. Мария Сетон, одна из четырех Марий ее детства, по-прежнему укладывала волосы своей королевы, искусно прикалывая шиньоны в цвет ее локонов.

И все же Мария Стюарт оставалась изгнанным из шотландского королевства незначительным существом, не вполне желанным гостем Англии. Елизавета считала, что за это ответственна сама Мария: «Вы передали в мои руки ведение вашего дела, – писала английская королева, – которое касается лично вас». Пока дело не будет улажено, Мария останется под опекой Елизаветы[819].

В Башне смотрителя Мария начала просить о помощи, рассылая письма родственникам и друзьям. «Я страдала от ущемления прав, клеветы, лишения свободы, голода, холода, жары, бежала неизвестно куда, проскакала 92 мили по стране, не останавливаясь и не сходя с коня, – писала она кардиналу Лотарингскому. – Затем мне пришлось спать на земле, пить сырое молоко и есть овсянку без хлеба. В Англии я была как сова, три ночи без единой фрейлины, а теперь, в довершение всего, я не более чем узница». И пожелание: «Скоро Господь избавит меня от всех этих несчастий»[820].

Екатерине Медичи Мария отправила специального посланника, не решившись доверить свои мысли бумаге, чтобы они не попали на глаза врагам. Она обещала вручить себя в руки французов и служить Екатерине как почтительное дитя[821]. Однако посланца Марии Стюарт задержали. Елизавета Тюдор не позволила ему отправиться во Францию.

24 сентября 1568 года. В этот осенний день в Мадриде Фуркево писал донесение Екатерине Медичи, излагая тревожные детали последней болезни Елизаветы, той самой, которая в итоге убьет испанскую королеву и ее нерожденного ребенка. В тот же день в Англии Мария, королева Шотландии, писала письмо Елизавете Валуа. Потеряв веру в Елизавету Тюдор, Мария вновь обратилась к Елизавете своего детства, женщине, которую она когда-то называла «сестрой»[822].

Мария Стюарт начала с извинений. Почти год прошел с того момента, как она написала Елизавете последнее письмо. Время было потеряно в тюремном заключении в Лохливенском замке, где у нее не было ни бумаги, ни надежного гонца. Однако теперь шотландская королева благодарила Елизавету за «нежные и утешительные письма», которые получила от Католической королевы после приезда в Англию. Она узнала от курьера, что Елизавета расплакалась, услышав о ее бедах. «Я должна целовать вам руки за это», – написала Мария[823].

Мария писала о прочной дружбе, создавая любовное письмо их совместной юности. Безумно желая восстановить свою репутацию в глазах короля Филиппа и короля Карла, она надеялась, что Елизавета вступится за нее. Для Марии не менее мучительными, чем любые обвинения в супружеской измене и убийстве, были слухи о ее отступлении от католической веры. Она не могла заставить забыть клеветнические письма Дарнли, отправленные католическим коронам перед его смертью, как не могла отрицать скандал своего протестантского венчания с Ботвеллом. Она лишь надеялась найти спасение в старой дружбе.

Мария уверяла Елизавету, что по-прежнему остается истинной католичкой. Решившись обратить беспорядок собственной жизни во что-то полезное, она настаивала, что ее приезд в Камберленд может спасти Англию для папского престола. Она не замечала нелепости своего заявления: она почти десять лет обещала вернуть Шотландию в католичество, но ничего не предприняла. Теперь она обещала католикам Англию…

По сути, Мария писала, чтобы убедить прежде всего саму себя, и лишь потом – кого-то другого. «Мое несчастье, – писала она Елизавете, – может послужить Христианскому миру, поскольку мой приезд в Англию показал мне, что если я могу надеяться на небольшую иностранную поддержку, то получу возможность возродить здесь католичество или умереть в этих трудах. Весь регион [на севере Англии] исповедует католическую веру». Королева Елизавета ревнива, продолжила Мария. Ее ненавидят подданные, одинаково католики и протестанты. Однако Мария уже завоевала «многие сердца» среди англичан. А с иностранной помощью – помощью Елизаветы Валуа – она сможет повести своих английских сторонников на борьбу за дело католичества.

Это были опасные слова. Елизавета Тюдор опасалась именно того, что Мария Стюарт будет думать об английском троне. Через несколько лет английской королеве станет понятнее, что Мария замышляет именно такой переворот. Однако в сентябре 1568 года Мария написала эти слова больше от отчаяния, чем из злого умысла. Елизавета Тюдор предала ее. Мария нащупывала путь, желая предоставить Елизавете Валуа и Испании причину для ее освобождения.

Дальше в письме Мария начинала умолять. Она хотела вернуться во Францию, но Елизавета Тюдор не позволяла ей сделать этого. Она хотела посещать мессу, но английская королева запрещала и это. Она молила Елизавету Валуа, короля Филиппа и ее брата короля Карла вмешаться. Взамен Мария предложила отправить принца Якова в Испанию, соглашаясь на брак Якова со старшей инфантой, дочерью Елизаветы Изабеллой, как предлагала Елизавета, когда дети только родились. Если Елизавета когда-то высказала это предложение в качестве пожелания, то теперь Мария ухватилась за него изо всех сил. Дети смогут расти вместе при испанском дворе, как Мария росла при Франциске до своей свадьбы. Елизавета станет матерью Якову вместо Марии. Маленькому мальчику действительно «очень повезет» оказаться под испанской опекой вместо того, чтобы стать пешкой в предательских руках шотландских лордов или Елизаветы Тюдор[824].

«Держи это предложение в секрете, потому что оно может стоить мне жизни», – предупредила Мария. Она обещала все детально объяснить Елизавете в другом зашифрованном письме, «иначе будет опасно». Мария закончила письмо Елизавете напоминанием о том, что их когда-то объединяло. «Я должна благодарить Бога за счастливое детство, которым мы наслаждались вместе. Мне повезло. Это причина нашей крепкой дружбы, как ты мне показала. Но увы! Как я отдам дружеский долг, если не любовью и уважением к тебе, а если когда-нибудь у меня появятся возможности, служить тебе, как я хочу, и всегда хотела всю свою жизнь?»

Она поставила свое имя, добавив «Ваша самая смиренная сестра, готовая вам повиноваться». Она знала, что ее письму придется пройти в Мадрид тайным и окольным путем. Это займет, в лучшем случае неделю. Может быть, две.

Мария наполнила письмо Елизавете Валуа надеждой, скрывая свое отчаяние за религиозной праведностью и словами дружбы. Я тоже Католическая королева, ваша сестра. Я ваш шанс избавить Англию от ереси. Пытаясь спасти себя, Мария прибегла к той же тактике, которую в отношении Елизаветы часто использовала Екатерина Медичи. Она хотела, чтобы ее подруга повторила ее слова Филиппу II: У меня здесь есть союзники; английскую королеву не любят. Это были вариации одной темы, рондо, которое она будет разыгрывать для Испании в последующие месяцы.

Ее призывы не найдут отклика. Изолированная в Англии Мария ничем не могла побудить Испанию сражаться за ее освобождение. Она была способна лишь обещать восстановить в стране католичество, но доверия к ее словам не было. Король Филипп не станет восстанавливать против себя Елизавету Тюдор ради опозоренной королевы, но этого Мария, скорее всего, не осознавала. Прежняя политика еще действовала. Как бы Филипп ни осуждал бедствия ереси, Елизавета Тюдор оставалась для него стабилизирующим фактором против французской империи.

В конечном счете обращение Марии вообще потеряло смысл. Елизавета Валуа умерла до того, как пришло ее письмо. Но даже будь она жива, что она могла бы сделать? Католическая королева уже однажды предала королеву Шотландии. Намного позже, еще томясь в английской тюрьме, Мария будет с горечью вспоминать, что «когда кардинал Лотарингский… вел переговоры о моем браке с покойным инфантом Испании», Екатерина Медичи старалась расстроить эту свадьбу, «все время заявляя о своем расположении». Лицемерная и ненадежная Екатерина никогда не хотела «добра никому, если в этом не было выгоды или пользы для нее самой»[825]. Мария ни разу не упомянула о роли Елизаветы в заговоре матери и дочери, чтобы не допустить ее брака с доном Карлосом. Весьма вероятно, что она просто не знала об этом. Однако не исключено, что она знала и простила. Она тоже долго жила по указке своей семьи.

Письма, отправленные Елизаветой Валуа Марии Стюарт в дни ее неволи, скорее всего, выражают искреннее участие. Елизавета лелеяла теплые воспоминания о своей старшей «сестре»; она, конечно, сочувствовала страданиям подруги. Такая дружба рождается в детстве, и многие считают, что она сохраняется всю жизнь. Однако ничто не могло соперничать с более сильной лояльностью, управляющей жизнью Елизаветы как королевы-консорта. В иерархии и привязанностей Елизаветы ранг Марии был ниже, а ценность меньше. Католическая королева никогда не пренебрегла бы интересами Испании или Франции, супруга или матери ради королевы Шотландии. К тому же, как поняла и Екатерина, Елизавета тяготела к Испании и поддерживала ее политику. Испанская королева олицетворяла свой титул сердцем и душой.

Такова трагедия последнего письма Марии Елизавете Валуа: дело не в том, что Елизавета умерла, не получив письма подруги, а в том, что если бы она даже прочитала его, то Елизавета, скорее всего, не сделала бы чего-то существенного для Марии Стюарт. Вероятно, уступая воле Екатерины и Филиппа, да и собственным католическим убеждениям, она вряд ли бы стала даже пытаться.

Наступила осень. Больше года граф Леннокс, жаждущий отомстить за сына, усердно собирал свидетелей. В октябре 1568 года по распоряжению королевы Елизаветы английская комиссия собралась в Йорке, чтобы рассмотреть доказательства против Марии, низложенной королевы Шотландии. На заседании граф Мортон и лорд Джеймс, граф Морей и регент Шотландии, засвидетельствовали существование «Писем из ларца».

В Болтонском замке тем временем Мария, узнав о смерти Елизаветы Валуа, писала новое письмо испанскому послу во Франции Фрэнсису де Алава. Это было 3 ноября; прошло шесть недель с того дня, когда она отправила письмо королеве Испании[826]. Известие оглушило Марию Стюарт. Кто теперь спасет ее?

Она возлагала свои надежды на Католическую королеву. «Я очень ей доверяла, – писала Мария Алаве. – Не сомневаюсь, что она защитила бы меня от ложных обвинений и убедила бы короля, ее господина и супруга, в моей преданности» ему и старой вере[827]. Эта надежда умерла вместе с Елизаветой.

Следующее письмо она написала самому королю Филиппу. «Она была лучшей сестрой и другом, которого я имела на земле. Мое сердце рыдает при мысли о ее смерти. И все же любовь, которую я питаю к ней в своей душе, навсегда останется в моей памяти»[828].

Письмо Марии преследовало политическую цель: возможно, если Филипп узнает, как сильно Мария любила Елизавету, он сжалится над ее бедственным положением. В некотором смысле она по-прежнему пыталась использовать Елизавету, даже покойную. Тем не менее, скорбь Марии звучала искренне.

Как могла Мария не плакать о Елизавете, пребывая в английской тюрьме, лишенная короны, ребенка, репутации и любимых французских родственников? Елизавета по-прежнему жила в самом сердце воспоминаний Марии о лучших днях – спокойствии и великолепии Франции. Мелькавшие в ее голове картины и чувства из прошлого приносили горькую радость. Эти воспоминания, вероятно, казались Марии Стюарт принадлежащими совершенно другой жизни и другому миру.