В конечном счете, Мария думала в основном о Франции.

В ранний час 8 февраля 1587 года Мария Стюарт села за письменный стол и достала лист прекрасной французской бумаги. Ей было 44 года, и половину своей жизни она провела в заточении. Почти 20 лет она жила под домашним арестом в Англии, по большей части под надзором графа Шрусбери и его жены Бесс Хардвик. Год назад в октябре тюремщики перевезли ее в замок Фотерингей в графстве Нортгемптоншир для очередного судебного разбирательства. Теперь, по-прежнему в Фотерингее, холодной зимней ночью Мария не могла заснуть. Было около двух часов утра. Ее казнь была назначена на восемь часов, оставалось всего несколько часов жизни[846].

Ее поймали на заговоре Бабингтона в 1586 году. Поддерживаемые Испанией заговорщики под руководством Энтони Бабингтона поклялись убить Елизавету Тюдор и возвести на английский трон Марию Стюарт. Это было первым из нескольких деяний, нацеленных на возвращение Англии в лоно католической церкви. Другая часть этого плана предусматривала полномасштабное вторжение испанских войск. Столкнувшись с наступлением протестантов в континентальной Европе, Филипп давно перестал поддерживать Елизавету Тюдор.

Была ли Мария на самом деле активным участников заговора? 17 июля королева Шотландии написала письмо Энтони Бабингтону, которое окончательно решило ее судьбу. Описывая три способа, которыми можно ее спасти, Мария посоветовала Бабингтону «начать работу шести джентльменов» – иносказание для убийства. Мария не знала, что глава шпионов Елизаветы Тюдор, коварный сэр Фрэнсис Уолсингтон, получает всю корреспонденцию Марии. Он организовал сложную систему, включающую нескольких двойных агентов и пивовара, который поставлял пиво хозяевам Марии. Уолсингтон узнавал каждую деталь разворачивающегося заговора, иногда даже раньше некоторых заговорщиков. Письмо Марии злополучному Бабингтону тоже попало в его руки. Наконец-то Уолсингтон получил необходимый документ, чтобы осудить королеву Шотландии.

За исключением одного человека 30 присяжных дворян в замке Фотерингей в октябре 1586 года признали Марию Стюарт виновной.

Сидя за столом, Мария опустила перо на бумагу. Свое последнее письмо она писала не королеве Елизавете Тюдор, не своему сыну королю Якову VI Шотландскому, а королю Генриху III Французскому, когда-то ее союзнику, другу и деверю. Четким почерком она объявляла себя невиновной в предательстве Елизаветы Тюдор. Она настаивала на своей верности католической вере. Она напомнила королю Генриху, что ребенком он любил ее как сестру. Она просила его молиться за нее, бывшую когда-то «Христианнейшей королевой… которая умирает католичкой, лишенной всех своих владений».

Больше всего Мария хотела вернуться домой, но шансов на это давно практически не было. «Я не смогла договориться, чтобы мое тело после смерти перевезли, как я хотела бы, в ваше королевство, где я когда-то имела честь быть вашей королевой, сестрой и старым союзником», – написала она Генриху. Она подписалась, как когда-то в детстве: Mari[847].

Примерно в десять часов утра ее голову, скатившуюся на эшафот, предъявили в Большом зале замка Фотерингей трем сотням свидетелей. Палачу потребовалось нанести два удара и сделать еще одно быстрое движение топором, чтобы закончить дело.

Через несколько часов после написания письма Мария оставила его в комнате под присмотром своего врача. Через месяц новости дошли до французского двора. «Среди всех бедствий, которые одолевают меня в наши ужасные времена, – писала Екатерина Медичи одному из своих корреспондентов, монсеньору де Белливьеру, 8 марта, – жестокое обращение с королевой Шотландии, Мадам моей невесткой, так усиливает мои недуги, что вчера, узнав новости, я испытала настоящий удар». Столь сильное оскорбление причиняло острую боль. Ее сын, король Генрих III, в октябре годом ранее направил в Англию специальных посланников в интересах Марии, а Екатерина собственной рукой написала несколько писем Елизавете Тюдор в защиту Марии, но тщетно.

Тем не менее, как часто случалось в отношении Марии Стюарт, Екатерина несколько преувеличивала собственную тревогу; слова, написанные Белливьеру, в конечном счете предназначались для других людей. Слухи о казни Марии на самом деле дошли до королевы-матери на целую неделю раньше. «Видите, что мне рассказывают о королеве Шотландии, – признавалась она тому же монсеньору де Белливьеру 1 марта в постскриптуме, скорее в раздумье, чем в потрясении. – Я посылаю записку… чтобы выяснить, правда ли это»[848].

Недуги действительно мучили Екатерину. Она правила королевством с неясными перспективами. После смерти Карла IX в 1574 году на французский трон взошел ее любимый сын – король Генрих III. В 1575 году он женился, но его супруга Луиза Лотарингская, кузина герцога де Гиза, будет тщетно ожидать беременности.

Екатерина никогда не прекращала стремиться заключать браки, которые принесут пользу Франции. В 1579 году королева-мать начала переговоры о бракосочетании королевы Англии Елизаветы Тюдор и младшего сына Екатерины, 24-летнего Франциска, герцога Алансонского, предполагаемого наследника французского трона. В 1579 году Елизавета серьезно рассматривала «французскую партию», как ее станут называть. Желая поддержать нидерландское протестантское восстание против католической Испании, которое она охотно поддерживала деньгами, и продемонстрировать мощь Англии, Елизавета рассчитывала, что французский брак устрашит Филиппа II.

Екатерина Медичи тоже хотела напугать бывшего зятя. К 1579 году Испания стала врагом Франции. Без умиротворения Елизаветы Валуа мнимый альянс развалился. Испанцы лишь скрывали свою помощь реакционным французским католикам, которые боролись и с французскими протестантами, и с примирительной политикой короны. Что касается французов, то большая часть знати еще помнила прежнее соперничество Франции и Испании. Их ненависть глубоко укоренилась еще тогда и легко проявилась снова, когда не стало Елизаветы Валуа.

Для Екатерины противостояние с испанцами стало практически личным делом. Десять лет назад, в 1570 году, Филипп отверг ее дочь Марго и женился на своей габсбургской племяннице Анне Австрийской, которую Екатерина прочила в невесты своему сыну Карлу. Более того, в июне того года Екатерина узнала, что испанский посол Шантоннэ, служивший теперь в Германии, открыто похвалялся, что успешно препятствовал свадьбе Анны Австрийской и Карла IX в течение пяти или шести лет, зная, что Елизавета Валуа долго не проживет[849]. Екатерина всегда презирала Шантоннэ, но вынести то, что он ждал смерти ее дочери, было выше ее сил. В отместку Екатерина приложила руку к распространению слухов, что Филипп в приступе ревности отравил и дона Карлоса, и Елизавету. Такая история только разожгла у французов антииспанские настроения. Память о Елизавете Валуа стала оружием в вечной войне злословия.

Помимо политических соображений и Екатерина Медичи, и Елизавета Тюдор имели личные причины надеяться на франко-английский брак. Амбициозная Екатерина рассчитывала увидеть герцога Алансона королем Англии. Кроме того, она хотела, чтобы он остепенился. Алансон, самый младший сын в семье, был несколько необузданным в своем честолюбии. Он стремился помочь голландцам в их борьбе против испанцев, несмотря на то что оставался преданным католиком. Беспокоясь из-за его вовлеченности в дела Нидерландов, Екатерина желала, чтобы Елизавета взяла молодого человека под контроль.

Елизавете Тюдор же было за 40, и если она думала когда-либо выйти замуж и родить ребенка, то Франциск, герцог Алансонский, был ее последним шансом.

В августе 1579 года он ступил на английский берег и стал единственным соискателем ее руки, который лично встретился с королевой Елизаветой. Несмотря на разницу в 24 года, Елизавета нашла Алансона очаровательным и, в свою очередь, тоже решила его очаровать.

Неужели королева действительно выйдет за француза? Судя по яростному неприятию англичан, они всерьез боялись, что она может это сделать. К удивлению Елизаветы, в обществе разгорелась ксенофобия и религиозная нетерпимость. Англичане всех слоев общества искренне выражали ненависть к идее брака с иностранцем. Английские протестанты помимо прочего не могли простить французской короне резню Варфоломеевской ночи, злодеяние непостижимого масштаба, которое произошло семь лет назад, в 1572 году, и с тех пор подогревало европейский протестантизм.

Религиозные противоречия разрывали Париж на протяжении всего жаркого лета 1572 года. Август выдался особенно знойным. Столица, самый стойкий из католических городов Франции, находилась в напряжении, когда ее наводнили протестанты, приехавшие на бракосочетание принцессы Марго с первым принцем крови Генрихом де Бурбоном, королем Наварры – сыном Антуана де Бурбона и Жанны д’Альбре. Екатерина Медичи задумала эту свадьбу, чтобы сгладить распри французских протестантов и католиков после трех гражданских войн: компромисс и улаживание разногласий оставались ее стратегией умиротворения. Однако парижане не разделяли ее невозмутимости. Когда на улицах толпились чужаки, а гостиницы переполнились, атмосфера в городе стала нервной.

Венчание состоялось 18 августа. Всего через четыре дня, 22 августа, когда адмирал Гаспар де Колиньи возвращался к себе после заседания во дворце, он услышал звук выстрела. Случайное движение запястья изменило движение пули, и Колиньи удалось вернуться домой раненым, но живым. Большинство историков считают, что де Гизы наняли предполагаемого убийцу из старой кровной мести Колиньи за смерть герцога де Гиза в 1561 году. Однако нет достоверных указаний на то, кто в действительности заказал это убийство.

Еще два дня спустя, 24 августа, молодой герцог де Гиз и его последователи явились в апартаменты Колиньи, чтобы закончить дело. Выбросив тело из окна, молодые люди протащили его по улицам, утопили в Сене, потом снова вытащили. Обезглавив тело, они насадили голову Колиньи на пику.

Похоже, никто не ожидал кошмара, разразившегося дальше. Политическое убийство спровоцировало такую реакцию толпы, которая удивила даже герцога де Гиза. В последующие дни тысячи протестантов погибли от пики, меча и кинжала; их сбрасывали с крыш и вышвыривали из окон, душили в собственных постелях и топили в Сене. Католики убивали протестантов. Французы убивали и соотечественников, и иностранцев. Сосед убивал соседа – нередко религиозная принадлежность прикрывала месть за старые обиды. Беременных женщин резали и душили. Не щадили даже детей. Резня началась накануне дня поминовения Святого Варфоломея и продолжалась по меньшей мере четыре дня, пока королевским войскам не удалось остановить насилие.

Гугеноты всегда винили за эти массовые убийства французскую корону. Они называли давнюю семейную встречу Екатерины Медичи с Елизаветой Валуа в Байонне днем появления этого гнусного плана. Стремясь отомстить, Елизавета Тюдор наказала католиков, отыгравшись на Марии Стюарт, тогда еще ее пленнице. После Варфоломеевской ночи свиту королевы Шотландии сократили до всего девяти человек.

И все же в 1579 году королева Елизавета думала выйти замуж за французского принца, как будто жестокого убийства ее французских единоверцев никогда не было. Англичане не желали терпеть подобное. Тайный советник Кристофер Хаттон заказал знаменитый портрет Елизаветы, которая держит решето – римский символ весталок-девственниц – как бы напоминая своей королеве, чего от нее ждут. Прославленный поэт и воин Филип Сидни открыто распространил письмо, называя Екатерину Медичи «Иезавелью нашего времени». Памфлетист Джон Стаббс в сочинении «Зияющая пропасть» (Gaping Gulf) назвал Екатерину Медичи «вероломной французской королевой-матерью», подчеркнув, что для Елизаветы в ее возрасте рождение детей несет чрезмерные риски для здоровья[850]. Ей было 46 лет. Оскорбленная Елизавета потребовала отмщения. Стаббс на плахе лишился правой руки.

Однако многие английские подданные разделяли мнение Стаббса, и собственное нежелание Елизаветы выходить замуж расцвело снова. Хотя предполагаемая «французская партия» получила глоток воздуха в 1581 году, и Алансон еще раз приплыл в Англию, королева Елизавета отправила его обратно с кольцом, поцелуем и обещанием относиться к нему как к «брату и другу»[851]. Он был огорчен; она будет думать о нем и печалиться при этой мысли.

В 1584 году герцог Алансонский заболел и умер в Париже. Его нидерландские предприятия закончились катастрофой. Елизавета искренне оплакивала его смерть и отправила письменные соболезнования Екатерине, любовно вычеркивая слова, пока тон письма не стал таким, как нужно. Она разделяла скорбь Екатерины, хотя, конечно, «ваше горе», писала она королеве-матери «не может быть больше моего. Вы его мать, но у вас остается несколько других детей. А у меня нет другого утешения, кроме смерти, которая, я надеюсь, скоро воссоединит нас»[852]. Ее желание не исполнилось. Елизавета будет оставаться живой и по большей части здоровой еще 19 лет.

С последним отказом герцогу Алансонскому Елизавета отвергла замужество навеки. Она избежала судьбы Елизаветы Валуа и Марии Стюарт, ловушек покорности жены супругу и опасностей деторождения. Оставаясь свободной, она укрепила свою власть, став матерью только своему народу, оставшись правительницей, верной исключительно Англии. Ее долгое правление обернулось определенной иронией: она преуспела как королева, игнорируя требования, предъявлемые к женщинам королевской крови. Однако какой ценой? Подобно своей старшей сестре Марии Тюдор, Елизавета оставила свое королевство без очевидного наследника. Ее семья и сама династия Тюдоров, династия отца Елизаветы Генриха VIII, прекратится со смертью королевы.

И как та же старшая сестра, прожившая последние годы покинутой супругом, Филиппом II, Елизавета закончит свои дни в одиночестве.

Они представляли собой две стороны одной медали, две оставшиеся в живых королевы: Екатерина Медичи и Елизавета Тюдор, консорт и правящая, мать и девственница. Екатерина скрывалась под черной вуалью; Елизавета Тюдор закутывалась в высокие гофрированные воротники и распространяла культ собственной девственности. За десять лет после провала «французской партии» Елизавета возвела эту девственность в статус почти идеала в глазах своих подданных. После казни Марии Стюарт и поражения испанской Армады годом позже английская национальная гордость разрасталась, превращаясь в культ, создавший множество портретов и развернувший пропаганду вокруг королевы. Картины прославляли Елизавету, приравнивая ее к римской богине-девственнице Диане и самой Деве Марии.

В конце августа 1588 года обратно в Испанию тащились 67 испанских судов – немногим больше половины флота, который в мае вышел в море для «Английского предприятия». Некоторые из возвращавшихся кораблей так пострадали в сражении или из-за сильных штормов, что их пришлось канатами крепить друг к другу. Погибло 15 000 человек, из которых 5000 – на последнем этапе путешествия, когда испанские корабли потерпели неудачу у берегов Шотландии и Ирландии. Новая, усовершенствованная английская морская тактика сыграла свою роль в поражении Армады, как и умелое применение брандеров. Однако важнейшим фактором оказался случай. В один из наихудших за долгие годы сезонов для мореходства шторм разметал испанский флот и нанес испанцам больше ущерба, чем любое английское морское savoir-faire (умение). Королеве Елизавете и ее ликующим подданным шторм, конечно, представлялся знаком Божьей милости.

Филипп II отвергал эту мысль. «Надеюсь, Господь не попускал таких бедствий, – написал он в одной из особенно неприятных заметок об этой катастрофе, – потому что все делалось в Его славу». Вскоре посыпались новые мучительные доклады. «Очень скоро мы окажемся в таком положении, что захочется, чтобы мы никогда не появлялись на свет», – написал Филипп[853].

Написанный в 1588 году портрет Елизаветы с Армадой прославляет Елизавету Тюдор как королеву всего мира. Она изображена более высокой, чем в жизни. Ее мантию, верхнюю юбку и лиф украшают большие красные банты, лицо окружает изысканный кружевной гофрированный воротник. Картина изобилует символами английской имперской верховной власти. На фоне вздымающиеся волны бросают испанские корабли на скалы, а на спокойном переднем плане Елизавета гладит глобус: Филиппу II было мало всего мира, но теперь Елизавета держит мир своей рукой. В нижнем правом углу живописной картины можно рассмотреть небольшое изваяние русалки – возможно, как ссылку на один из памфлетов, ходивших после убийства Дарнли: в нем Марию Стюарт изображали сиреной-прелюбодейкой. Символизм этого изваяния был исключительно ярким: лишенная свободы сирена теперь была во власти Елизаветы.

На шее Елизаветы нитка за ниткой висят искрящиеся жемчужины, некоторые из них размером «не меньше мускатного ореха». Не являются ли эти жемчуга еще одним символом превосходства Елизаветы над европейскими монархами, над европейскими королевами? Возможно, это те самые жемчужины, которые когда-то принадлежали Марии Стюарт; если так, то это, вероятно, жемчуг, преподнесенный Екатериной Медичи королеве Шотландии в качестве свадебного подарка, жемчуг, который Екатерина привезла с собой из Италии. Елизавета Тюдор купила это ожерелье в 1568 году, когда нуждавшийся в деньгах шотландский регент лорд Джеймс продавал многие драгоценности свергнутой шотландской королевы. Екатерина Медичи сама пыталась их выкупить, но в итоге Елизавета предложила более высокую цену[854].

Елизавета Тюдор одержит победу еще в одном смысле. Английская королева не только пережила свою соперницу Марию Стюарт и свою тезку Елизавету Валуа. Она пережила и Екатерину Медичи. В январе 1589 года, через год после разгрома Испанской армады, Екатерина скончалась в возрасте 69 лет. Елизавета Тюдор же прожила достаточно долго, чтобы перейти в новый век. Она умерла в 1603 году, тоже в 69 лет, так и не назвав наследника. Ее протестантские тайные советники усердно потрудились, чтобы английская корона перешла к протестанту Якову VI Шотландскому. Оторванный от матери сын Марии Стюарт действительно стал Яковом I Английским.

В последние годы своей жизни Екатерина боролась с печалью, болезнями и чувством надвигающейся смерти. Почти все ее дети умерли: ее дочь Клод не пережила родов в 1575 году, а герцог Алансонский уступил болезни примерно через десять лет после этого. Из десяти рожденных Екатериной детей в живых оставались только Марго и Генрих, ее любимый сын. Тем временем французское королевство стремительно скатывалось в хаос.

Смерть герцога Алансонского в 1584 году вызвала династический кризис, который спровоцировал в королевстве новую вражду. При том, что король Генрих III и его супруга по-прежнему не имели детей, трон теперь мог перейти к первому принцу крови – зятю Екатерины протестанту Генриху де Бурбону, королю Наварры. В ответ радикальные католики сформировали альянс, известный как Католическая лига, под руководством нового поколения дома Гизов. Главным среди них был старший сын Анны д’Эсте, новый герцог де Гиз. В 1584 году Католическая лига и де Гизы заручились поддержкой Филиппа II Испанского по Жуанвилльскому договору.

Католическая лига быстро приобрела такую силу, что королю Генриху III пришлось уступить их суровым требованиям. В 1585 году он подписал Немурский мирный договор, который упразднял протестантство во Франции и лишал протестантского короля Наварры права наследовать французский трон, таким образом, открывая путь к престолу кандидату де Гизов. Однако эти уступки не помогли успокоить Лигу, изменить глубокую непопулярность короля Генриха в народе или предотвратить угрозу войны. Напротив, опасность возобновления насилия только возросла, поскольку гугеноты запаниковали, снова собрали силы и обратились за поддержкой к Елизавете Тюдор.

В свои последние годы Екатерина видела, как власть утекает из рук ее сына, поскольку протестанты собрались вокруг короля Наварры, а католики стекались к герцогу де Гизу и его роду. 12 мая 1588 года королю было нанесено сильнейшее оскорбление, когда парижские католики по всему городу возвели баррикады в поддержку герцога де Гиза. Герцог шагал по улицам, пытаясь по распоряжению короны успокоить толпу, а люди упорно кричали «Да здравствует Гиз!» вместо «Да здравствует король!». Увещевая народ, герцог понимал, что сердца и умы парижан принадлежат ему. В тот день король Генрих III задумал свою месть[855].

Частые болезни в последние месяцы жизни Екатерины не позволяли ей присутствовать на заседаниях королевского Совета, но она часто работала в постели, а секретари сидели рядом, составляя письма и доклады. Она страдала от множества недугов: суставы опухали от ревматизма и подагры, легкие воспалялись от постоянного кашля, болели зубы. Ей удалось подняться с постели 8 декабря, чтобы присутствовать на свадьбе любимой внучки Кристины Лотарингской (отпрыска Клод, второй дочери Екатерины) с дальним родственником Екатерины Фердинадом де Медичи, Великим герцогом Тосканским. Королева-мать радовалась предстоящему венчанию и устроила для новобрачных роскошный бал. Однако у этих празднеств был горький привкус: королева-мать понимала, что скоро Кристина уедет со своим супругом во Флоренцию, совершив тот же путь – только в обратном направлении, – что и юная Екатерина.

Из всех своих внучек Екатерина была особенно близка с Кристиной. Королева-мать никогда не видела детей Елизаветы Валуа Изабеллу Клару Евгению и Каталину Микаэлу, хотя активно переписывалась с обеими. Тогда как Кристина Лотарингская росла при французском дворе и часто проводила время с бабушкой[856]. 15 декабря Екатерина вернулась в постель. Один дипломат отмечал, что неизбежный отъезд Кристины, конечно, ухудшит состояние королевы-матери[857].

Последний удар обрушился в конце декабря, когда король Генрих организовал жестокое убийство герцога де Гиза и его младшего брата – кардинала де Гиза. Герцога убили в присутствии Генриха 23 декабря, а несколько других членов семьи де Гизов взяли под арест. 24 декабря кардинала вытащили из камеры и зарубили, а позже его тело сожгли вместе с телом брата. Вскоре после этого король Генрих пришел в комнату матери и нашел ее в постели. Королевой-матерью занимался врач.

«Здравствуйте, Мадам. Пожалуйста, простите меня, – начал он. – Монсеньор де Гиз мертв. О нем больше не надо говорить. Я убил его. Я сделал с ним то, что он собирался сделать со мной. Я хочу быть королем, а не пленником или рабом». Что ответила сыну Екатерина – осталось неизвестным[858].

Однако в Рождество она дала волю отчаянию. «О, несчастный человек! – доверилась она, как говорят, священнику. – Что он натворил?.. Помолитесь за него, потому что он нуждается в ваших молитвах больше, чем когда-либо. Я вижу, что он движется к своей гибели. Боюсь, он может потерять свое тело, душу и королевство». На этот раз Екатерина уже не выздоровела. Хотя на несколько дней ей стало немного легче, к 4 января 1589 года у нее начался жар. 5 января Екатерина подписала завещание, позвала исповедника и причастилась. Вскоре после того, как она проглотила облатку, в половине второго Екатерина Медичи испустила последний вздох[859].

В дни после кончины Екатерины католический судья Этьен Пакье выразил свое глубокое уважение королеве-матери. «Нельзя отрицать, что она проявила величайшее благоразумие, чтобы вынести свою судьбу, – говорил он сыну, – что иностранная принцесса после смерти короля, ее супруга, будет знать, как сохранить государство для трех [сыновей], еще совсем маленьких, даже при всех проблемах Франции, да еще религиозных! Проблемы не малозначительные… В конечном счете именно она одна организовывала примирение короля со своими подданными». Она оставалась сильной, даже столкнувшись с огромным горем, включая смерти большинства ее сыновей и двух дочерей, Клод и «Елизаветы, королевы Испании, [которая]… умерла страшной смертью, если верить своим ушам»[860]. Пакье настолько был впечатлен правлением Екатерины, что сочинил для нее эпитафию. После ее смерти он не видел надежды для Франции.

Однако Пакье знал, что критики Екатерины оспаривали заслуги ее правления и великолепие ее наследия. «Они утверждают, что хотя она делала вид, что умиротворяет всех, когда вся Франция пылала, – писал он, – именно она зажигала костры, а потом притворялась, что тушит их. Такой план она всегда носила в своей душе, потому что принцесса, особенно иностранная, может поддерживать свое величие, только сея распри между принцами и знатью. Этот урок она передала покойной королеве Шотландии, когда та вернулась в свое королевство после смерти ее супруга короля Франциска II»[861].

Екатерина умерла и любимой, и ненавидимой. В последние 15 лет ее жизни критики нападали на нее с нарастающей горячностью, обвиняя Екатерину в двуличии и макиавеллиевском вероломстве. Ее репутация так и не восстановилась после Варфоломеевской ночи. Были ли те убийства спланированы? Знала ли об этом Екатерина? В XVI веке никто не мог ответить на эти вопросы, как никто не может ответить на них сегодня. Тогда король Карл и королева-мать, вероятно, знали по крайней мере о части плана – о замысле уничтожить руководство гугенотов. Если так, то дело пошло не по плану. Впоследствии Екатерина не справилась с описанием событий. Искусная рассказчица не смогла объяснить убийство тысяч французских подданных. Сначала Карл отрекался от насилия. Всего через несколько дней он приказал послам изменить их донесения и объявил о своей победе над французскими еретиками. И все же насколько вероятно, что Екатерина, королева компромиссов, могла одобрить массовое убийство тысяч французских дворян и простых людей?

После резни ее осуждали не только гугеноты, но и все, кто порицал политику умиротворения. В Женеве бежавший из Франции художник-протестант Франсуа Дюбуа написал сцену парижской резни, разбросав тела по деревянной панели, как бы уподобляя события XVI века библейскому избиению младенцев. Подобно ангелу смерти, Екатерина в черном одеянии вдовы высится над грудой тел, с которых содрана одежда и плоть которых уже приобретает серый оттенок.

Началась война памфлетов. Особенно злобный трактат, известный как «Великолепное рассуждение», в 1575–1576 годах публиковался на нескольких языках по всей Европе. Он вытащил на свет старое обвинение, давно похороненное, но так и не забытое. В сочинении заявлялось, что вероломство Екатерины коренится в ее происхождении от флорентийских Медичи. Все знают, что флорентийцы лгуны и воры, худшие из всех итальянцев. Что же касается самих Медичи, то они и вовсе происходят от «человеческого отребья»; простые торговцы, поднявшиеся за счет интриг и ухищрений. Екатерина «очень низкого происхождения… и французской знати не стоит ждать от нее ничего, кроме крайнего позора и разорения, пока ей разрешается править»[862].

Подобные истории множились и продолжались. Однако сама Екатерина отказывалась отступать, погружаясь в собственный бездонный источник стойкости. Она полностью прочла «Великолепное рассуждение», но не стала искать и наказывать автора. Вместо этого французская корона выпускала свои пропагандистские сочинения, провозглашая королеву-мать «героиней». Происходившая из уважаемой «семьи Медичи, прославленной знаменитыми людьми», рожденная «Мадлен де Булонь из королевского дома Франции», Екатерина представлялась королевой королев, «примером для всех правителей»[863]. Она принадлежала к роду Бурбонов. В ней текла королевская кровь. Она была француженкой.

В минуты уединения Екатерина, возможно, оглядывалась назад, тоже рассказывая себе историю, отличную от той, которую изложили в «Великолепном рассуждении». В какой-то момент после трагедии Варфоломеевской ночи, она заказала художникам вклеить серию изящных портретов размером с ладонь в свой любимый молитвенник, который давным-давно подарил ей король Франциск I. В книге среди молитв появились портреты короля Франциска II и Марии Стюарт; короля Карла и его супруги Елизаветы Австрийской; супруга Екатерины короля Генриха II и ее свекра Франциска I. Там была ее дочь и дети дочери, теперь отпрыски Дома Лотарингии; там были и ее давно умершие младенцы Людовик, Жанна и Виктория. Марго, коронованная королева Наварры, появилась вместе с супругом – Генрихом, королем Наварры. Был и Филипп II с молитвенно сложенными руками, а рядом с ним Елизавета Валуа[864].

На новых страницах молитвенника собралась созданная Екатериной семья. Екатерина не была разрушительницей, она стала матерью-создательницей, связью, соединяющей великие дома и королевства. Она связала старую французскую знать с новой.

К тому же французское королевство по-прежнему нуждалось в Екатерине. На самом деле в беспокойное правление Генриха III Франция нуждалась в ней, как никогда раньше. Королева-мать объезжала французское королевство от имени своего сына, договаривалась о переговорах и перемириях, даже сумела добиться альянса между Генрихом и королем Наварры, хоть он и оказался непродолжительным. Она ощущала бремя работы и тяготы возраста. Ее мышцы затвердели, у нее разыгрался ишиас. Она отказалась от лошади и взяла мула, потому что его поступь мягче, хотя никогда не садилась в носилки. Она сказала своей подруге герцогине Юзес, что носилки не подойдут, поскольку она любит «путешествовать далеко».

Однажды в одной из поездок в интересах короля Генриха она попала в регион, где так разыгралась чума, что птицы мертвыми падали с неба. Екатерина изменила маршрут, двигаясь по дорогам «между болотами и морем», и предполагала провести две ночи в палатке. «Мы встанем лагерем ради моего короля», – объявила Екатерина.

Она, конечно, не сдавалась[865].