За исключением времени ужина стража охраняла ворота Лохливенской крепости круглые сутки. Однако каждый вечер в определенный час стражники поворачивали ключ в замке, передавали его коменданту крепости и шли ужинать. Садясь за стол, комендант всегда клал ключ рядом со своей тарелкой.

Вечером 2 мая 1568 года молодой паж подошел с блюдом к креслу коменданта, уронил салфетку на ключ и поднял ее уже вместе с ключом. Затем, выскользнув из зала, юноша прокрался по лестнице в комнату Марии в башне Глассис.

Там одетая как прачка Мария ждала его, держа за руку десятилетнюю девочку – одну из двух служанок, которую ей предоставили. Все трое спустились по лестнице и выбежали за ворота крепости. Мальчик закрыл за собой ворота. Забравшись в небольшую лодку, они тихо поплыли через озеро. На противоположном берегу ждали сторонники Марии. Оказавшись в безопасности, Мария Стюарт направилась на запад в замок Ниддри, согласно донесению венецианского посла, бывшего при французском дворе, когда прибыл гонец от Марии. Это освобождение детьми за несколько недель подготовил Джордж Дуглас, второй сын тюремщицы Марии леди Дуглас. Если верить истории, распространившейся вскоре после спасения Марии, юноша влюбился в прекрасную королеву[778].

В течение долгих месяцев заключения Мария отчаялась вернуться на престол. Она потеряла надежду на иностранную помощь. В марте ей удалось пронести в свою камеру перо и бумагу, и ночью она наскребла на клочках бумаги умоляющие письма. Из крепости письма вынесли люди влюбленного Джорджа Дугласа. Одно из первых писем Мария написала Екатерине Медичи. «Заклинаю вас, пожалейте меня, – умоляла она, заверяя в собственной преданности. – Теперь я совершенно уверена, что только силой меня можно освободить». Если бы Екатерина прислала французские войска, «я не сомневаюсь, что многие мои подданные присоединятся к ним; но без французов они боятся силы мятежников и не решаются на самостоятельные действия».

Тем не менее, она подозревала Францию в двойной игре. В марте Мария узнала, что Карл IX и Екатерина пошли на сделку с французскими протестантами, которые снова восстали под предводительством принца де Конде и Гаспара де Колиньи: в обмен на мир французская корона больше не будет отстаивать интересы шотландской королевы. «Я не могу в это поверить, – написала тогда Мария, – кроме Господа, я возлагаю все свои надежды только на вас». Теперь же, оказавшись на свободе в замке Ниддри в мае 1568 года, Мария Стюарт больше не рассчитывала на французскую поддержку[779].

Ненадолго она поверила, что может победить без помощи Франции. За 11 славных дней со времени ее побега шотландские сторонники Марии сплотились, собрав армию в 6000 человек, и торжественно заявили, что свергнут регента лорда Джеймса. 13 мая армия Марии схватилась с силами мятежников при Лэнгсайде, южнее Глазго. Хотя и уступая в численности, стратег лорд Джеймс и его войска быстро взяли верх. С близлежащего холма Мария своими глазами наблюдала кровавое побоище. Бежав до завершения сражения, она галопом проскакала на юг почти сотню миль до побережья. Королева остановилась, только добравшись до селения Дандреннан на берегу залива Солуэй.

Мария снова оказалась в неопределенности. Ее соратники в Дандреннане советовали не доверять Англии. Лучше ехать во Францию, где у Марии еще есть друзья и родственники, где ее ждут утешение бабушки и совет кардинала Лотарингского. Или, может, в Испанию, где Филипп II, возможно, согласится сражаться за ее корону.

Поехать во Францию: это всегда было самой заветной мечтой Марии Стюарт. Однако она не могла забыть, как сильно волновалась королева Елизавета, когда ее арестовали, какие огромные усилия прилагал Трокмортон, чтобы обеспечить ее освобождение. Пока Мария томилась в Лохливене, королева Елизавета прислала драгоценный камень как символ обещания помочь и напоминание об их дружбе как сестер-королев. Мария полагала, что должна теперь довериться этим обещаниям. Из всех ошибок в течение правления и после это неоправданное доверие окажется самым роковым.

В Дандреннане 15 мая она взывала к состраданию английской королевы, аппелировала к их родству и «сестринству». Прошло меньше двух недель после ее побега из Лохливенского замка. «Теперь меня изгоняют из моего королевства, – писала Мария Елизавете. – И поставили в такие обстоятельства, что после Бога я могу надеяться только на ваше великодушие. Поэтому умоляю вас, дражайшая сестра, чтобы меня сопроводили к вам, и я могла бы познакомить вас со всеми моими обстоятельствами». Больше, чем когда-либо, она желала встретиться с английской королевой хотя бы для того, чтобы объясниться.

Прежде чем вручить письмо курьеру, Мария приписала последнюю строчку. «Чтобы напомнить вам о причинах, почему я вынуждена обращаться к Англии, посылаю королеве этот памятный подарок, драгоценный камень, обещавший дружбу и поддержку» – тот самый бриллиант, который Елизавета отправила Марии в Лохливен. Каким-то образом в суматохе побега и подготовки к войне Мария сумела сохранить подарок Елизаветы[780].

На следующий день, 16 мая, Мария и ее спутники сели в небольшую рыбацкую лодку и переплыли через залив Солуэй в графство Камберленд на северо-западе Англии.

Отчасти Мария была права: Елизавета Тюдор хотела сражаться за нее до определенных пределов. Пока Марию надежно держали в башне, королева Елизавета считала возможным наказывать шотландских подданных за их неповиновение. Она могла позволить себе решительный протест и негодование – по принципиальным соображениям: Мария была ее родственницей и правящей королевой, к тому же, подобно Филиппу II, Елизавета Тюдор считала, что восстание имеет свойство распространяться. Как говорила Елизавета Екатерине Медичи, государи должны поддерживать друг друга; угроза Марии была угрозой всем правителям в каждом уголке земли. Разумеется, какое-то улаживание разногласий Марии с ее подданными было возможно.

Екатерина получила письмо, раскрывающее смятение королевы Елизаветы, в октябре 1567 года, через несколько месяцев после того, как Марию впервые поместили под стражу в Лохливене. Однако Екатерина прекрасно умела читать между строк. Елизавета писала не только из сочувствия Марии Стюарт, но и из злорадства. Только в предыдущем месяце Екатерина Медичи и Карл IX едва избежали собственного государственного переворота: в сентябре протестанты пытались похитить их, пока королевский двор находился в Мо – небольшом городе к северо-востоку от Парижа. Екатерине удалось расстроить план злоумышленников, и Карл потребовал, чтобы гугеноты лично отчитались за свои действия. Те не решились выступить. Следующая гражданская война казалась неминуемой[781].

И теперь Елизавета злорадствовала: если бы только Карл имел столь же благонравных подданных, как ее собственные! Они «преданы мне так, как я могу желать… Я всегда сочувствую государям, которые имеют причины гневаться», – писала Елизавета королеве-матери[782]. Государям, чьи подданные не повиновались им, она считала равно королеву Марию и короля Карла.

Странно было писать такое королеве-матери, не скрывая иронии. Как знала Екатерина – и вся Европа – Елизавета Тюдор поддерживала французских протестантов войсками и деньгами во время первой Французской Религиозной войны точно так же, как шотландских протестантов, помимо этого годами укрывая их после восстаний. Екатерина содрогнулась от такой наглости. Слова Елизаветы запали ей в душу – возможно, Екатерина даже сохранила это письмо. Достаточно скоро она отправит те же мысли за пролив Ла-Манш.

Екатерине не пришлось долго ждать. Побег Марии в Англию в мае застал Елизавету врасплох. Когда Мария бежала из замка Лохливен, Елизавета возрадовалась, полагая, что шотландская королева быстро укротит своих непокорных подданных, преподав урок всем потенциальным мятежникам. Английская королева не ожидала, что лорд Джеймс разобьет Марию при Лэнгсайде. Кроме того, она никогда не ожидала, что Мария перейдет границу Англии без ее прямого разрешения.

Неожиданное появление Марии Стюарт потребовало от Елизаветы совершенно нового плана действий. Одно дело вести дипломатическую игру, отправлять Трокмортона на переговоры в интересах королевы Шотландии, и совершенно другое – активно вмешаться. Теперь Мария хотела, чтобы Елизавета действовала в ее интересах. Но что повлекут за собой эти действия? Какой ценой? Елизавета боялась вовлечь Англию в еще одну войну, которая может угрожать ей с любой стороны. У нее не было никакого желания вести войну против шотландских протестантов. Что же касается ее собственных подданных, то на севере Англии во множестве жили английские католики, которые могли объединиться вокруг католической королевы Шотландии и для того, чтобы вернуть ей шотландскую корону, и для того, чтобы отвоевать для нее корону английскую. Кроме того, Елизавета подозревала, что Мария может попытаться уехать во Францию. Тогда католические короны, объединившись, могли бы предпринять совместное вторжение и в Шотландию, и в Англию, стремясь и подавить шотландское восстание, и свергнуть узурпатора в Англии? Против такого нападения Англия могла не выстоять, а никакой другой иностранный правитель не пришел бы на помощь Елизавете. Королева решила, что лучше задержать Марию Стюарт в Англии и не допустить ее отъезда во Францию.

Как ни странно, Екатерина Медичи тоже не желала принимать Марию на французских берегах. Она по-прежнему поддерживала отношения с новой Шотландией и была занята нарастающими внутренними проблемами. После разгрома в Мо, как и ожидалось, во Франции разразилась гражданская война – вторая Религиозная война. В первом же сражении этого конфликта старый коннетабль Монморанси был смертельно ранен. Гражданская война быстро закончилась, но в мае 1568 года Франция все еще находилась на грани третьего кровавого столкновения. Две гражданских войны менее чем за год, угроза третьей – и все это пока Екатерина Медичи выздоравливала после смертоносной болезни.

О той болезни известно лишь одно: она оставила Екатерину настолько слабой, что королева-мать едва могла держать перо. Именно это изложила Екатерина Елизавете Тюдор, по крайней мере, в письме от 26 мая, через десять дней после побега Марии в Англию. Хотя болезненное состояние не позволило ей писать собственной рукой, Екатерина посчитала необходимым попросить Елизавету Тюдор за Марию. Однако Екатерина Медичи и Елизавета Тюдор были скроены из одного материала: теперь Екатерина ухватилась за возможность укусить английскую королеву – как аукнется, так и откликнется. Несчастная королева Шотландии превратилась в чувствительный предмет напряженной переписки между французской и английской королевами.

«Мадам, моя добрая сестра, – начиналось письмо Екатерины, и в ее словах сквозила ирония. – Как только король, монсеньор мой сын, и я узнали о том, в каком положении оказалась сейчас королева Шотландии, моя невестка, что ее вынудили бежать в ваши земли преследовавшие ее подданные, мы сразу отправили [нашего курьера] к вашему двору. Он расскажет вам, как огорчены мы видеть ее в таком страдании и горе, и как довольны, что она отдала себя в ваши руки. Мы убеждаем себя, что она получит всю помощь, благосклонность, охрану и дружбу, которые столь страдающая принцесса должна надеяться получить от вас».

Теперь наступило время довершающего удара. Что писала Елизавета в предыдущем октябре, когда проповедовала важность оказать поддержку Марии? «Мы не сомневаемся, – написала Екатерина, – что вы придерживаетесь того же мнения, что и прежде, – приводя далее слова самой Елизаветы – что государи должны поддерживать друг друга, преследовать и наказывать подданных, которые поднимаются против них и восстают против своих государей». «Прошу вас, – продолжала Екатерина, усиливая давление, – пусть все государи узнают, а особенно мой сын и я, как сильно вы желаете, чтобы сохранялась высшая власть государей, а мятежные и непокорные подданные были наказаны»[783].

Как лицемерно со стороны Елизаветы Тюдор было поучать Екатерину по поводу высшей власти, «сочувствовать» проблемам Карла, в то же время поддерживая деньгами эти проблемы! Годы назад Екатерина сама избавилась от красивой и докучливой Марии, королевы Шотландии. Теперь проблемы Марии легли на Елизавету Тюдор.

Если положение Марии Стюарт и тронуто чье-то сердце в Испании, то ни Католическая королева, ни Католический король не предложили никакой помощи шотландской королеве. Горе назревало у них дома. В мае 1568 года, когда Мария бежала из башни Глассис, Елизавета Валуа и Филипп II вступили в самые тяжелые месяцы своей жизни.

Всегда неустойчивый дон Карлос теперь стал опасным. Во времена юности сына Филипп мог легко не обращать внимания на неприятные особенности его поведения. Вспышки ярости случались нерегулярно, и поскольку они в итоге уступали место мирной уравновешенности, длившейся иногда по несколько месяцев, Филипп продолжал надеяться, что мальчик однажды станет тем сыном и наследником, о котором он мечтал. Тем не менее, втайне король не мог избавиться от сомнений, а потому воздерживался от наделения дона Карлоса обязанностями, соответствующими принцу его ранга[784].

Дон Карлос выходил из себя от разочарования и смятения. Он замечал, как Филипп то и дело выставляет его как выставочный образец, но не дает ему свободы действовать как представителю короны. Что еще хуже, отец останавливал его и давал пустые обещания. С 1559 года Филипп клялся отвезти дона Карлоса во Фландрию и представить там молодого человека как будущего правителя этой провинции. Эта ситуация волновала дона Карлоса: он воображал, будто отец готовит его к роли следующего императора Священной Римской империи, подобного его деду Карлу V. Другой признак, указывающий на его высокое будущее, появился как будто в 1564 году, когда имперский посол прибыл в Испанию с предложением женить дона Карлоса на Анне Австрийской, племяннице Филиппа и старшей дочери габсбургского императора Священной Римской империи Максимилиана II. Анны была исключительно набожной голубоглазой блондинкой. Дон Карлос настолько обрадовался, что нанял учителя немецкого языка, чтобы произвести хорошее впечатление на девушку и ее отца[785].

Однако путешествие во Фландрию не состоялось, а переговоры о браке зашли в тупик. Дон Карлос начал подозревать, что Филипп снова пойдет на попятный, как он сделал на переговорах о его браке с Марией Стюарт. Разгневанный молодой человек стал навязчивым, думал только о свадьбе с Анной Австрийской и о доказательствах отцовской немилости. Он объявил советников Филиппа своими смертельными врагами. Когда в апреле 1566 года Филипп отправил герцога Альбу, а не дона Карлоса подавлять Восстание в Нидерландах, дон Карлос угрожал убить Альбу. Позже в том же году, когда Филипп отменил еще одну обещанную поездку в Нидерланды, очевидцы говорили, что дон Карлос угрожал убить самого Филиппа. С этого момента отношения между отцом и сыном стали стремительно ухудшаться.

Дон Карлос не мог понять причин пренебрежения отца. Понятно, что у Филиппа были любимчики: герцог Альба, например, или, что еще хуже, Руй Гомес – фаворит низкого происхождения. Стремясь избавиться от обременяющего надзора, принц отчаянно добивался одобрения Филиппа. Перед лицом равнодушия отца дон Карлос искал другие, более дерзкие пути к власти. Он заводил дружеские отношения с льстивыми придворными, которые охотно использовали его потребность в признании. Он тайно писал вельможам просьбы о поддержке. Филипп стал подозрительным.

«Существует поразительное негодование и пагубное желание уязвить друг друга между Католическим королем и его сыном, – предупреждал Фуркево Екатерину Медичи в сентябре 1567 года. – Если отец ненавидит сына, то сын ненавидит отца ничуть не меньше, поэтому, если Бог не пошлет лекарства, то непременно произойдет какое-то большое несчастье»[786]. Последняя измена случилась через два месяца, в декабре. Дон Карлос задумал бежать из Испании в Италию, проехать по Испанской дороге во Фландрию и договориться о встрече с Анной Австрийской. Она раскрыл свои тайные планы дону Хуану, своему молодому дяде и ближайшему другу. Дон Хуан попытался убедить принца не ехать, но инфант упорствовал. Вскочив в седло, дон Хуан поспешил в Эскориал, чтобы рассказать обо всем королю Филиппу. Это случилось 25 декабря 1567 года.

Филиппу понадобилось три недели, чтобы разработать следующие шаги.

18 января 1568 года незадолго до полуночи Филипп вошел в комнату дона Карлоса во дворце в сопровождении нескольких вооруженных солдат. В комнате было темно и тихо. Следуя приказам короля, камердинеры дона Карлоса оставили дверь открытой и погасили свечи, убрали охрану и заперли оружие, которое инфант обычно держал в своей комнате. Пока дон Карлос спал, Филипп незаметно подошел к кровати и забрал меч, который его сын всегда клал у кровати: дон Карлос заметил бы, если б меч исчез раньше.

Молодой человек проснулся и забеспокоился:

– Кто там?

– Государственный совет.

Дон Карлос поднялся с кровати и обнаружил, что перед ним стоит отец в боевом шлеме. На плечах поблескивала кольчуга.

«Ваше Величество пришли убить меня?» – спросил юноша.

Филипп успокоил сына, но приказал вернуться в кровать. «То, что мы делаем – для твоего блага». Солдаты короля забили гвоздями окна, чтобы молодой человек не смог бежать, а после быстро прошли по комнате, забрав все из сундуков и столов. Перед уходом Филипп сказал дону Карлосу, что будет относиться к нему как король, а не как отец[787].

Позже, просматривая стопки и связки бумаг из комнаты Карлоса, Филипп нашел сотни писем со всего королевства. В них инфанта просили о помощи или излагали информацию, которую Филипп предпочел бы не распространять. Письма истекали грубой лестью. Такая обширная переписка говорила Филиппу о создании теневого правительства с доном Карлосом в качестве номинального главы[788].

Филипп приказал доставить своего сына в башню крепости (alcazár) в Мадриде, где тот оставался бы постоянно под стражей. Дон Карлос смиренно последовал за своими тюремщиками. Хотя король полагал судить сына, его секретарям не удалось найти веских доказательств каких-либо мятежных намерений. К тому времени Филипп не видел другого выбора, как только найти «долговременное средство» для решения проблем, которые создавал сын. Так же, как Карл V поступил с собственной матерью, Хуаной Безумной, решил сделать и Филипп: запереть дона Карлоса на всю жизнь[789].

В alcazár юноша оказался отрезанным от внешнего мира. Филипп запретил все контакты, не разрешив посещать его даже принцессе Хуане и Елизавете Валуа. Король сомневался в его способности принимать причастие и поначалу не позволял ему слушать мессу. Дон Карлос рыдал, но не хотел нарушать приказ Филиппа оставаться в своей комнате. В конце концов доброжелательный священник упросил короля о разрешении служить мессу у входа, а облатку и вино подавать принцу за ширму, так, чтобы он послушно оставался на другой стороне, в своей камере[790].

Понимал ли дон Карлос суть своего преступления? Если юноша надеялся, что отец простит его, то его надежды были напрасны. Филипп отказался видеться с сыном, его суровость маскировала острое чувство вины. Король стал резок с дипломатами; Фуркево считал, что он выглядит мрачным и подавленным. Филипп издал официальное извещение об аресте дона Карлоса, но не предоставил обстоятельных объяснений озадаченным иностранным монархам. Однако ближайшим родственникам Габсбургам испанский король написал о повреждении рассудка у своего сына более откровенно.

«Когда-то он более спокоен, чем в другие моменты, – объяснял он сестре Марии и ее супругу Максимилиану II. – Одно дело справляться с изъянами принца, когда они отражаются на государственных и общественных вопросах, и совсем другое – когда они касаются частных поступков и событий, личной жизни, поскольку то, что может быть очень пагубно в первом случае, прощается и допускается во втором»[791]. «Личная» болезнь дона Карлоса стала проблемой королевства.

Филипп усваивал горький урок, мучивший поколения королей: роли отца и короля всегда соединялись в сложном переплетении долга, чести и любви. Как выбирать между стоящим перед тобой ребенком и всем королевством? Филипп не мог отделить отца от монарха, мальчика от наследника престола.

Король, однако, всегда должен брать верх. «Я принес… жертву Богу своей плотью и кровью», – сказал Филипп бабушке дона Карлоса по материнской линии. Он будет кормить и защищать его, но ничего больше. Однако король горевал. «С какой печалью мне далось это решение, можете судить сами, Ваше Высочество»[792].

Филипп жил со своей виной всю оставшуюся жизнь. Много позже, строя в Эскориале величественную базилику, он заказал мемориальные изваяния членов своей семьи, покрытые золотом. Он поместил их высоко над алтарем. Позади статуи коленопреклоненного Филиппа стоит дон Карлос. Облаченный в великолепные доспехи, он высоко держит голову. Его позолоченное изображение не показывает никаких недостатков тела и духа, мучивших его в земной жизни. Монумент напоминал Филиппу о непостижимой воле Бога и почтительно изображал дона Карлоса таким, каким Филипп желал его помнить. Вот сын и наследник, которого он должен был иметь.

«Я не безумен, я просто в отчаянии от того, как Ваше Величество относится ко мне», – кричал дон Карлос, когда его брали под стражу[793]. В тюремном заключении молодой человек впал в глубокое расстройство. Он искал способы покончить с собой. Он проглотил кольцо с бриллиантом, чтобы отравиться. Спал на каменном полу и клал в постель лед, думая, что умрет от холода. Он отказывался есть, а потом объедался до того, что «больше не мог ничего проглотить», выливал на себя ведра воды со снегом, как будто хотел утопиться. В конце концов он прекратил есть совсем. Его голодовка продлилась две недели. Разжимая его челюсти, доктора насильно вливали немного супа с мясом. К тому моменту, когда священник, наконец, убедил дона Карлоса поесть, время уже было упущено.

«Проходы, пропускающие нашу пищу, закрылись, поэтому он едва мог проглотить немного бульона», – излагал его тюремщик граф Лерма[794]. Дон Карлос прожил в башне шесть месяцев. Ему только-только исполнилось 23 года, когда он умер вскоре после полуночи, 24 июля 1568 года.

Филипп удалился в Эскориал. Узнав о смерти Карлоса, король рыдал три дня и приказал двору соблюдать траур по его «любимому сыну». Тем не менее, королевский долг возобладал. Едва дона Карлоса опустили в могилу, как Филипп уже отправил императору Максимилиану новое предложение о браке, чтобы объединить их семьи. Теперь, когда дона Карлоса не стало, союза с Анной Австрийской быть не может, но, возможно, принцесса Хуана станет подходящей партией для эрцгерцога Карла.

Другие люди при испанском дворе после гибели инфанта смогли вздохнуть легче. Поведение юноши многим причиняло беспокойство. «Принц прекрасен там, где он находится», – сказал граф Лерма после смерти дона Карлоса. – Все мы, кто его знал, благодарим Бога за это»[795].

Елизавета узнала об аресте дона Карлоса наутро после того, как это произошло. «Она не могла остановить слезы два дня, пока король не приказал ей прекратить плакать, – написал Фуркево Екатерине. – Она плакала и по принцу, и по себе, потому что принц очень ее любил»[796].

По распоряжению супруга Елизавета написала брату Карлу IX, подчеркнув скорбь Филиппа от необходимости заключить в тюрьму своего сына. Она и не могла, и не хотела раскрывать детали проступков дона Карлоса[797]. От своей матери Елизавета, по-видимому, скрыла правду. «Господь дал ей поверить моим словам», – сказала она Фуркево[798].

Несмотря на разнообразные легенды, между Елизаветой и доном Карлосом не было романтических отношений. Однако она по-своему любила его. «Я не могу успокоиться при такой большой беде, которую я считаю больше своей собственной, чем кого-то другого, потому что нас связывала дружба, и я питаю к нему огромную благодарность», – написала она Карлу IX. С момента ее приезда в Испанию, когда они были еще почти детьми, дон Карлос был добр к ней, составляя ей компанию даже в те времена, когда Филипп проявлял сдержанность – или, может быть, в те времена особенно. И королева, и принц жили во власти своих родителей, обоих использовали для политических перемен и удовлетворения потребностей династии, альянсов и войн. Наверное, Елизавета понимала обиду молодого человека.

Через неделю после смерти дона Карлоса Фуркево пришел утешить Елизавету вечером 31 июля. В соответствии с испанским протоколом он был с головы до ног в черном, его голову закрывал большой черный капюшон. Хотя посол досадовал на траурное облачение, Елизавета не желала слышать ничего, кроме истинной скорби. Она настаивала на том, чтобы Екатерина проявляла только сочувствие к судьбе испанского принца, даже «делала больше, чем меньше», дабы показать свою печаль[799]. Она знала, что Екатерина уже произвела определенные подсчеты. Со смертью дона Карлоса королевство Испании перейдет к ребенку Елизаветы, особенно если она родит мальчика. К тому же, как оказалось, Елизавета опять забеременела.

Теперь у Елизаветы беременности наступали быстро и энергично, как когда-то у Екатерины Медичи. Ей было всего 22 года, и ее тело стало неиссякаемым источником плодородия. Елизавета объявила о новой беременности в мае 1568 года, всего через шесть месяцев после рождения Каталины Микаэлы. В июле она считала, что находится на третьем-четвертом месяце[800]. Ее беременность смягчила для Филиппа удар от смерти дона Карлоса. Он приказал испанскому двору соблюдать траур в течение всего года, но, если Елизавета родит сына, они откажутся от печали, чтобы радоваться, что королева исполнила «их самое сильное желание» и «дала им принца».

Видения французского триумфа стояли в глазах Фуркево. «Если [королева Елизавета] любима и почитаема теперь, вопреки смерти принца Карлоса, – писал он Екатерине, – то с этого момента ее будут любить и почитать вдвое сильнее, потому что независимо от результата ее потомки будут ими править. Они также говорят, что дружба между Вашими Величествами Франции и Испании, вашими наследниками и королевствами станет нерушимой, поскольку с этого момента вы будете общей крови». Поверьте мне, писал Фуркево, на случай если Екатерина не рискнет поверить, «то, что я пишу вам, Мадам, они говорят во всеуслышание»[801].

Фигуры на шахматной доске королевских браков снова пришли в движение: воображались новые династии, планировались альянсы. Возможно, принцесса Хуана выйдет за эрцгерцога Карла, усиливая Габсбургов. Анна Австрийская, может быть, станет супругой Карла IX Французского, прочнее соединяя Габсбургов и Валуа. Или, не исключено, Анна вступит в брак с королем Португалии, хоть он и небогат. Все могло изменить рождение ребенка Елизаветы. «Мы должны подождать и посмотреть, кого Господь пошлет миледи королеве, – доверялся Руй Гомес французскому послу, – поскольку от этого зависят многие важные дела»[802]. Как, впрочем, всегда и было.

Екатерина осмелилась помечтать. «Скажите моей дочери, что я прошу ее заботиться о себе, – писала она Фуркево, стараясь ободрить Елизавету в сложные первые месяцы беременности. – Говорите ей представить себе, как счастлива она будет, если Госполь благословит ее сыном. И не только она, а весь Христианский мир, особенно наше королевство [Франция] и особенно ее старая мать, которая до своей смерти получит счастье (когда у ее брата короля Франции будет сын) увидеть себя бабушкой двух величайших королей Христианского мира». Какое высокое будущее для той маленькой сироты Медичи, той бесплодной молодой женщины прежних времен[803]!

Бремя беременности только увеличило нарастающее напряжение, которое испытывала Елизавета в течение лета 1568 года. Ослабленную горем от смерти дона Карлоса, Елизавету очень беспокоила угроза третьей гражданской войны во Франции. Прикосновение смерти, которое испытала Екатерина (неизвестная болезнь еще не отпустила королеву-мать, когда она писала Елизавете Тюдор о Марии Стюарт), очень испугала Елизавету. Известие, что Мария бежала в Англию, должно быть, казалось незначительным и неприятным, очередным кризисом в то лето непостижимых бедствий. К тому же Елизавета плохо себя чувствовала в течение долгих месяцев[804].

Ее новая беременность усилила незнакомые симптомы, которые она время от времени ощущала с рождения Каталины Микаэлы. Некоторые проблемы, такие как рвота, обмороки и приступы «меланхолии» были привычными. Однако другие, например, дрожь и отеки в левой руке, прежде не случались. Как многие дипломаты, Фуркево осторожно избегал тревожить королеву-мать, зная, что она начинает беспокоиться от каждого его слова. Дамы Елизаветы уверены, что это несущественные проявления начала беременности, заверил он Екатерину. Они пройдут на третьем-четвертом месяце.

На самом деле, по всей видимости, было несколько симптомов, о которых посол не решился рассказать королеве. Позже он признается Екатерине, что за всю беременность у Елизаветы едва ли было «более восьми дней хорошего самочувствия».

На последней неделе сентября Елизавета серьезно заболела, но быстро поправилась. Вооруженный этим счастливым фактом, Фуркево чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы описать Екатерине некоторые детали болезни Елизаветы. Помимо ее «бесконечной рвоты», написал он 24 сентября, у Елизаветы появилось такое чувство жжения в желудке, что в течение нескольких дней все боялись выкидыша. Дрожь в левой руке перешла в боль, которая опустилась через левый бок в левую ногу. Несомненно, писал Фуркево, все это просто было результатом «охлаждения, поскольку она несколько дней легко одевалась, а стало холодать». Он был рад доложить о ее выздоровлении. «Все это, слава Богу, закончилось, и она поднялась с постели в добром здравии». Ослепленный надеждой Фуркево по-прежнему верил, что пережитое было проходящими недомоганиями беременной женщины[805].

Однако посол написал слишком рано. В последние дни октября симптомы Елизаветы вернулись с новой силой, боль обжигала всю левую сторону тела, к рвоте присоединился понос. Доктора обнаружили в моче песок. В кале появились желтые и черные вкрапления, а спину охватывали сильные спазмы – все признаки болезни почек.

Теперь казалось необходимым вмешаться, однако, опасаясь за жизнь нерожденного ребенка, врачи медлили с чисткой. Поскольку состояние Елизаветы ухудшилось, они попытались пустить ей кровь из ноги. Перед рассветом 2 октября доктора дали королеве укрепляющее средство, чтобы изгнать зараженные жидкости. Когда Елизавета вытошнила жидкое лекарство, они обратились к таблеткам агарика, средству, которое доктор Мунони так успешно применил спустя четыре года после выкидыша. Однако на этот раз таблетки не дали результата.

Звуки в комнате, выражения лиц, смотревших на нее, и замедляющиеся ритмы собственного тела сказали Елизавете, что она умирает. Вечером 2 октября она попросила прийти своего исповедника. Взяв с собой облатку и вино, священник принял исповедь. Время для соборования еще не наступило.

Филипп сидел у кровати супруги, надеясь уловить ее последние слова. По щекам короля текли слезы. Согласно опубликованному короной официальному изложению событий, Елизавета повернулась к королю и извинилась. Она так и не родила сына, которого он желал, а это было ее долгом. Она вверила своих дочерей его заботам, зная, что он будет им хорошим отцом. Ее «лебединая песня», как позже назовут ее слова в одном сообщении, ошеломили короля. Филипп был не в состоянии видеть смерть Елизаветы и выбежал из комнаты молиться[806].

За несколько часов до рассвета священник еще раз наклонился к постели королевы. Нежно коснувшись ее лба маслом, он прошептал молитву соборования. Затем, собравшись с последними силами, Елизавета попросила к себе французского посла.

Той ночью никто не спал. В комнате Елизаветы герцогиня Альба и высшая знать ее двора несли скорбное дежурство возле умирающей королевы[807][808]. Дворец рыдал. Перед рассветом Великий инквизитор королевства и епископ города Куэнка, личный исповедник короля, организовал процессию придворных из дворца в Мадриде в приходскую церковь Санта Мария. Возвратившись в королевскую капеллу, придворные пали на колени. В десять часов утра в капеллу прибыл гонец с известием, что в муках от своей болезни королева родила девочку. Младенец после рождения жил несколько минут, заверит Фуркево Екатерину Медичи. Этого времени хватило, чтобы окрестить девочку. Ее душа не останется в лимбе – слабое, но все-таки утешение.

В капелле снова начали молиться. Голоса шептали, следуя за речью священников. Все уже просто ожидали конца. Им не пришлось долго ждать. Меньше чем через два часа после рождения ребенка, незадолго до полудня 3 октября, собравшимся в капелле сообщили, что Елизавета скончалась. Ей было 22 года.