Добраться до замка Лохливен можно было только по воде. Послушные лордам Линдси и Рутвену, тюремщики Марии переправили ее туда в предрассветные часы 17 июня[761]. Марии Стюарт было 24 года. Она рассчитывала, что ее заключение продлится считаные дни, что шотландские верноподданные соберутся с силами, что Франция придет на помощь, что она скоро вернет свой трон. Ничего подобного, конечно, не произошло. Однако в то летнее утро 1567 года Мария еще не знала своей судьбы. Она даже не представляла, что за исключением короткой передышки будет оставаться в неволе всю оставшуюся жизнь.

Замок Лохливен, внушительная средневековая крепость, располагался в центре острова посреди озера, и был владением леди Маргарет Дуглас – матери сводного брата Марии, лорда Джеймса. Лохливен как будто выступал из камня естественным образом, как мощная скала. Одинокая башня Глассис-Тауэр венчала юго-западную оконечность стены, металлические ворота перекрывали вход по воде. «Мощная, – описывал крепость испанский посол, – в середине столь огромного озера, что ни одна кулеврина этой страны не сможет добить до нее, а тем более разрушить». Природа предоставила замку достаточную защиту, и ему достаточно было небольшого отряда солдат, чтобы стоять на часах[762].

Какие мысли проносились в голове Марии, пока лодка несла ее к острову? Она узнала озеро, цитадель, участки травы, обрамляющие крепостные стены. Однажды в Лохливене у нее состоялась одна из наиболее дружелюбных бесед с Джоном Ноксом. Несколько раз она останавливалась в замке на ночь. Тогда она была королевой… Сейчас, хотя и все еще королева, она в плену у собственных подданных. Неизвестно, знала ли Мария, что ее письмо епископу Данблейну благополучно дошло до Франции. Должно быть, она размышляла, поверили ли они в то, что она им рассказала или в то, как все это случилось[763].

Мария таила секрет – она была беременна. Однако мы практически ничего не знаем об этой беременности. Только в одном сообщении Николаса Трокмортона упоминается о состоянии Марии с определенной мерой уверенности[764].

Трокмортон прибыл в Эдинбург 12 июля: королева Елизавета направила его провести переговоры об освобождении Марии[765]. Не получив разрешения лично встретиться с нею, он нашел способ передать письмо в Лохливен и договориться о доставке ответа. Трокмортон заверил Марию, что королева Елизавета делает все возможное, чтобы добиться ее освобождения. Однако почему, спрашивал он, Мария до сих пор не отреклась от Ботвелла, как того неделями требовали шотландские лорды? Трокмортон слышал в Эдинбурге страшные угрозы: если Мария не разведется с Ботвеллом, если она откажется отречься от всех форм папства в Шотландии, лорды обвинят ее в тирании, нарушении супружеской верности и убийстве своего мужа. Они утверждают, что располагают необходимыми доказательствами. Трокмортон обнаружил, что лорды «так настроены против» королевы, что он должен опасаться за ее жизнь. Он умолял Марию ради спасения собственной жизни развестись с Ботвеллом.

Недоумение Трокмортона резонировало с умами соотечественников Марии. В течение недель после Данбара многие ее подданные считали, что королеву заставили, что она «несвободна, пока находится в компании [Ботвелла]». Тем не менее, несмотря на все возможности отвергнуть Ботвелла, хотя бы чтобы спасти себя, Мария отказалась. Этого ее лорды понять не могли[766].

Именно Трокмортону Мария в конце концов открыла свой секрет. Она «скорее умрет», объяснила она, чем разведется с мужем. Отказавшись от Ботвелла будучи беременной, она должна будет признать, что носит внебрачного ребенка, и потерять честь, чего она не сделает даже ради жизни», – написал Трокмортон королеве Елизавете. Ему удалось спасти ей жизнь на какое-то время, писал он, хотя он чувствует, что дни Марии могут быть сочтены[767].

Когда Мария впервые заподозрила, что беременна? Ее письмо Трокмортону подразумевает, что она забеременела вскоре после свадьбы с Ботвеллом, тем не менее, невозможно знать, писала ли Мария правду. Принимая во внимание трудности с подтверждением беременности в XVI веке, Мария, вероятно, не могла точно сказать, когда зачала ребенка. Возможно, это произошло еще в апреле, когда Ботвелл привез ее в Данбар – и тогда беременность становится следствием изнасилования. Как предположил один из биографов Марии Стюарт, появившаяся перспектива беременности может объяснить, почему Мария согласилась сочетаться браком с Ботвеллом уже в мае и публично объявить, что она делает это «по собственной свободной воле»[768].

Если бы она не забеременела, Мария могла бы развестись с Ботвеллом. Однако теперь ей пришлось защищать честь нерожденного ребенка и восстанавливать, насколько могла, остатки собственной. Кроме того, существовал еще один аспект: беременность могла сама по себе приговорить ее в глазах лордов, желающих убедиться в ее виновности. В XVI веке господствовало мнение, что женщина быстрее беременеет, если получает удовольствие от полового акта, тогда как изнасилование обычно оставляет ее бесплодной. Как писал один врач эпохи Возрождения, «нежелательное плотское совокупление по большей части бесполезно и бесплодно; поскольку любовь ведет к зачатию, любящие женщины действительно часто беременеют». Юристы поддерживали это мнение: «Изнасилование – это насилие над женщиной, но если она беременеет, то это не изнасилование, поскольку женщина не может зачать, если не позволяет». В большинстве случаев считалось, что удовольствие женщины от секса создает необходимые условия для плодовитости, делая лоно горячим и влажным. Именно поэтому когда-то папа римский Климент VII советовал своей новобрачной племяннице Екатерине Медичи: «Пылкая девушка скорее всего зачнет детей».

Обратный ход тоже годился. Если женщина забеременела, независимо от того, насколько нежелательным был контакт, это означало, что она, вероятно, получила удовольствие. Любой, кто стремился установить вожделение Марии к Ботвеллу – смертоносную похоть – мог ухватиться за эту мысль хотя бы ради возможности опорочить королеву. Ее тело вынесло собственный вердикт. Ее беременность являлась свидетельством соучастия[769].

Всякий раз, когда Мария осознавала, что беременна, она ощущала себя запятнанной. Она не случайно боялась за своего нерожденного ребенка. Король мог порождать бастардов, но ни одно королевство не терпело и не потерпит внебрачных детей королевы. Родившись вне брака, младенец будет олицетворять добровольную греховную капитуляцию Марии перед Ботвеллом. Что в таком случае станет с ребенком? И что станет с самой Марией, чья вина в нарушении супружеской верности будет теперь доказана, с матерью внебрачного ребенка, рожденного от предполагаемого убийцы короля? Марии ничего не оставалось, как только попытаться восстановить свое положение хотя бы на какую-то часть и защищать законность брачного обета. В этом случае она хотя бы сможет спасти себя и ребенка. Поэтому даже в Лохливене Мария отказывалась разводиться с Ботвеллом, держась за свою историю подобающей жене верности – возможно, потому что сама отчаянно пыталась поверить в нее[770].

Как она сказала Трокмортону, от этого зависела ее честь. Что еще оставалось Марии? Беременность держала ее в плену не меньше, чем шотландские лорды. Однако этот плен продлился недолго: в конце июля у Марии произошел выкидыш. Нау впоследствии напишет, что она сильно страдала и четыре дня лежала больная в постели. Ее беспокоила глубокая печаль, которую она испытывала, и огромная потеря крови… настолько большая, что она едва могла двигаться»[771]. Горевала ли Мария о потере беременности, Нау не написал.

Запертая в Лохливене, она прожила большую часть года в неопределенности. Месяцами она сохраняла надежду, что Франция придет к ней на помощь, и ужас, что этого не случится. Отделенная от мира, она одновременно была королевой и не была ею. Конечно, Мария всегда держала и будет держать себя как королева Шотландии – де Гизы прочно соединили эту корону с ее самосознанием, она стала неотделимой от ее личности. Мария всегда будет держаться своего королевского достоинства. Что же касается материальных, внешних атрибутов королевы, то шотландские лорды показали ей, как быстро можно всего лишиться.

После прибытия охранники Марии поместили ее в комнату на втором этаже без каких бы то ни было приготовлений для размещения женщины ее ранга. Ночью она взбиралась на простую кровать со скромным пологом. Комнату обставили тем, что у владельцев замка нашлось под рукой. Никогда прежде Мария не сталкивалась с такой скудной жизнью. Лорды позволили только двум фрейлинам сопровождать ее из Эдинбурга, но и их в августе заменили двумя дочерьми коменданта крепости, которые едва ли могли прислуживать королеве. Мария считала, что они шпионят за ней, роясь в ее вещах.

У нее не было с собой почти ничего. Она просила бумаги и чернил, но ей отказали. Она просила больше одежды, потому что приехала в одном платье с одной ночной рубашкой, но и в этом ей отказали, по крайней мере, поначалу. Терзаясь унижением и отчаявшись создать хоть какое-то подобие величественности, Мария умоляла прислать ее платья. Когда в конце концов ее тюремщики дали согласие, французский камергер Марии Серве де Конде тщательно осмотрел королевский гардероб в Эдинбурге и упаковал корсажи и головные уборы, плащи и вуали, юбки, рукава, иголки и мотки «шелка для вышивания». Однако за Конде внимательно наблюдали и разворовали половину королевского гардероба. Когда сундуки с одеждой прибыли в Лохливен, Мария обнаружила не так уж много не сочетающихся друг с другом вещей. В ярости она снова написала – в августе, потом в сентябре, затем в октябре. Конде посылал что мог. Однако зачастую ей не приходило ничего[772].

Она молила лордов о сострадании. Если они не хотят уважать ее как свою королеву, может быть, они сумеют по крайней мере относиться к ней как к «дочери своего короля, которого многие из них знали, и матери их принца»? Может быть, ей позволят уехать во Францию и жить там в изгнании со своей бабушкой. Или хотя бы станет возможным перевезти ее в замок Стирлинг, где она сможет утешиться своим сыном Яковом?

Мария почти ничего не знала о том, что происходит с ее сыном, и молилась за его безопасность. После ее капитуляции французская и английская короны принялись соперничать за Якова, рассчитывая получить опеку над ребенком – теоретически для его защиты, но в реальности ради собственных политических выгод. «Она сама и принц предпочли бы быть в [Англии], чем в любом другом месте Христианского мира», – сказала Мария Роберту Мелвиллу в надежде, что королева Елизавета сможет предоставить убежище им обоим. За считаные дни эта надежда улетучилась. Ни Англия, ни Франция никогда не добьются победы в борьбе за Якова. Мятежные лорды оставят ребенка в Шотландии и будут растить его в протестантской вере. Что же касается просьбы перевести ее в Стирлинг, то и в ней было отказано. Мария Стюарт не могла знать, что больше никогда не увидит своего сына[773].

Это были критические дни. Мария ходила по тонкой грани между жизнью и смертью. Решающий момент наступил в последние дни июля, когда лорд Линдси привез Марии документы об отречении от престола и, по словам Нау, заставил ее подписать бумаги. «Мятежники намеревались, если она не подпишет документы, – писал он, – забрать ее из Лохливена, а пересекая озеро, сбросить в воду… [или] перерезать ей горло, хотя, возможно, и не хотели того». Нау написал, что она даже не прочитала документы, но он, вероятно, передергивал: Мария понимала, что подписывала[774]. В то время Роберт Мелвилл говорил, что ей советовали действовать «по своей воле, а не провоцировать насилие», на что надеялись многие лорды, чтобы «лишить ее не только права управлять, но и самой жизни и чести». Мария в дальнейшем всегда утверждала, что ее силой лишили трона. И она говорила правду: ужас заставил ее подчиниться. Трокмортон подозревал, что лорды все равно убьют ее после коронации принца[775].

Несмотря на страхи Трокмортона, лорды не убьют Марию, но способ так или иначе убрать ее из страны все же нашли. В конце июля охранники перевели королеву в башню Глассис в дальнем углу внутреннего двора, в комнату наверху винтовой лестницы. Если ей удавалось посмотреть в окно высоко в стене, Мария видела только бесконечный лес, простирающийся до синей воды. Зимой эта вода замерзала, становясь унылым белым полем. В течение нескольких месяцев ее посещали только охранники и девушки-прислужницы. Она практически ни с кем не разговаривала.

Мария проведет там почти год. Ее охрана не разрешит ей писать письма, хотя через несколько месяцев ей удастся пронести в свою комнату перо и бумагу. Впрочем, у нее была хотя бы вышивка: Серве де Конде прислал ее иглы, сетки и шелковые нитки. Низложенная королева проводила время, пронзая иглой ячейки сетки и начиная осознавать, что за ней никто не придет.

29 июля, через считаные дни после того, как Мария подписала документы об отречении, 13-месячного Якова в Стирлинге короновали королем Шотландии. Лорды Линдси и Рутвен поклялись, что «королева отреклась от престола по собственной воле без принуждения, передала владения и титул своему сыну». Ее отречение зачитали вслух, а лорды Линдси и Данн принесли клятву верности шотландскому королевству от имени младенца. Джон Нокс произнес проповедь, изложив библейскую историю Иоаса, мальчика-короля иудеев, которого короновали в возрасте семи лет после убийства его семьи. Новому королю Якову назначили временный регентский совет и на церемонии громко объявили имена его членов – лордов Атолла, Мортона, Гленкэрна и Мара.

Затем начались празднества. Эдинбург был в восторге. Город сиял пламенем тысяч праздничных костров. В замке стреляли из пушек, люди танцевали на улицах. Трокмортон горько отметил, что они больше радовались новому королю, чем печалились о своей королеве. В августе шотландская знать официально просила лорда Джеймса стать регентом. В октябре шотландский парламент утвердил его назначение[776].

Вечером в день коронации Якова далеко от Эдинбурга владелец замка Лохливен приказал зажечь праздничные костры и стрелять из пушек, бурно отмечая коронацию. Из своей комнаты в башне Мария слышала шум. Когда она спросила, в чем причина суматохи, хозяин нашел повод поиздеваться над ней: празднуйте с нами, сказал он. «Свидетели насмехались над Ее Величеством, кто-то так, другие иначе, говоря в напускной храбрости, что ее власть отменили и что она не может отомстить им», – писал Нау. «Deposuit potentes», – сказал хозяин замка. Господь низложил сильных с престолов. Удалившись в свою комнату, Мария разрыдалась[777].