В январе 1567 года Екатерина полагала, что дела в Шотландии наконец начали налаживаться. Конечно, Марии еще следовало многому научиться. Екатерина считала свою бывшую невестку слишком доверчивой и в то же время чересчур упрямой, излишне стремящейся к безоговорочной победе. Ей нужно больше уступать своим лордам. Довольные лорды – это послушные лорды. Компромисс и улаживание разногласий – всегда лучшая стратегия. Однако в конце концов начало казаться, что Мария усваивает этот урок. Она простила лорда Джеймса и приветствовала его возвращение в Тайный совет; такой шаг Екатерина могла только одобрить. К тому же в этот Рождественский сочельник Мария наконец простила лордов Мортона, Атолла и нескольких других участников заговора Риччо, вернув им титулы и владения. Екатерина снова выразила свое одобрение. В итоге она сказала шотландскому послу, архиепископу Глазго, что Мария может «быть спокойна. Больше нечего бояться»[731].

У Екатерины Медичи были причины вновь проникнуться теплыми чувствами к Марии Стюарт. Благодаря Старому союзу, королева-мать и королева Шотландии были связаны друг с другом, и каждое королевство получало от него свои выгоды. К тому же их альянс как будто снова расцветал. Младенца Якова крестили в католической церкви, его благословил сын Екатерины – французский король Карл. Мария попросила, чтобы Якова назначили капитаном недавно восстановленной Шотландской гвардии, которая поколениями охраняла французских королей[732]. Только одно беспокоило Екатерину Медичи, когда она думала о делах Марии: ее плохие отношения с Дарнли. Все же он показал себя весьма способным на вероломство.

Однако и в этом деле, по мнению королевы-матери, Марии следовало думать стратегически, а не поддаваться эмоциям. Мария должна была принять во внимание свои «замыслы и планы в Англии», сказала Екатерина шотландскому послу, давая непрошеный совет. Если она наладит свой брак, то леди Леннокс, конечно, поднимет английских католиков в поддержку притязаний Марии на место в линии наследования трона. Леди Леннокс любит своего сына и негодует на всех, кто его обижает, – это чувство Екатерина, разумеется, понимала[733].

Однако уже через месяц Дарнли был мертв. Его убили ранним утром 10 февраля. От кардинала Лотарингского посол Глазго узнал о слухах по поводу готовящихся гнусных заговоров и спешно написал Марии о том, что следует проявлять осторожность. Однако еще до получения его письма Мария написала ему свое, известив о смерти Дарнли[734].

Вскоре во Францию просочились странные подробности убийства молодого человека. В конце декабря, сразу после крестин Якова, Дарнли заболел неизвестной обезображивающей болезнью. Во время поездки из Стирлинга в отцовский дом в Глазго у него начались страшные боли. Вскоре на коже «появились волдыри синеватого цвета». Врачи молодого человека заподозрили отравление, что казалось правдоподобным, учитывая враждебность, с которой сталкивался Дарнли со всех сторон[735]. В Глазго он пролежал в постели почти весь январь. Когда в конце месяца его навестила Мария, волдыри еще сочились. Лицо Дарнли было настолько изуродовано, что он стал носить маску из черной тафты[736].

Мария приехала в Глазго с носилками, чтобы перевезти Дарнли ближе к Эдинбургу, где он мог бы восстановить силы. Однако из опасений заразить принца Якова Мария не спешила привозить Дарнли в Холирудский дворец. Вместо того, она разместила супруга недалеко от дворца, в здании, называемом Домом старого провоста в квартале, известном как Кирк о’Филд.

Знала ли Мария о готовящемся заговоре? После смерти Дарнли критики Марии будут утверждать, что ее заботы о его здоровье были притворными, что она специально оказывала ему внимание и расточала подарки, зная, что его неминуемо убьют. Однако сторонники Марии и сама королева клялись, что она ничего не знала. Напротив, Мария настаивала, что целью была она сама. Ее предположение выглядело разумным, особенно после убийства Риччо. Впоследствии графы Хантли и Аргайлл заявят, что лорды подписали договор о намерении убить Дарнли во время ноябрьского собрания в Крейгмилларе, но Мария не знала о плане. Правда ли это, оставалось неясным до конца жизни Марии[737].

Несколько дней царило полное замешательство. Даже сама Мария, казалось, была не уверена, как именно погиб ее супруг. В конце концов из мешанины слухов и некоторого количества свидетельских показаний послы в Лондоне составили картину произошедшего.

В воскресенье 9 февраля, примерно через две недели после прибытия в Кирк о-Филд, кожа Дарнли почти очистилась, и он готовился уезжать на следующий день. Той ночью он спал в большой деревянной кровати, которую ему подарила Мария. Где-то после полуночи Дарнли проснулся от звуков возни за окном. Заподозрив неладное, Дарнли разбудил своего слугу, человека по имени Уильям Тейлор. Они вдвоем попытались выбраться через окно: Тейлор спустил Дарнли вниз на стуле с помощью веревки из связанных простыней, потом сам спустился по ней к хозяину. Когда они оказались в саду у дома, на них набросились убийцы. «Они задушили [Дарнли] рукавами его собственной рубашки, – доложил посол Савойи Робертино Моретта, – под тем самым окном, из которого они спустились».

Схватив трупы и стул, убийцы оттащили их от дома, вывезли из города и оставили во фруктовом саду за городскими стенами. Через несколько минут взрыв, «как залп 25, если не 30 пушек», разрушил тот дом. Убийцы Дарнли убрались из сада с телами, потому что знали, что последует дальше. Их план, по сути, провалился. Тем вечером они заранее принесли в подвал черный порох, планируя убить Дарнли взрывом. Только после того, как король неожиданно вылез из окна, они бросились душить его и утащили до взрыва.

Когда дым рассеялся, горожане нашли поврежденные тела нескольких слуг, погребенных под обломками, но короля там не было. Утром, сразу после рассвета, они обнаружили Дарнли и его слугу Тейлора в саду, стул был аккуратно поставлен рядом. Король лежал под фруктовым деревом в одной ночной рубашке, на его теле не было повреждений, а конечности лежали так, будто он мирно спал[738].

Неважно, насколько отвратительным большинство дворян считало Дарнли, его ужасная смерть резко развернула общественное мнение в пользу молодого короля. Как рассказал Уильяму Сесилу находившийся тогда в Шотландии англичанин Генри Киллингрю, шотландские подданные с отвращением восприняли «мерзкое убийство их короля и считают его позором для всей страны». В церквях проповедники обличают убийц и «открыто молятся Богу, чтобы Он допустил разоблачить их и отомстить за содеянное»[739].

Практически сразу пошли слухи, обвиняющие нескольких ближайших к королеве вельмож, главным среди них называли фаворита королевы графа Ботвелла. Он никогда не пользовался расположением других лордов, в особенности лорда Джеймса. Теперь Ботвелл стал мишенью. Через два дня после смерти Дарнли в ответ на обещание вознаграждения любому, кто назовет имя злоумышленника, кто-то прибил плакат с обвинением Ботвелла на здание суда в Эдинбурге. Немедленно масса подобных плакатов появилась по всему городу, их вывешивали на домах, на столбах и даже на воротах самого Холирудского дворца. Изображения Ботвелла с надписью «Вот убийца короля» разбрасывали на улицах[740].

Марию тоже винили. Через считаные дни после смерти Дарнли граф и леди Леннокс публично обвинили королеву Шотландии, и эти обвинения распространились так же быстро. Королева была легкой мишенью: все знали о ее враждебности в отношении Дарнли, к тому же Мария явно благоволила Ботвеллу после убийства Риччо, полагаясь на его силу и верность. Со смертью Дарнли затаенная неприязнь подданных к Марии прорвалась наружу.

Появились плакаты, на которых Марию изображали в виде обольстительной сирены, заманивающей похотливого Ботвелла. В тавернах распевали песни, в которых королева представала шлюхой, Иезавель или убившей мужа Клитемнестрой. В поведении Марии скрупулезно искали свидетельства невинности или вины. Вела ли она себя как скорбящая вдова? Или как женщина, одержимая своим фаворитом, вероломным Ботвеллом? Ходили рассказы, что Мария закрыла лицо черной вуалью и поклялась отомстить за смерть короля. Однако в других историях утверждалось, что она отправилась в Ситон на состязания по стрельбе с графами Ботвеллом и Хантли – мало похоже на поведение скорбящей королевы, которая должна уединиться в трауре. Что касается Дарнли, то Мария приказала похоронить его всего через неделю после убийства, без всякой ожидаемой пышности[741].

Мы практически ничего не знаем о мыслях и настроениях Марии в недели после гибели Дарнли. Она не прилагала усилий, чтобы взять под контроль изложение событий, безусловно, не было ничего подобного кампании по написанию писем, которая последовала после убийства Риччо. Шотландская королева не бросилась искать убийц, не призывала к ответу Ботвелла. Напротив, она держала Ботвелла рядом с собой в Эдинбургском замке, сделала его главным советником и организовала его защиту – особое помещение и – как сообщили в Лондон – отряд охраны в пятьсот солдат, набранных из ее собственной гвардии. Ботвелл, между тем, наполнил Эдинбург своими сторонниками. Он поклялся выяснить, кто наводнил город памфлетами и «вымыть руки в их крови»[742].

Через две недели после убийства Дарнли испанский посол в Лондоне доложил Филиппу II, что в городе ходят постыдные слухи. «С каждым днем становится все яснее, что королеве Шотландии следует предпринять шаги, чтобы доказать, что она не имеет отношения к смерти своего супруга»[743]. Елизавета Тюдор умоляла Марию: «Я заклинаю вас, я рекомендую вам и я прошу вас, – писала она, – примите это дело так близко к сердцу, чтобы вы не боялись затронуть даже того, кто наиболее близок вам, если он имеет отношение к этому делу, дабы никакие убеждения не помешали вам сделать из этого пример всему миру: показать, что вы благородная принцесса и верная супруга»[744].

Однако Мария не станет делать ничего подобного. 12 апреля она открыла судебное разбирательство по делу Ботвелла, которое все сочли симуляцией: присяжные заслушали скудные свидетельские показания и единогласно оправдали графа всего за один день. Во всем остальном Мария оставалась спокойной, как будто считала, что, если достаточно долго игнорировать проблему, она в конце концов исчезнет.

Екатерина Медичи после смерти Дарнли тоже не проявляла никакого беспокойства, хотя изначально демонстрировала определенное пренебрежение. «Если бы он вел себя достойнее, то, думаю, по-прежнему был бы жив», – написала королева-мать Монморанси в конце февраля. Однако впоследствии Екатерина старательно хранила молчание, даже когда с каждой неделей слухи становились все более скандальными. Как все иностранные монархи, обдумывающие ропот и слухи из Шотландии, Екатерина, вероятно, брала на себя труд отделять факты от вымысла, неизбежного во вспышке шотландского гнева. К тому же, подобно Елизавете Тюдор, она удивлялась, почему Мария не обращает внимания на обвинения, не преследует убийц мужа и не наказывает Ботвелла, если нужно[745].

Когда обвинения против Ботвелла и Марии стали неприличными, Екатерина почувствовала необходимость дистанцировать Францию от скандала. К тому времени она дала Марии шесть недель, чтобы очистить свое имя. В итоге 29 марта Екатерина объявила ледяной ультиматум: если Мария не оправдается и не предпримет шагов, чтобы отомстить за смерть супруга, то она и король Карл «не только будут считать ее обесчещенной, но и станут ее врагами»[746].

После этого единственного высказывания Екатерина дистанцировалась. Она не писала Марии писем, или, во всяком случае, ни одно из них до нас не дошло. С этого момента она практически не упоминает ни Марию, ни Шотландию в сохранившейся переписке того периода. Такое забвение удивляет; тем не менее, оно совсем не обязательно означает безразличие. Возможно, Екатерина хотела посмотреть, как будут развиваться события. К тому же она получала известия с неизбежным опозданием. Никакой курьер не мог ехать достаточно быстро, а события в Шотландии происходили с такой скоростью, что даже у соседней Англии не слишком хорошо получалось держать руку на пульсе. Кроме того, возможно, Екатерина, как королева Елизавета в Англии, растерялась. Сложно понять, как помочь королеве Шотландии, когда она, похоже, сама не знала, как себе помочь.

Весной 1567 года трудности Марии в Шотландии были наименьшей из нарастающих проблем Екатерины; сфокусировавшись на более срочных делах, она смотрела в другую сторону. В Испании Елизавета Валуа носила второго ребенка (будущую Каталину Микаэлу), что заставляло Екатерину мучиться неизвестностью и волноваться о здоровье дочери. В Англии Елизавета Тюдор настойчиво напоминала о возвращении Кале, и Екатерина старалась найти законный способ навечно сохранить порт за Францией. Назревали проблемы и в Средиземном море. Согласно сообщениям Фуркево, Филиппу II доложили, что Франция замышляет захватить удерживаемый испанцами остров Корсика с помощью турков – давних врагов Габсбургов, к тому же еретиков. В Италии начали мобилизовывать испанские войска. Той весной, когда Мария, королева Шотландии, все глубже погружалась в «трясину» позора, обеспокоенная Екатерина проводила часы за письменным столом: писала успокаивающие письма Филиппу II и собирала пакеты секретных бумаг для Елизаветы, чтобы та прочла их и сожгла. Она опасалась новой главы в старой истории Итальянских войн[747].

К тому же в течение нескольких недель Екатерина ничего не получала от самой Марии. Эта ситуация, однако, вскоре изменилась.

Не прошло и двух недель после суда над Ботвеллом, когда Мария поехала в Стирлингский замок навестить принца Якова. Туда она перевезла сына из Эдинбурга вскоре после смерти Дарнли, чтобы защитить его от беспорядков в столице. 24 апреля, когда Мария возвращалась в Эдинбург, граф Ботвелл со множеством вооруженных солдат остановили ее на дороге. Мария удивилась. Она не ожидала Ботвелла; ее сопровождающие были немногочисленны, и она клялась, что больше никто не знал о ее поездке. Однако, по словам свидетелей, когда Ботвелл потребовал, чтобы она ехала с ним в его замок в Данбаре, Мария не сопротивлялась. Известия об этом быстро дошли до Лондона, откуда испанский посол Сильва написал донесение Филиппу II: «Некоторые говорят, что она выйдет за него. Сведения получены прямо от самых высших чинов в Шотландии, которые поддерживают Ботвелла. Они уверены в этом, потому что, во-первых, королева оказывает ему благосклонность, а во-вторых, он держит в своих руках армию»[748].

Действительно, 15 мая, меньше чем через три месяца после смерти Дарнли, Мария и Ботвелл вступили в брак в Холирудском дворце. Обряд провел протестантский проповедник. Впоследствии свидетели подтвердили, что незадолго до свадьбы Ботвелл собрал нескольких лордов на ужин в таверну Эйнсли и убедил их подписать согласие на его брак с королевой.

Ботвелл был женат, но это не остановило ни его, ни лордов, подписавших соглашение в Эйнсли. К тому времени граф уже начал процедуру развода с женой, леди Джин Гордон, которая приходилась сестрой графу Хантли. Однако был ли развод официально завершен к моменту свадьбы с Марией Стюарт – неясно, хотя Мария впоследствии утверждала, что Ботвелл был свободен. Иностранные королевские дворы третий брак Марии поистине шокировал: свадьба по протестантскому обряду и так скоро после нерасследованного убийства Дарнли! Ботвелла и до того подозревали в убийстве короля, а теперь появлялась и вероятность, что Мария была вовлечена в двоеженство. Ничто из этого, казалось, не соответствовало характеру королевы Шотландии, если только слухи не говорили правду – что Ботвелл и Мария состояли в любовной связи и задумали смерть Дарнли, чтобы расчистить путь к своему браку.

Однако Джеймс Мелвилл в своих мемуарах утверждал, что у Марии Стюарт не было выбора: «И тогда королеве ничего не оставалось, как только выйти за него, – написал Мелвилл, – видя, что он изнасиловал ее и находился с ней против ее воли»[749].

На последней неделе мая епископ Данблейн принес Екатерине Медичи письмо от королевы Шотландии. Мария хотела объяснить, почему вышла замуж за Ботвелла до того, как проинформировала французских родственников о своих намерениях. Письмо было обширным. Она страницами описывала детали его благородного происхождения и его прежней преданности шотландской короне. Она напоминала о его отваге в борьбе с лордом Джеймсом по время Рейда преследования и героических действиях после убийства Риччо – короче говоря, Мария объясняла, почему доверилась Ботвеллу, когда ей больше не на кого было положиться.

Затем она изложила, почему это доверие оказалось неоправданным. Мария не использовала современное слово «изнасилование» или его аналог XVI века «похищение». В ее словах чувствовалась скованность, путаная описательность с ноткой боязни, как будто Мария все еще была в шоке, когда писала свое письмо, и не могла собраться с силами, чтобы сказать, что произошло. Тем не менее, смысл был понятен. В замке Данбар, по ее объяснению, Ботвелл признался, что влюбился в нее. Потом Ботвелл упрашивал ее выйти за него замуж. После многократных отказов королевы он прибег к «силе».

«В конце концов, когда мы не видели надежды избавиться от него, – написала Мария, – и никто в Шотландии ни разу не попытался спасти нас… а он не поддавался убеждениям и домогался, не без применения силы, он вовлек нас закончить дело в такое время и в такой форме, какая, по его мнению, могла лучше послужить его цели, где мы не могли скрыть, что он использовал нас не так, как мы хотели бы или заслужили».

«Его поведение, – продолжала Мария, – может служить примером того, насколько искусно мужчины могут скрывать свои замыслы, когда имеют в голове крупные предприятия». Она оказывала внимание Ботвеллу, чтобы выказать благодарность за его услуги. Его рвение и честолюбие захватило ее. Она не понимала, что он станет стремиться к «какой-то особой любезности с нашей стороны»[750][751].

В собственном письме из Шотландии посол дю Крок подтверждал, что произошло что-то ужасное, хотя что конкретно, дю Крок сказать не мог. Явное душевное страдание Марии испугало его. «В четверг королева послала за мной, – сообщил он Екатерине. – Она и ее супруг странно вели себя по отношению друг к другу. Она постаралась оправдать это, говоря, что если она кажется печальной, то это потому, что она не хочет радоваться и никогда не будет, не хочет ничего, кроме смерти. Вчера, когда они вместе были в кабинете – она и ее супруг – королева крикнула, чтобы кто-нибудь дал ей нож убить себя. Я думаю, что, если Господь не поможет ей, она впадет в полное отчаяние»[752].

Отчаявшаяся новобрачная умоляла Екатерину – а также короля Карла, своего дядю кардинала и других «друзей» во Франции – помочь ей «выйти из ситуации наилучшим образом». «Это прошлое, и его нельзя вернуть обратно», – объясняла Мария[753]. Она просила французских родственников не придавать значения слухам о вызывающем сомнения разводе Ботвелла. Она утверждала, что свадьба состоялась на основании закона и по чистой совести. Она просила их признать законность этого нового брака – ради нее.

Приняла ли Екатерина во внимание ее просьбу? Только бракосочетание могло спасти честь женщины, которую «похитили», или изнасиловали. Неизвестно, поверила ли Екатерина тому, что подразумевала Мария в своем письме. Критики Марии Стюарт будут заявлять, что похищение в Данбар было мистификацией, что Мария согласилась на это, чтобы выйти замуж за Ботвелла, и предполагаемое изнасилование – ложь. Обвинение сохранялось столетиями, хотя теперь большинство историков соглашаются, что какое-то оскорбление или насилие в Данбаре, скорее всего, произошло. Даже в то время многие подданные Марии полагали, что «Ее Величество [была] похищена графом Ботвеллом против [ее] воли»[754]. Екатерина Медичи осознавала женоненавистничество своего времени. Она по собственному опыту знала, что молодая женщина при власти могла пасть жертвой дурных слухов: давным-давно Екатерина сама страдала от обвинений в том, что они с супругом, принцем Генрихом, отравили его старшего брата. К тому же, объяснение Марии – что Ботвелл «заставил» ее – звучало правдоподобно. Екатерина, конечно, признавала уязвимость Марии перед близким ей честолюбивым мужчиной, который жаждал власти[755].

Весьма вероятно, что королева-мать считала, что Мария хочет лишь спасти свое достоинство браком с Ботвеллом. Однако Екатерина также знала, что любое сострадание, которое она испытывает к Марии, больше не имеет значения.

Королева-мать Франции могла только резко осудить этот брачный союз. Другого выбора у нее не было. Ситуация выглядела скандальной. В месяцы, предшествующие смерти Дарнли, Мария осыпала Ботвелла почестями, предоставив ему чрезмерную власть в своем Совете. Она презрительно отвергала Дарнли перед его ужасной смертью, а теперь продолжала благоволить человеку, которого обвиняли в убийстве короля. Кроме того, этот брак казался не чем иным, как изменой и lèse-majesté со стороны Ботвелла. Несмотря на то, что Мария Стюарт клялась, что вышла за Ботвелла по «собственной свободной воле», Екатерине представлялось совершенно очевидным, что он захватил тело Марии, чтобы отнять и ее верховную власть. Мучения невестки заслуживали сострадания. Однако они, сколь бы ни были ужасны, оставались второстепенными перед более серьезным политическим преступлением – захватом власти над королевством[756].

Тем не менее, письмо Марии Стюарт действительно вызвало сострадание Екатерины Медичи. Королева-мать внимательно следила за развитием событий в Шотландии. Дю Крок докладывал, что Ботвелла все «ненавидят», что другие лорды все вместе удалились от королевского двора. Екатерина, вероятно, предполагала, что Мария недолго продержится на троне. Однако поскольку Мария была сестрой-королевой и членом семьи, Екатерина чувствовала себя обязанной помогать ей, хотя бы немного. При противоречиях, назревающих дома и на испанском горизонте, Екатерина не могла себе позволить послать в Шотландию армию; неясно даже, отправила бы она армию, если б имела такую возможность. Тем не менее, 1 июня Екатерина отправила в Шотландию посла – монсеньора де Виллероя: посмотреть, что можно сделать для Марии. Королева-мать распорядилась, чтобы он ехал через Англию и попросил о помощи королеву Елизавету[757].

В конце июня 1567 года Екатерина получила срочное послание от дю Крока. Королева Шотландии пала. Эдинбург окружен протестантскими лордами. 15 июня Мария и Ботвелл ускакали в Карбери-Хилл, прямо на восток от Эдинбурга, во главе наемной армии. Там они столкнулись с непокорными лордами, собравшими собственное многотысячное войско. Прежде лорды заверяли дю Крока, что планируют освободить королеву из-под власти Ботвелла. Однако прибыв на место грядущей битвы, посол начал сомневаться в их благих намерениях. Дю Крок обратил внимание на их любопытное знамя: белый стяг с фигурой «мертвого человека рядом с деревом (поскольку покойного короля нашли в саду у дерева) и коленопреклоненным ребенком, представляющим принца Шотландии, с вымпелом в руках, на котором написано «Отмсти, Господь, за мое правое дело!» Нигде на этом знамени не было изображения королевы, как будто Мария уже умерла.

Сражения не было, написал дю Крок Екатерине. После шести часов маневрирования Ботвелл бежал, а Мария сдалась на милость лордов, рассчитывая, что ее освободят. Вместо того, ее сопроводили обратно в Эдинбург, а люди, собравшиеся на улицах, глумились над королевой. В столице они взяли ее под стражу в доме провоста. Тем вечером «Ее Величество подошла к окну, рыдала и стонала самым жалобным образом», – доложил дю Крок, все еще потрясенный увиденным. Следующим утром лорды повезли ее в Холирудский дворец, снова размахивая тем же белым флагом. Вечером, около полуночи, лорды перевезли ее на север в изолированный замок Лохливен недалеко от Перта.

Дю Крок был измучен и напуган. Неделями он просил разрешения покинуть Шотландию, чтобы позволить событиям «завершиться». Официальный посол Франции, он беспокоился, что его присутствие могут воспринять как попустительство беспорядкам. В Карбери-Хилле он весь день метался между двумя противостоящими армиями, стараясь не скомпрометировать официальную позицию короля Карла. Однако какова была эта позиция, дю Крок представления не имел. Кого он должен поддерживать – королеву Шотландии или мятежных лордов? Он не получил никаких конкретных указаний от французской короны, и теперь дю Крок боялся за собственную жизнь. Бейлиф Эдинбургского замка сдал оружие протестантским лордам, город высказался за мятежников, улицы волновались, правила толпа. У дю Крока закончились деньги; он не получал своего жалованья неделями. Потерявшие голову французы, мужчины и женщины – сотни людей, привезенные королевой Марией к своему двору – требовали от него помощи. Они боялись, они хотели уехать из Шотландии, и дю Крок тоже этого хотел[758].

У Екатерины Медичи были другие мысли. Конечно, она ненавидела мятежных подданных и опасалась, что восстание распространится на другие королевства. Однако королева-мать также принимала во внимание судьбу Старого союза. Король Карл не мог позволить Шотландии сменить лояльность с Франции на протестантскую Англию. Такое изменение Испания может посчитать слабостью Франции, а значит – начать войну. Старый союз поддерживал дружбу между королевствами, а не монархами. Екатерина поможет Марии, если сможет. В конце концов, Мария была членом их семьи. Однако гораздо важнее для Екатерины было сохранение дружбы с Шотландией. Всегда практичная и рациональная королева-мать будет сотрудничать с победителем[759].

А что же дю Крок? Он оставался верным Франции. Екатерина направила инструкции своему окаменевшему послу в Эдинбурге. «Король желает, чтобы монсеньор дю Крок знал, что желание Его Величества и основная цель – сохранить к себе лояльность шотландского королевства. Король не позволит послу уехать и соответственно утерять эту лояльность. Он желает предоставить покровительство и помощь королеве Шотландии, но не ценой разрушения собственного королевства или за счет короля и его дел»[760]. Для Екатерины Старый союз – то есть интересы короля Карла – стоял на первом месте.