Мария верила в мировой порядок и четкую иерархию. «Господь велит подданным повиноваться своим правителям», – чопорно объявила она Ноксу при первой же встрече. Ее расчет был незатейлив и прост: первым всегда стоит Бог, затем монарх, потом шотландские лорды, ее подданные. Разве вельможи не должны безоговорочно почитать ее, какова бы ни была ее воля? В ее понимании положение вещей было таково. Это было совершенно детское, эмоциональное мировоззрение, пережиток избалованности в детстве и, вероятно, неверное понимание отношения шотландцев и французов к королевской власти: по мнению Марии, она королева, а значит, должна получать все, чего желает. Рэндольф отметил эту грань ее характера, одновременно деспотическую и по-детски наивную, хотя английский посол считал, что эта черта присуща женскому полу. «Она женщина, – сказал он, – и хочет, чтобы все было так, как она пожелала»[685].

Собственная королева Рэндольфа Елизавета Тюдор, хотя и женщина, не проявляла подобной наивности. Елизавета считала, что ее пребывание на троне зависит от нескончаемых переговоров с подданными. Она изобрела собственную стратегию, чтобы держать их в узде. Ее неоднократные обещания английскому парламенту когда-нибудь выйти замуж – может быть – создавали видимость того, что подобное решение действительно возможно. Обычно она не говорила ни да ни нет: этого было достаточно, чтобы сдержать нетерпение ее знати, пока она определяется по поводу супружества. Ожидание замужества и рождения ребенка, уклонение от назначения наследника отвлекали ее вельмож от дальнейших шагов. Елизавета оставалась, как она желала, в центре, как вечно восходящее солнце на горизонте.

Екатерина Медичи тоже осознавала, что знать французского королевства «любит ее только на словах»[686]. Их лояльность зависит от обстоятельств, и чем скорее она это поймет, тем быстрее сможет получить то, что ей нужно. Она могла купить их преданность на время (как она сделала с королем Наварры), но работа никогда не заканчивалась – ненасытные волки постоянно требовали пищи. Елизавета Валуа тоже усваивала эти знания: когда она потеряла мадам де Клермон из уважения к графине Уренья, она поняла, что иной раз монарх должен уступать влиятельным вельможам, включая женщин, чтобы они не доставляли неприятностей. Обретение короны было делом рождения или супружества. Удержание высшей власти требовало усердной работы и тактических уступок.

Мария Стюарт отвергала эту точку зрения каждой частицей своего существа. «Господь избрал королей и приказал людям повиноваться им, – написала она в начале 1566 года. – А короли определяют принцев и дворян, чтобы те им помогали, а не вредили»[687]. Воспитанная во Франции, где коронация была практически таинством, и королей помазывали святым миром, Мария нежилась в представлении, что монархи избраны Богом, как будто королевская власть – неотъемлемая часть ее плоти, крови и души. Разве этот порядок не установлен Богом? Разве это не дается по рождению? Как юная королева-консорт Франции, она не была свидетелем закулисных дел, необходимых для поддержания королевской власти, сложных маневров, скрывавшихся за внешними атрибутами, ритуалами и церемониями.

Кроме того, подавленная требованиями своих лордов, Мария, возможно, от отчаяния оставалась верной идее, что повиновение подданных – богоданное право. Чем другим она должна была их удерживать? Она пробовала завоевать лояльность своих вельмож уступками и подарками, осыпая их наградами, поместьями, титулами и деньгами. Она обещала поддерживать в королевстве протестантство; она потакала ереси своих подданных; она разрешила их кирху. Она пожаловала своему незаконнорожденному брату лорду Джеймсу звание пэра, еще в 1562 году сделала его графом Морей и обращалась к нему за советом. И все равно лорды предали ее, как предал Дарнли. Мария считала, что таковы все вельможи. Ты награждаешь их, а они, как жадные дети, всегда хотят еще и еще.

К такому выводу Мария пришла в записке без даты, набросанной на клочке бумаги, вероятно, примерно в те дни, когда убили Риччо. Это любопытный документ. Сохранился только фрагмент из «ненужных бумаг, написанных собственной рукой королевы шотландцев»[688]. На таких листках Мария излагала мысли, а потом выбрасывала черновик. Она отвечала на обвинение: почему она даровала такое влияние Риччо – иностранцу и паписту низкого происхождения – вместо того, чтобы полагаться на Совет своих собственных вельмож, как делали до нее поколения шотландских королей?

Мария набросала едкий ответ. Кто эти так называемые вельможи? Они мужчины, обязанные своим высоким рангом не присущей им доблести или мудрости, а заслугам людей, живших прежде них, своим отцам и дедам, возведенным в пэрство ее королевскими предками. «[Сыновья] не унаследовали от отца ничего, кроме умения изображать вельможу и брать столько выгод, сколько могут, чтобы приказывать людям вокруг, презирая все законы и даже короля» – или королеву. Так почему не должна Мария, назначенная Богом, возвышать человека, например, Риччо, «низкого происхождения, малоимущего, но щедрого душой, с верным сердцем и способного делать, что нам нужно»? Разве у нее нет такого права? Но нет, она остается обремененной недостойными вельможами, запрещающими наделять Риччо какими-либо полномочиями, «потому что вельможи, у которых уже и так много [власти], всегда жаждут больше!»

Она не хотела уступать алчным аристократам, людям, столь недостойным ее даров – людям, которые убили ее секретаря и угрожали ей смертью, подданным непокорным и мятежным. Тем не менее, в дни после убийства Риччо Мария простила лорда Джеймса. Вскоре после того, как она бежала в Данбар, Джеймс прислал «разные послания, чтобы добиться ее расположения». Он заявлял, что не знал о заговоре против Риччо и просил ее прощения. После консультаций с Советом Мария решила, что у нее нет выбора. В ее распоряжении слишком мало солдат, ее физическое состояние ухудшилось. Накануне родов она не могла выдержать еще одно нападение. Было «очень сложно иметь столько задач одновременно», объясняла она в письме во Францию[689]. Лорд Джеймс показал свою силу. Она не могла рисковать столкнуться с ней снова. Хоть и неохотно, Мария простила его.

Этим прощением, пусть и притворным, Мария выиграла немного времени. Она уединилась в Эдинбургском замке – практически крепости, надежной цитадели против любого бунта. Столица оставалась спокойной, умиротворенной возвращением лорда Джеймса, взволнованной лишь перспективой обрести новорожденного принца. На последних неделях беременности Мария думала и о новой жизни, и о смерти. Ее собственное тело превратилось в суровое испытание. Шок от убийства Риччо, изнеможение от ночного побега, напряжение от гнева на Дарнли, лорда Джеймса, убийц Риччо и страх перед следующими заговорами – все подрывало ее силы. Она страдала от спазмов и болей все последние недели, возможно, это были первые знаки родовых мук. Папа Римский, пожалевший ее после убийства Риччо, отправил в Шотландию нунция с кошельком золота на финансирование войны против еретиков. Однако вооруженной борьбе придется подождать: Мария думала о сражении другого рода – о том, которое вскоре ей предстояло вести на родовой постели.

Даже за стенами Эдинбургского замка она чувствовала дыхание смерти. Опасность, однако, исходила не от мятежников. Никакая королевская власть, сколь угодно прочная и сильная, не могла остановить ритмы ее собственного тела. Роды приближались, хотела она того или нет. Невозможно было обойти основной парадокс: рождение ребенка – самая большая победа королевы, однако это испытание могло и убить ее. Единственное, что была в состоянии сделать Мария, – это подготовиться.

Конец мая и начало июня Мария провела за письменным столом: она писала сторонникам и родственникам, облегчая совесть и улаживая дела. Своей любимой тете из де Гизов, Анне д’Эсте, она послала наилучшие пожелания по случаю ее предстоящего второго брака с герцогом Немуром. Слова Марии дышали теплом, хоть и с оттенком печали, поскольку она не могла быть рядом в такой счастливый день. «Мне кажется, – писала Мария, – что от этого брака вы не можете ожидать ничего, кроме счастья, и снова будете среди счастливейших женщин в мире. Поэтому я желаю вам этой свадьбы и многих радостей господину, за которого вы выйдете». Возможно, в этот момент она подумала о проблемах собственного брака. Себя она не могла причислить к «счастливейшим женщинам в мире». Мария написала Анне, что до рождения ее ребенка остается около шести недель, но не упомянула, что теперь охрана ее замка усилена из-за риска нового мятежа[690].

Она боролась с мыслями о невообразимой возможности собственной смерти или гибели ее ребенка. Что тогда станет с шотландским королевством? Конечно, последует противостояние, соперничающие кланы и противоборствующие религии начнут сражаться за трон. После смерти при родах королевы-консорта двор и королевство впадают в скорбь, а потом ищут новую невесту для короля. Но кончина правящей королевы может вызвать революцию.

В какой-то момент на последних неделях беременности Мария продиктовала свое завещание и сделала три копии. Первую копию оставила себе, вторую, вероятно, передала тем, кто возьмет бразды правления в случае ее смерти. Третью отправила во Францию де Гизам. К сожалению, все три копии утеряны. До нас не дошли условия, которые там указаны, за исключением того, что Мария возложила регентство, если новорожденный выживет, на Совет лордов. В число названных членов Регентского совета входили граф Аргайлл и граф Мар, которые враждебно относились к Дарнли. Был ли включен в этот совет сам Дарнли, неизвестно[691].

Позаботившись о правительстве королевства, Мария обратилась к личному имуществу – своим драгоценностям, мебели, гобеленам и книгам. Слишком усталая, чтобы самостоятельно заниматься списками, она попросила Марию Ливингстон, одну из четырех Марий, взять на себя страницы описи. Мария Ливингстон зачитывала пункты и на полях вписывала имена получателей. У Марии Стюарт было немало друзей и слуг, которыми она дорожила и кому хотела выразить признательность в случае своей смерти. Ее шталмейстер Артур Эрскин, за спиной которого она сидела во время ночной скачки после убийства Риччо, получал сапфир. Каждой из служивших у нее дам Мария жаловала золотое кольцо. Мария Битон, из четырех Марий более всех любившая чтение, должна была получить все книги королевы на французском, английском и итальянском языках. Мария Стюарт вспомнила свой любимый набор покрытых эмалью черно-белых пуговиц, украшенных растущей луной Генриха II и Дианы де Пуатье, которыми королева восхищалась маленькой девочкой. Теперь она оставляла их другому ребенку, своему крестнику Франциску Стюарту[692].

Своими дарами Мария также надеялась залечить свежие раны, сгладить противоречия и обеспечить поддержку тому, кого в завещании она назвала своим наследником. Мария вознаградила всех тайных советников, включая лорда Джеймса, вернувшегося за стол ее Совета. Она остереглась делать подарки, которые могли бы вызвать соперничество или показать фаворитизм. Советникам графам Ботвеллу и Хантли, которые смело спасали ее из Холирудского дворца, она завещала кольца и украшения с бриллиантами, эмалью и рубинами. Эти подарки, как и положено, соответствовали их рангу. Если даже Мария хотела дополнительно вознаградить Ботвелла за годы преданной службы, то она сдержала себя[693].

Она подумала о Дарнли. Молодой человек оставался «инфантильным и неуравновешенным», по свидетельству испанского дипломата, но по крайней мере до рождения наследника Мария решила изображать прощение. Возможно, она думала, что Дарнли примет власть как регент, и была готова признать его права единственно ради того, чтобы он заботился об интересах ребенка. Кроме того, она помнила время, не такое уж давнее, когда Дарнли доставлял ей радость, когда она была «довольна собой и совершенно спокойна». Мария завещала ему 26 отдельных предметов, включая одно из обручальных колец, с бриллиантом в красной эмали. Она признавала его титул, чтобы не ранить собственную гордость. «Это кольцо, которым меня венчали, – написала она, – я возвращаю королю, который надел его на мою руку»[694].

Из всех наследников наибольшую щедрость она проявила к де Гизам, оставив им богатые подарки – великолепные драгоценности. Особенно тщательно Мария подумала о том, что отправить кардиналу Лотарингскому – человеку, которого она любила больше всех. В итоге она остановилась на кольце с изумрудом.

Эти дары, разумеется, ограничивались определенными условиями. Когда Мария Ливингстон составила списки, Мария сама взяла перо. «Я имею в виду, что это будет исполнено в случае, если ребенок не переживет меня. Если он выживет, то унаследует все». Он. Вероятно, в ее суждении присутствовала некая окончательность. А если родится девочка? Еще один признак слабости, новая благоприятная возможность для своенравных лордов поднять восстание, другая женщина для свержения. Нет, Мария Стюарт не сомневалась, что родит мальчика.

Ее почерк теперь был почти нечитаемым[695]. Умение красиво писать, полученное когда-то с Елизаветой Валуа, было давно утрачено. Однако, возможно, Марию просто слишком измотали последние месяцы беременности и беспорядки в ее королевстве, чтобы твердо держать перо[696].

Младенец Яков появился на свет 19 июня с десяти до одиннадцати часов утра. В крошечной родильной комнате с деревянными панелями даже в середине лета горел камин, чтобы матери и ребенку было тепло. Акушерки заулыбались, увидев тонкую оболочку, покрывавшую лицо младенца, когда он появился из чрева – тогда, как и сейчас, плодная оболочка предвещала счастливую жизнь[697]. Однако Мария не увидит удачи своего сына, не увидит сына в отрочестве. В ее глазах он останется круглолицым щекастым младенцем, каким он был в десять месяцев. Таким она видела его последний раз.

В раннем детстве Якова Мария уделяла огромное внимание здоровью и безопасности мальчика, его няням и обустройству детской. Однако она не могла дать своему сыну той неутомимой заботы, какой одаряла своих детей Екатерина Медичи при «маленьком дворе». Мария не обладала роскошью мирного королевства, как не могла и поручить управление страной другим людям. Времени у нее тоже не оказалось: события вскоре начали развиваться с неистовой скоростью, разделяя мать и ребенка. Позже, когда у нее появилось время обратиться к воспоминаниям, ее привязанность к этому потерянному ребенку, силой отнятому у нее вместе с короной и королевством, смогла расцвести. Их объединила опасность, по ее мнению, более серьезная, чем любая веревка. «Я родила его, – написала она леди Леннокс в 1570 году, когда мальчику было четыре года. – Бог знает, с какой опасностью для него и для меня»[698].

Пока Яков не станет почти взрослым, Мария не поймет, что он не чувствует к ней ничего похожего на тепло сыновьей привязанности. Сама она воспитывалась в объятиях исключительно преданной семьи де Гизов и росла вместе с французскими королевскими детьми, которые наслаждались родительской любовью, и потому считала привязанность сына делом естественным. Однако ее любовь к собственной отсутствовавшей матери заботливо взращивали бабушка Антуанетта и кардинал Лотарингский. В Якове никто не поощрял подобных семейных чувств. Воспитываемый врагами Марии маленький мальчик редко будет получать ее подарки и почти не станет отвечать на ее письма. Наставники будут учить Якова презирать свою мать. Только став взрослым, после смерти Марии, он, наконец, сформирует к ней нечто напоминающее бесстрастное уважение. Но даже об этом нельзя говорить с полной уверенностью.

Однако при его рождении Мария связывала с пухлым и «красивым ребенком» все свои мечты. «Это сын, который, я надеюсь, первым объединит два королевства Шотландии и Англии!» – объявила она, как говорят, в день его рождения. Горели праздничные костры, стреляли пушки Эдинбургского замка, а «лорды, дворяне и простые люди собрались в соборе святого Жиля, чтобы возблагодарить Господа за честь иметь наследника своего королевства». Мария еще болела. После мучительных схваток и родов она восстанавливалась медленно, оставаясь в постели 15 дней. Боли в наполнившейся молоком груди были такими сильными, что она отменила аудиенции для послов, которые пришли поздравить ее. Однако, когда она смотрела на своего младенца, Мария чувствовала определенное утешение. Она была уверена, что ребенок поможет ей восстановить отношения с Францией; она ждала, что Мовиссьер скоро прибудет с поздравлениями. К тому же ее ребенок был мальчиком – Господь по-прежнему оказывал ей милость. Филиппу II Мария написала, что «находит утешение от своих забот в сыне, которого дал мне Бог»[699].

Тем не менее, появление наследника не разрешило текущих осложнений. Она выполнила главный долг королевы, но ее протестантские лорды продолжали противиться ей. Папский нунций и его католическое золото задержались во Франции: их появлению в Шотландии препятствовали протестантские аристократы, угрожавшие убить посланника Рима, если он ступит на шотландскую землю. Мария досадовала от новых осложнений и теряла надежду получить деньги. Что касается Дарнли, то Мария не могла забыть предательства супруга. Ее гнев уже прорвался в день рождения Якова, притворный семейный мир рассеялся. «Этот сын зачат тобой и только тобой!» – заявила она Дарнли с горечью, когда он пришел впервые посмотреть на ребенка. По словам очевидца, Дарнли покраснел[700].

Публичная брань не могла смутить его. Всю осень Дарнли продолжать держать в заложниках репутацию королевы. Эксцентричный и импульсивный, он пристрастился нырять абсолютно нагим и долго плавать в ближайших озерах – волнующая активность для времени, когда немногие умели плавать, а королевский Совет считал это занятие чрезмерно опасным. Дарнли хвастался обширными планами. Он вторгнется в Англию! Отплывет в направлении Корнуолла и захватит острова Силли! Осадит крепость Скарборо! Супруг королевы стал мстительным и коварным. В конце сентября, жалуясь, что она не уделяет ему внимания, что у него нет никакой власти, что все лорды бросили его, Дарнли пригрозил оставить королеву Шотландии, чтобы «посмотреть другие земли». В сущности, он объявлял о раздельной жизни. Его заявление потрясло Марию; помимо гнева на его неблагодарность она испугалась неминуемого скандала. Отъезд супруга королевы, конечно, вызовет неприятные толки в Шотландии и Европе, оскорбляющие шотландское королевство, брак королевы и лично Марию.

Дарнли собрал дорожные сундуки и подготовил корабль. «Adieu, Мадам, – сказал Дарнли, – вы долго не увидите моего лица». Только вмешательство французского посла, напомнившего Дарнли, что отъезд поставит под сомнение его собственную честь, убедило молодого человека остаться[701].

Той осенью Мария обнаружила, что ее супруг написал королю Филиппу Испанскому и королю Карлу Французскому, обвиняя Марию в пренебрежении католической верой. Теперь короны Европы имели эти письма в своем распоряжении. Филибер дю Крок, недавно назначенный французский посол, несколько раз слышал, как Мария говорила: «Я бы хотела умереть»[702][703]

Ее желание почти исполнилось. Здоровье Марии стало ухудшаться, как всегда происходило при сильном стрессе, снова появилась давно знакомая боль в правом боку. В октябре, отправившись в Джедборо, чтобы присутствовать на открытии суда, она сильно заболела, по всей видимости, у нее открылась язва. «Острая боль в боку сопровождалась частой кровавой рвотой, – писал один очевидец. – Несколько раз она теряла сознание, так что не могла говорить по три-четыре часа»[704]. Она бредила, ее конечности немели, зрение слабело. Мария выздоровела к концу ноября благодаря помощи ее французского врача, прописавшего очищающие средства. Однако в течение нескольких дней, когда она балансировала между жизнью и смертью, все думали, что она умрет, – и не в последнюю очередь сама Мария Стюарт.

В момент просветления сознания Мария пригласила присутствовавших тогда лордов и дю Крока, вверила Якова королю Карлу и королеве-матери и пообещала поддерживать Старый альянс. Об Испании шотландская королева не упомянула.

Угроза смерти наполняла ее сожалениями. Она сокрушалась по поводу непредненамеренных отступлений от Римской церкви, желала, чтобы Якова растили в старой вере. Ее мысли снова возвращались к Франции. «Торжественно заявляю королю [Карлу IX] моему доброму брату, Мадам королеве [Екатерине Медичи] моей доброй матери, Мадам моей бабушке, монсеньору кардиналу Лотарингскому и всем лордам моим дядьям, что умираю в католической вере, которой меня учили, и как я жила во Франции, так и продолжаю жить с момента моего возвращения в шотландское королевство». Она попросила шотландских лордов уважать ее желание. Не единожды она настаивала на том, чтобы они изменили веру. Она умоляла их распространить уважение на шотландских католиков и принца Якова[705].

На каждом решающем шагу своей новой жизни в Шотландии – свадьбе, рождении ребенка и теперь перед угрозой смерти – Мария старалась восстановить католичество. «Дай Бог, чтобы она смогла отнестись серьезно к этому отеческому внушению, – писал шотландский католик корреспонденту в Риме, узнав о выздоровлении Марии. – Да наставит [Он] ее с большим усердием делать работу, к которой ранее она только приступила, на что все люди надеются и чего искренне желают»[706]. Возможно, намерения Марии всегда были верными. Однако в следующие месяцы обстоятельства снова не позволили ей исполнить последнее обещание и действовать из набожности.

При этом даже угроза смерти не смогла избавить ее от отвращения к Дарнли. Когда он пришел навестить больную Марию в Джедборо, она не приняла его. Выздоровев, она вернулась в Эдинбург и решительно разделила их жизни; они по-прежнему были женаты, но только формально. Чем больше Мария пренебрегала им, тем сильнее Дарнли проникался жалостью к себе. Дипломатические круги снова загудели историями об их ссорах. Она не хочет ни спать с ним, писал один посол, ни проводить с ним время, «ни любить таких, как он». Она не сомневалась, что «король никогда не успокоится, как должно». Она считала его самонадеянным, докучливым, а главное – опасно глупым. Как легко лорды использовали его в своих интересах при убийстве Риччо! Паранойя Марии напоминала о себе каждый раз, когда она замечала Дарнли в компании того или иного дворянина. Какие заговоры он замышляет теперь?[707]

Больше всего Мария беспокоилась, что Дарнли может навредить принцу Якову. Он должным образом отправил иностранным дворам радостные сообщения о рождении принца, и тем не менее, Мария сомневалась в том, какие чувства таит ее супруг в сердце. Если их сыну уготовано наследовать короны и Шотландии, и Англии, как заявляла Мария Стюарт, то он отодвинет Дарнли в линии наследования английского престола и поставит под сомнение его шансы на власть в Шотландии. Мария дала Шотландии будущего короля. Разве есть теперь необходимость наделять Дарнли ускользающей Супружеской короной? В предстоящие месяцы до Марии дойдут тревожные слухи, что ее супруг планирует похитить и короновать Якова, чтобы стать регентом, и она скажет архиепископу Глазго, что уверена, будто Дарнли шпионит за ней[708][709].

Впоследствии, оглядываясь назад, Джеймс Мелвилл чувствовал больше сострадания к Дарнли. Он полагал, что проблемой молодого человека была не злоба, а неопытность и наивность. «Его не любила ни королева, ни все впоследствии изгнанные лорды [убийцы Риччо], которым он благоволил; поэтому было очень жаль видеть отвергнутым хорошего молодого принца, который потерпел неудачу скорее из-за нехватки доброго совета и опыта, чем каких-то дурных наклонностей»[710]. С ранних лет подталкиваемый родителями и склонный к эмоциональным вспышкам, Дарнли мало отличался от самой Марии: он жаждал короны, которую не мог получить. Он считал, что заслуживает этой короны, и добивался ее любой ценой.

У Екатерины Медичи сложилось более суровое представление о молодом короле Шотландии. В письме Анне д’Эсте вскоре после рождения Якова королева-мать высказывала свои опасения, хотя в ее словах чувствуются нотки очевидного удовольствия по поводу бродящих сплетен. Екатерина так радовалась за Марию, как будто шотландская королева была ее родной дочерью. Рождение принца могло, наконец, позволить Марии «уладить ее дела». Однако Екатерина сомневалась в том, как Дарнли на самом деле относится к отцовству. «Он настолько подлый, что я не знаю, действительно ли он испытывает чувства, которые должен!»[711]

Как и Мария, Екатерина находилась в ужасном смятении, но ее страхи имели другую природу: в Испании Елизавета Валуа вступила в восьмой месяц беременности, и до родов оставалось всего несколько недель. В последние недели беременности дочери королева-мать просто не находила себе места. Однако волнения оказались излишними – беременность Елизаветы закончилась так же хорошо, как началась. Испанская королева удалилась в родильную комнату в королевском дворце Боске-де-Вальсаин в Сеговии. Ложная тревога 1 августа подняла Филиппа из глубокого сна и породила хаос в покоях королевы, но оказалось, что это только «спазмы», как доложил Фуркево, «просто страхи». Жар и рвота на последней неделе вызвали панику, но все прошло через 48 часов. В итоге в час ночи 12 августа 1566 года Елизавета родила девочку.

В родильной комнате Филипп оказался исключительно внимательным мужем, «лучшим и самым любящим супругом, какого только можно пожелать», написал Фуркево Екатерине. «Он держал королеву за руку всю ночь схваток и родов, успокаивая и ободряя ее изо всех сил. Перед самым усилением боли он собственной рукой дал ей лекарство, которое советовали вы, Мадам». Оно помогло настолько хорошо, что Елизавета вскоре после этого родила почти без боли. Екатерина настаивала, чтобы Елизавета рожала, лежа на специальной постели, а не на родильном стуле, и Филипп согласился без всяких возражений. Его первая жена Мария-Мануэла Португальская рожала сидя, и Филипп всегда сомневался, не родильный ли стул убил ее и создал проблемы дона Карлоса[712].

Елизавета боролась и одержала победу: она родила здорового ребенка и выжила. Она снискала ослепительную любовь своего супруга. Сосчитав маленькие пальчики на ручках и ножках, Филипп приказал показать младенца матери, а потом с благодарностью и гордостью бросился молиться в домашнюю церковь. В последующие дни он часто навещал Елизавету и новорожденную инфанту, и готовился к крестинам, шагая туда-сюда с куклой на руках. Однако в итоге он так боялся уронить новорожденную, что решил поручить своему сводному брату дону Хуану держать ребенка перед купелью[713].

Если роды прошли легко, то восстановление оказалось тяжелым. Грудь Елизаветы раздулась от молока и болела, она перенесла еще несколько приступов лихорадки, побудив врачей снова делать ей кровопускание. Испанские доктора проигнорировали рецепты припарок, присланные Екатериной. «Жирные твари, – грохотал Фуркево, – в них нет ничего, кроме надменности и самонадеянности». Однако, когда послу в конце концов, разрешили навестить испанскую королеву, он нашел, что она «снова обрела свою обычную улыбку»[714].

Как долго письмо будет добираться до Франции? Таков был первый вопрос французскому послу.

Неделю, ответил Фуркево. Затем он заверил ее: «Все во Франции посчитают милостью Божией дарование вам прекрасной дочери». Скоро у нее будет полный дом детей. Екатерине Фуркево объявил то же самое: «Миледи королева будет рожать мальчика или девочку каждый год!»[715]

Новорожденной инфанте отвели собственную комнату в пяти дверях от материнской спальни. Фуркево прошел по галерее и нашел под алым балдахином мирно спящий сверток. Французский посол долго любовался девочкой. Не требуется льстить, написал он Екатерине: это красивый ребенок. У нее высокий лоб, пухлые губы, а нос как у отца. Она появилась на свет с кровавым пятном на лице, что вызвало некоторое расстройство, но кровь оказалась материнской и легко смылась. Прижавшись к груди кормилицы, малышка хорошо сосала[716].

В назначенный день гордый дон Карлос стал крестным отцом, а принцесса Хуана – крестной матерью. После обряда дон Хуан отнес новорожденную обратно в покои Елизаветы, где ее с волнением ждала молодая мать, одетая в белое, но еще в постели. Комната сияла золотыми тканями, такие же обрамляли кровать Елизаветы, которую ее фрейлины старательно украшали тем утром. Дамы осторожно одели и королеву. Хотя после лихорадки она еще была слаба, Елизавета настояла, чтобы ей сделали и соответствующую случаю прическу. «Они помучили ее немного, пока готовили к приему», – отметил озабоченный Фуркево.

Младенца назвали Изабелла Клара Евгения: первое имя в честь знаменитой Изабеллы Кастильской, прапрабабушки ребенка; второе в честь святой Клары, в день поминовения которой родилась инфанта; третье в честь святого Евгения, которому Елизавета дала обет. Елизавета, похоже, никогда не связывала имена «Изабелла» и «Елизавета», хотя первое было испанским вариантом второго, и в детстве Елизавету звали «Ysabel». Однако Фуркево практически сразу провел эту параллель. В течение нескольких месяцев он называл маленькую девочку «инфанта мадам Елизавета», как будто признавая, насколько она похожа на свою мать, обожаемую им королеву[717].

Младенца Изабеллу баловали, ее сундуки набивали дорогими игрушками и детской одеждой, ее маленькие ручки получили миниатюрные инструменты, чтобы стричь ногти, а ее волосы причесывали маленькими расческами и щетками, которые ее мать заказывала специально. Елизавета дюжинами скупала амулеты от дурного глаза – этим суевериям она, возможно, научилась от собственной матери. Даже через полгода после рождения ребенка Елизавета интересовалась только маленькой Изабеллой. «Не могу передать вам, как я счастлива быть матерью», – писала она Анне д’Эсте с радостью и гордостью. Ее дочь казалась не по годам развитой. «Вы будете правы, если поверите, что я с ума схожу по своей дочери, она так быстро растет. Она уже как маленькая жещина, понимающая все, что ей говорят. На этом я закончу свое письмо, чтобы не выглядеть сумасшедшей матерью, которой, по общему мнению, я и являюсь!»[718]

Известие о рождении Изабеллы разошлось по всей Европе. Своей давней подруге Марии Стюарт, теперь тоже молодой матери, Елизавета написала личное письмо. Хотя оно и не сохранилось, Мария будет ссылаться на него в последующие годы[719]. Елизавета будто бы высказала такую идею: может быть, Марии стоит отправить младенца Якова в Испанию, чтобы он воспитывался в католической вере, как сама Мария приехала во Францию годы назад. К тому же, возможно, однажды их дети поженятся. Как было бы хорошо для детей двух католических королев, двух «сестер» с давних времен.

Лишь одна деталь омрачала радость Елизаветы: Изабелла не была долгожданным сыном. В Испании и члены королевской семьи, и иностранные послы одинаково поспешили оправдать этот недочет. Фуркево говорил, что значительную часть беременности Елизавета настаивала, что «всегда хотела девочку не меньше, чем мальчика». Более того, король Филипп был счастлив «иметь дочь, а не сына», как стралась убедить свою мать Елизавета. «Дочери создают альянсы и ничего не забирают из страны, – говорил ей Филипп, – тогда как сыновья всегда сокращают королевства». Он, конечно, думал о доне Карлосе.

Несмотря на собственное облегчение и радость от хороших известий, Екатерина не могла не чувствовать некоторого разочарования. «Я счастлива получить известие о благополучных родах моей дочери, – написала королева-мать Фуркево, – хотя мы полюбили бы мальчика с неменьшей силой»[720].

Существовали прецеденты, когда короли желали избавиться от своих королев. Король легко мог расстаться с королевой-консортом, объявив ее бесплодной – этот факт был хорошо известен Екатерине Медичи. Подобно Генриху VIII Английскому, король мог развестись. Даже правящую королеву можно было убрать с дороги, как показал прадед Филиппа Фердинанд Арагонский. Сговорившись со своим зятем Филиппом Красивым, Фердинанд объявил «безумной» дочь Хуану, королеву Кастилии. Закрыв ее во дворце Тордесильяс, он объявил Кастилию своей собственностью[721]. Однако не существовало примера для королевы, желавшей избавиться от своего короля.

Одним из вызовов, с которыми Мария Стюарт сталкивалась на всем протяжении своего правления, было отсутствие прецедентов для каждого из ее шагов. Немногие правящие королевы вообще действовали самостоятельно, не говоря о правящих королевах, унаследовавших трон в юном возрасте, вышедших замуж и родивших детей, пребывая на троне, разводившихся со своими супругами. Однако Мария чувствовала в этом настоятельную необходимость. В ноябре она встретилась со своими советниками в Крейгмилларе, в трех милях от Эдинбурга. Кто-то заговорил о разводе. Мария не хотела никаких действий, которые могли бы делегитимизовать принца Якова. Она рискнула высказать другую идею: вот бы отправить Дарнли куда-нибудь в отдаленную провинцию Шотландии, а она на время уедет во Францию. В этих словах читается если не вспышка сильного желания, то по крайней мере намек на желание. Однако Мария просто мечтала[722].

8 декабря Мария отмечала свой 24-й день рождения. Через неделю последняя капля переполнила чашу терпения: Дарнли отказался присутствовать на крестинах принца Якова.

Мария позаботилась о каждой детали крестин и постаралась урегулировать противоречия между протестантами и католиками на время того, что должно было стать празднованием и примирением. В качестве демонстрации «сестринства» королева Елизавета Тюдор попросила заменить ее у крестильной купели внебрачную сводную сестру Марии, шотландскую протестантку леди Аргайлл. Получив от Елизаветы в подарок дорогой рубин, леди Аргайлл любезно согласилась. Однако протестант Бедфорд, направленный королевой Елизаветой в Шотландию в качестве посла, вежливо отказался посетить церемонию из религиозных соображений, несмотря на пожелание Марии. Хотя, стараясь сделать уступку, Бедфорд согласился присутствовать вне стен придворной капеллы вместе с шотландскими лордами-протестантами.

Мария тоже пошла на уступки. Опасаясь обидеть все тех же протестантских лордов, она не попросила Филиппа II стать крестным отцом. Однако не меньше она опасалась оскорбить испанского короля. В последнюю минуту, выбирая своего рода утешительный приз, Мария пригласила в крестные отцы герцога Савойского, полагая, что он будет относительно безобидной заменой Габсбургу[723].

Шотландская королева не поскупилась. Гости прибывали к праздничным столам и пышным красочным зрелищам. В ночном небе вспыхивали фейерверки, подобные тем, что она видела во Франции. Мария заказала праздничные наряды для всех своих лордов, облачив их в серебряные и золотые ткани, благодаря чему они, как утверждал один очевидец, выглядели почти по-королевски. Мария Стюарт по-прежнему старалась угодить своим лордам, чтобы показать «любовь», которую она чувствует к шотландской знати. Как часто королевские крестины знаменовали перемирия между враждующими королевствами? Мария желала лишь перемирия со своими собственными подданными. Она заплатила за великолепные наряды лордов из собственных средств – продуманная демонстрация щедрости. Лорд Джеймс был в зеленом. Лорд Ботвелл – в синем[724].

Глаза всех католиков устремились к Марии Стюарт. 17 декабря в придворной капелле в Стирлинге посол короля Карла бережно держал младенца у купели. Мария запретила священнику брызгать ребенку в рот (давний католический обычай, который она находила отвратительным), но в других отношениях «все в этой торжественной церемонии было сделано согласно обряду святой Римско-католической церкви», как доложил монсеньор дю Крок. Что касается христианского имени младенца, то Мария снова оглянулась на Францию, видя в своем ребенке шанс восстановить дружбу и напоминая о ностальгии, которая, похоже, не покидала ее до конца жизни. «Это было желание королевы, чтобы [младенец] носил имя Яков вместе с именем Карл (имя короля Франции), – писал дю Крок, – поскольку, как она сказала, все его предшественники добрые короли Шотландии, которые были очень преданы короне Франции, носили имя Яков»[725].

Мария поддерживала всеобщее веселье, но отсутствие одного человека бросалось в глаза. Как и ожидали дю Крок и все остальные послы, Дарнли не появился[726].

Через неделю после крестин дю Крок обнаружил Марию «на кровати, рыдающей от боли». Она опять страдала от «мучительной боли в боку». Ее тело превратилось в грифельную доску, исписанную знаками всех ее трудностей. Французский посол винил Дарнли. «Его дурное поведение неискоренимо, от него невозможно ожидать ничего хорошего, – написал он Екатерине Медичи. Затем добавил, весьма зловеще: «Я не отважусь говорить, чем это может обернуться, но скажу, что положение дел не долго будет оставаться таким, как сейчас, а приведет ко многим дурным результатам». Дю Крок оказался пророком[727]. Конец Дарнли был совсем близок. Конец Марии, как оказалось, был ненамного дальше.

Для королевы-консорта ребенок был залогом будущего плодородия, наследия и династии, благополучного пребывания на троне и благосклонности супруга. Ребенок обеспечивал причастность к делам королевства. Радоваться рождению дочери королева могла только потому, что этот ребенок предвещал близкое появление сына. В январе 1567 года, всего через пять месяцев после рождения Изабеллы, Елизавета Валуа объявила о новой беременности. «Дай Бог ей счастливых родов, и пусть это будет красивый принц!» – написал Фуркево Екатерине[728].

У Франции появились новые причины надеяться на мальчика. Фуркево сообщал, что Филипп потерял веру в дона Карлоса. «Несколько своенравный» и неучтивый юноша не внушал доверия как будущий лидер. На самом деле, Фуркево недоговаривал. Взбешенный тем, что отец затягивает его свадьбу с дочерью императора Священной Римской империи, дон Карлос то и дело впадал в ярость. Фуркево предсказывал французский триумф: если Елизавета родит сына, предполагал французский посол, Филипп перепишет порядок наследования испанского престола в пользу ее ребенка, отпрыска Валуа[729].

Однако ребенок, родившийся 10 октября 1567 года, после довольно легких родов, тоже оказался девочкой. Ее окрестили Каталиной Микаэлой в честь самой Екатерины: «из любви к Вашему Величеству», – написал Фуркево, добавив, что «невозможно себе представить более прелестного созданья», чем этот младенец с зелеными глазами и черными волосами. В отличие от первых родов Елизавета не испытала никаких осложнений. На диете из жареных цыплят и отвара папоротника с добавлением корицы испанская королева быстро восстановила свои силы. Припарки из сока петрушки помогали ей от боли в груди.

Однако никакие снадобья не могли изменить пол ее ребенка. Мальчик, полноценный наследник для Испании, по-прежнему ускользнул от Елизаветы. Огорченный Филипп ненадолго удалился от двора. «Католический король так доволен и счастлив иметь эту вторую инфанту, как будто это мальчик», – настойчиво утверждал Фуркево. Он повторял слова, сказанные только четырнадцать месяцев назад, но теперь они звучали фальшиво[730].