30 января 1566 года Мария, королева Шотландии, написала поздравительное письмо папе Пию V, который взошел на Святой Престол всего несколько недель назад. Она хотела заверить нового понтифика в своей преданности Римско-католической церкви, хотя и признала, что не оправдала «самых благочестивых и праведных ожиданий» предшественника Пия на этом посту. Она оправдывалась тем, что вина лежит на ее подданных, по-прежнему склонных к ереси и бунту. «Всем известно, с какими бедствиями столкнулось наше королевство и насколько жестокие тревоги пали на нас. Враги нашей веры многочисленны», – писал секретарь Марии на хорошей латыни. Враги, утверждала Мария, могущественны и коварны, и до сих пор они препятствуют всем усилиям вернуть Шотландию к прежней вере[645].

Мария не видела необходимости называть имена. Все, конечно, знали, что лорд Джеймс и его протестантские союзники подняли мятеж уже через несколько дней после бракосочетания королевы. Поскольку армии мятежников и короны преследовали друг друга по всей территории шотландского королевства, но так и не встретились, противостояние получило название «The Chaseabout Raid» (Рейд преследования). Дело продолжалось до октября. Несмотря на то, что не произошло ни единого сражения, мятеж показал существенные силы мятежников.

В разгар конфликта, в сентябре, Мария обратилась к Франции за помощью, угрожая отдаться «в руки другого государя», если король Карл и королева Екатерина оставят ее в столь опасной ситуации. Одновременно она писала этому «другому государю», добиваясь солдат или, на худой конец, денег. «В Шотландии произошли события, которые приведут к полному уничтожению католиков и утверждению этих грешных [религиозных] заблуждений, – писала она Филиппу II Испанскому. – Мы оказываем сопротивление, хотя король мой супруг и я рискуем потерять нашу корону» и «права, которые принадлежат нам в других местах, если не получим поддержки одного из великих королей Христианского мира»[646].

Ее мольбы достигли цели. Филипп II желал войны с еретиками и выделил 20 000 золотых крон, которые, увы, так и не попали в Шотландию[647]. Екатерина, полагая, что компромисс всегда предпочтителен, когда слабые женщины и дети вынуждены иметь дело с могущественными протестантскими лордами, выступала за дипломатические усилия. Она отправила посла, который действительно появился в Шотландии вместе с твердым предостережением Екатерины, что война «угрожает подвергнуть опасности все королевство [Марии]». Монсеньор де Мовиссьер нашел Марию непоколебимой, нацеленной сокрушить своих врагов любой ценой, не желающей прислушиваться к доводам рассудка. «Ее Величество… скорее откажется от скипетра и короны, чем пойдет на переговоры с теми, кто по природе ее подданные, но не верят в нее и, что еще хуже, не чувствуют благодарности за богатство и почести, которыми Ее Величество их наградила», – сообщал он[648].

Осуждая упрямство шотландской королевы, королева-мать отправила Мовиссьера в Англию, выяснить, не окажется ли Елизавета Тюдор более гибким человеком. Она беспокоилась, что Мария будет преследовать своего сводного брата до победного конца, а английская королева, которая тоже отнеслась с презрением к браку Марии с Дарнли, всеми силами поддержит лорда Джеймса. Прежде всего Екатерина хотела избежать войны. Увязнув в собственных внутренних противоречиях, Франция не могла себе позволить помогать Шотландии, и кроме того, королева-мать все еще пыталась продолжить переговоры о браке Карла IX и королевы Елизаветы.

Несмотря на потерю испанского золота и нежелание бывшей свекрови оказывать реальную помощь, Мария Стюарт в некоторой степени достигла своей цели. В октябре лорд Джеймс и другие мятежники бежали в Англию, где попросили убежища у Елизаветы Тюдор. Из уважения к своей сестре шотландской королеве и французским призывам к миру, королева Елизавета заставила коленопреклоненного лорда Джеймса выслушать продолжительный выговор на французском языке об опасности мятежа и непокорства подданных. Однако затем из уважения к единоверцам она все же предоставила мятежникам убежище[649].

Как написала Мария Стюарт папе Пию V в январе, лорд Джеймс и его сторонники по-прежнему ждут своего часа в Англии. Двуличие лорда Джеймса особенно ранило Марию. Она рассчитывала, что он как никто другой поможет установить отношения с Англией и защитит ее от нападок таких людей, как Джон Нокс. Как-никак они были родственниками, соединенными кровной связью – такую связь взращенная де Гизами Мария считала неразрывной. Теперь она желала только отмщения. Она конфисковала имения мятежников и лишила их всех титулов. Кроме того, она вызвала их в шотландский парламент 12 марта. Там они должны были не только узнать о лишении гражданских прав и конфискации имущества, но и ответить на обвинения в государственной измене.

Мария заверяла Пия в том, что не все потеряно. «Дела еще не достигли того уровня зла, который не позволил бы нам надеяться на восстановление, полагаясь на ваши советы и помощь, которым мы… обязаны следовать». На том же заседании парламента, назначенном на март, Мария планировала внести законы о восстановлении в шотландском королевстве старой веры. Она не сомневалась, что при поддержке папы римского одержит победу.

Была и еще одна причина надеяться на победный исход, хотя Мария Стюарт осмотрительно воздержалась упоминать о ней Святому отцу: королева была на шестом месяце беременности. Мария находила утешение в ожидании ребенка: как она говорила Рэндольфу в день своей свадьбы, ей не хотелось оставлять свое королевство «без наследника». В этом состоял ее первый долг в качестве королевы и цель замужества[650]. Возможно, рождение наследника сгладит раскол между ее подданными. Фрейлины ослабили ей шнуровку. Мария молилась о сыне[651].

Если бракосочетание снова усилило ее католическое рвение, то беременность укрепила решимость. Январское послание Марии Пию исполнено набожности. Тем не менее, Мария показывает себя и как молодая женщина, которая на первое место всегда ставит собственные интересы. «Получив то, о чем [мой посланник] просит (или скорее то, о чем мы просим через него), – написала она в конце письма, – мы будем иметь причину больше, чем когда-либо, быть преданными Папскому престолу». О набожности, конечно, не следовало забывать, чтобы добиться своего. «Которому, однако, мы всегда были преданы всей душой», – поспешила она добавить, исправляя ошибку. Далее для надежности: «Да сохранит Господь Ваше Святейшество для нас и всего Христианского мира!» И наконец, собственной рукой: «Мария, королева. Самая преданная дочь Его Святейшества».

Мария подписала письмо папе римскому одна, не пригласив Дарнли добавить свою подпись. Это было заметным отличием от того, что происходило несколько месяцев назад, когда Мария предоставила Дарнли «всю волю править и направлять», как с раздражением отметил Рэндольф, словно она консорт, а он правящий король[652]. К декабрю 1565 года, всего через пять месяцев, чувства Марии к супругу заметно охладели.

Секретари Марии убрали имя Дарнли из документов, монету «Henricus et Maria» отозвали, и хотя все обычно обращались «король и королева, Его и Ее Величества», теперь все называли Дарнли просто «супруг королевы»[653]. «Я никогда не видел такого множества изменений в правительстве, как теперь», – написал удивленный Рэндольф в Рождество 1565 года. Пара то и дело ссорилась по любому поводу («милые бранятся», – ошибочно предположил Рэндольф)[654].

Маска спала. Возражения, которые высказывали вельможи даже перед самой свадьбой, оказались прискорбно справедливыми. Должно быть, это уязвляло Марию не меньше, чем отвратительное поведение Дарнли. Многообещающий юноша, за которого, как полагала Мария, она вышла замуж, превратился в злобного, завистливого и, к ужасу Марии, зачастую пьяного человека. Он приходил в ярость, когда не получал желаемого. В первый раз это произошло во время Рейда преследования – после того, как Мария отказалась произвести отца Дарнли, графа Леннокса, в генерал-лейтенанты. Королева предпочла графа Ботвелла.

Мария полагала, что имеет достаточные основания для такого решения. Джеймс Хепберн, четвертый граф Ботвелл, тридцати лет, уже проявил себя доблестным защитником короны. Хотя и протестант, Ботвелл никогда не колебался в своей лояльности к Марии и ее матери. Когда Лорды Конгрегации в 1559–1560 годах подняли восстание против Марии де Гиз, Ботвелл стойко действовал в интересах регента, воруя деньги, которые тайно передавали мятежникам из Англии. За предательство единоверцев Ботвелл навсегда заслужил ненависть англичан, многих шотландских вельмож и особенно лорда Джеймса.

Мария годами пыталась помирить лорда Джеймса с Ботвеллом, но теперь она сочла, что вражда между ними может пойти ей на пользу. К тому же, Ботвелл был умелым командующим, храбрецом на поле боя, и более того, как шотландцы прежних времен, не выносил англичан. Мария могла быть уверена, что Ботвелла не переманить английским золотом на сторону лорда Джеймса. Впрочем, через несколько лет графа втянут в ожесточенные споры с несколькими другими лордами, включая графа Аррана, который в 1562 году обвинял Ботвелла в попытке похищения королевы (и обвинение выглядело правдоподобным!). Более того, Ботвелл славился грубостью и дерзостью. Трокмортон называл его «тщеславным, безрассудным, опасным» и осуждал его поверхностную приверженность протестантству, а ошеломленный Томас Рэндольф утверждал, что Ботвелл однажды назвал Марию шлюхой кардинала Лотарингского[655].

Однако в 1565 году Мария не обратила внимания на истории о характере Ботвелла, сочтя их следствием ничтожной шотландской зависти и английской злобы. Вместо того, она смотрела на свидетельства его верной службы – от организации перевозки ее багажа из Франции в Шотландию до доставки по ее поручению секретных писем во Францию – и решила, что может на него положиться[656].

Отец Дарнли, граф Леннокс, напротив, прошел долгий путь метаний между Шотландией и Англией в зависимости от собственных интересов, чему было немало свидетельств. Однако Дарнли посчитал, что Мария пренебрегла его отцом, и это было для него ударом: юноша ценил семью так же сильно, как Мария. С этого момента их брак начал стремительно разваливаться.

Мария стыдилась наглости Дарнли и его склонности оскорблять ее. Ее обижало, что он ничего не делает для возрождения католической веры. Пока она писала набожные письма Филиппу II и Его Святейшеству, супруг всего лишь вытаскивал себя на мессу[657]. Казалось, он не чувствовал никакой благодарности за то, что она, коронованная правящая королева, оказала ему честь, возвысив до статуса короля. Он обвинял ее в скаредности и жаловался, что она проводит слишком много времени со своим секретарем Давидом Риччо. Самое неприятное, что Дарнли продолжал добиваться Супружеской короны, хотя Мария неоднократно отказывала ему.

Супружеская корона по шотландскому закону, Акту парламента, предоставила бы Дарнли право на правление наравне с супругой. Если бы Мария умерла бездетной, то корона перешла бы к потомкам Дарнли. Мария фактически предоставила такие права Франциску II перед их помолвкой, когда под пристальным взглядом Генриха II и де Гизов она поставила свое имя на трех секретных «дарственных». Волнение шотландцев по поводу таких «даров» вызвало войну 1559–1560 годов, завершившуюся только с заключением Эдинбургского договора, который существенно сократил власть Марии де Гиз над собственным Советом и ослабил Старый альянс между Шотландией и Францией.

Возможно, Мария усвоила урок 1560 года, или, возможно, почувствовала первые признаки инфантильности Дарнли. Удивительно, но новобрачная Мария в 1565 году не спешила даровать своему королю Супружескую корону. Молодая женщина, больше всего желавшая стать королевой-консортом, благоразумно сделала шаг, который впоследствии сохранил ее верховную власть правящей королевы. Когда Дарнли продолжил настаивать и перешел к агрессии, она лишила его привилегий и отказала в супружеской постели, легко оправдавшись беременностью. Юноша тяготился и хандрил. Мария удалила его от себя как надоедливого вельможу. Она полагала, что ее суровость сможет обуздать упрямство Дарнли.

Во Франции Екатерина Медичи беспокоилась из-за Марии Стюарт, но причиной было отнюдь не личное благополучие королевы Шотландии. Мария представляла собой нечто вроде политического джокера. Пока она была супругой Франциска II, ценность Марии как королевы Шотландии и потенциальной наследницы английского трона соответствовала французским имперским целям. Однако теперь Мария оказалась свободна, более того, вправе самостоятельно располагать собой в браке и преследовать собственные интересы – из которых далеко не все совпадали с интересами Екатерины. К счастью, королеве-матери удалось не допустить ее брака с доном Карлосом и не позволить шотландской короне Марии и ее праву на английский престол перейти к испанцам. Хотя Екатерина и писала милые письма «Католическому королю, моему сыну», она знала, что Франция и Испания остаются соперниками.

Несмотря на эту удачу, с Марией сложности, казалось, ждали за каждым углом. Королеве-матери не нравились разговоры Марии о престолонаследии Англии, подтверждавшие изменение обязательств после смерти Франциска. Екатерина по-прежнему рассматривала Шотландию как некие «запасные» французские владения, которые при необходимости можно использовать в соперничестве с Англией или Испанией. Однако теперь она сомневалась в чувствах шотландской королевы. Протестантские лорды Марии Стюарт презирали древние франко-шотландские связи, предпочитая им новый альянс с Англией. И все знали, что сама Мария одержима идеей об английской короне. Не разорвет ли шотландская королева связи с Францией, чтобы удовлетворить своих лордов и обеспечить себе место в линии наследования английского трона?

С другой стороны, если бы между Англией и Шотландией вспыхнула война, Англия могла бы победить. Франция тогда полностью утратила бы и без того слабое влияние в Шотландии. Но Екатерина никогда не рискнула бы благополучием короля Карла ради сумасбродных замыслов Марии Стюарт.

Хитрая и расчетливая, Екатерина помогла урегулировать проблему Рейда преследования отчасти для того, чтобы напомнить Марии: ее политическое выживание зависит от связей с Францией. Если она желает оставаться «в дружбе» с Англией, хотя бы ради престолонаследия, Марии потребуется помощь Франции. В предстоящие годы посол Екатерины Мовиссьер несколько раз съездит в Шотландию.

Екатерина Медичи держала Марию в поле зрения, но в январе 1566 года ее внимание переключилось на Испанию. Когда беременная Мария Стюарт писала раболепные письма папе римскому, Елизавета Валуа тоже ждала ребенка. Екатерину бросало от радости к тревоге, ее королевские интересы переплетались с интересами матери и бабушки. Тот факт, что дитя может наконец связать две короны, наполнял Екатерину радостным возбуждением; риск выкидыша или более страшного исхода приводил королеву-мать в ужас.

В конце января 1566 года беременности Елизаветы шел четвертый месяц. Шесть лет прошло с тех пор, как она приехала из Франции в Испанию, и она все еще не выносила ребенка. До этого момента беременность протекала спокойно, и хотя еще было рано, Екатерина мучилась тревогой о возможных осложнениях и опасностях родов, которые только предстояли. Ее дочь всегда была слаба здоровьем. Как вскоре Екатерина скажет своему новому послу в Испании (Раймону де Руэ, монсеньору де Фуркево), ей кажется, что она сидит «на иголках», ожидая рождения внука[658].

Широкоплечий могучий Фуркево был опытным дипломатом примерно шестидесяти лет. Екатерина полностью ему доверяла. На каждое письмо Карлу IX Фуркево писал еще одно Екатерине, включающее интимные детали, которых, как он знал, она ждала. Хотя с вельможами при дворе Филиппа II он вел себя сдержанно, Фуркево не мог не смягчаться в отношении Елизаветы. Молодая королева и пожилой посол стали настоящими друзьями – Елизавета никогда не имела более верного слуги.

Фуркево разделял тревогу Екатерины. Он знал, что дорога к этой беременности была нелегкой, тревожной и мучительно долгой. Несколько лет королева-мать и все в окружении Елизаветы в Испании боялись, что молодая королева никогда не забеременеет.

Проблемы начались с менструального цикла Елизаветы, который долго вообще не наступал после ее приезда в Испанию, а и не менее долго был нерегулярным. Когда цикл, наконец, стабилизировался в 1562 году, все надеялись, что она скоро забеременеет. Казалось, что все наладилось. По свидетельствам ее фрейлин менструация наступала в срок, каждые три-четыре недели, и продолжалась по три-четыре дня. Мадам де Винье утверждала, что обычно у королевы прекрасный цвет лица, Филипп тоже был доволен. Более того, французские фрейлины Елизаветы сообщали, что король часто приходит к ней в спальню. Екатерина с нетерпением ждала письма с хорошими известиями. Однако каждый месяц приносил только новые разочарования.

По всем сообщениям, Елизавета завоевала уважение супруга и любовь подданных. Ей удалось покорить даже сварливую графиню Уренья. «Она так прекрасно приспособилась… делать всех счастливыми, ей нужно только родить ребенка», – писала Екатерине грустная мадам де Винье[659].

С течением времени беспокойство Екатерины нарастало. Филипп однажды уже был женат на бесплодной женщине, англичанке Марии Тюдор. Как долго он будет терпеть еще одну? При том, что дон Карлос по-прежнему не был стабилен, Филиппу были необходимы еще дети, чтобы защитить свое наследие и королевство. Кроме того, бездетность Елизаветы, должно быть, вызывала у Екатерины болезненные воспоминания о собственном долгом бесплодии. Королева-мать не сомневалась, что Филипп не станет ждать десять лет, пока Елизавета забеременеет. Она боялась расторжения брака.

Разумеется, «милостью Божией», говорила Екатерина Фуркево, Елизавета сможет забеременеть и выносить ребенка. Конечно, Екатерина готова помочь, если Господу требуется помощь. Королева-мать записала рецепты множества тонизирующих средств и отправила их морем Елизавете, своему послу и мадам де Винье, добавив к списку ингредиентов порцию материнского давления. «Мне они очень помогли, – отметила она в одном письме, – и надеюсь, они так же подействуют на нее, потому что я желаю этого больше всего на свете». Екатерина откупилась от женщин, которых подозревала в связях с Филиппом (Ана Мендоса, изысканная жена сговорчивого Руя Гомеса, правой руки Филиппа, получила большой бриллиант), и дала указания Винченцо Мунони, итальянскому доктору на жалованье Екатерины, который приехал в Испанию в свите Елизаветы как ее личный врач. Мунони присоединился к группе испанских докторов, выбранных Филиппом для двора Елизаветы. Если бы это было в ее власти, Екатерина удалила бы от дочери всех испанцев, поскольку ей не нравились их методы лечения, особенно пристрастие к кровопусканию. Подходы к медицине в разных королевствах действительно сильно различались друг от друга. Однако Екатерина доверяла только доктору Мунони[660].

Елизавета плохо знала собственное тело. Его ритмы казались ей непостижимыми, боли – загадкой, годы колебаний цикла, мигреней и приступов тошноты сделали понимание почти недостижимым. Она боялась надеяться. «Мадам, не могу скрывать от вас, что я не знаю, смогу ли забеременеть, – писала Елизавета Екатерине в 1562 году, когда ее фрейлины уже сияли, уверенные в хороших новостях. – Мои дамы говорят, что у меня все признаки беременной женщины, но я не знаю, так ли это. Меня днем не тошнит, только ночью. Если появятся какие-то надежные признаки, я, конечно, сразу напишу вам». В этом случае, как и во многих других делах, Елизавета боялась разочаровать Екатерину: «Я не хочу терять ваше хорошее мнение обо мне, если ошибаюсь». Чуть позже в том же месяце так называемые признаки исчезли[661].

Каждая такая ложная тревога пугала Екатерину. Однако весной 1564 года Елизавета действительно забеременела, и на этот раз она была уверена. Вскоре она получила теплое поздравительное письмо от своей тети герцогини Савойской, одной из самых дорогих подруг Екатерины.

«Уверяю вас, мадам, – писала герцогиня, – что никогда не видела королеву-мать, такой счастливой. Понятно, что теперь у нее есть почти все, о чем она может мечтать – это, конечно, будет так, мадам, когда ей посчастливится снова увидеть вас. Когда счастье наступит для вас обеих, если Господь дарует мне такую милость, я смогу умереть счастливой»[662].

Беременность приближалась к пяти месяцам – достаточно солидному сроку, чтобы Екатерина предложила Филиппу услуги двух французских акушерок, умелых и добропорядочных католичек, как заверяла она испанского короля. «Поскольку я не могу иметь удовольствия сама быть рядом, когда она в таком положении, как мать, я хочу только, чтобы за ней хорошо ухаживали и присматривали»[663]. Филипп и Елизавета отказались от акушерок. И в любом случае их заботы оказались бы тщетными: всего через несколько недель после того, как Екатерина отправила это письмо, у Елизаветы произошел выкидыш во время лихорадки. Болезнь была настолько серьезной, что чуть не убила Елизавету.

Испытание ужасало. Екатерина только начала королевское турне с королем Карлом в августе 1564 года, когда посыпались письма от ее посла (в то время – монсеньора де Сен-Сальписа), что Елизавета лежит при смерти. Через несколько дней пришли другие сообщения, заверяющие в том, что дочь выздоравливает. Только в конце месяца, получив подробный отчет доктора Мунони, Екатерина наконец узнала подробности болезни Елизаветы. Мунони не избавил королеву-мать ни от одной страшной детали[664].

На самом деле, писал Мунони, Елизавета чувствовала себя неважно с апреля. В мае она заподозрила, что беременна. Ее дамы отнесли определенные симптомы – приступы жара, ее обычные головные боли, рвоту и потерю аппетита – на счет недомоганий предыдущих месяцев. Когда ее живот увеличился в размерах, по всему испанскому королевству началось ликование, Филипп приказал устраивать банкеты и праздничные турниры. Именно на одном из таких торжеств, 5 августа, когда Елизавета предполагала, что находится на пятом месяце беременности, она замерзла и отправилась в постель. Тем вечером ее фрейлины ничего не сказали докторам, к огромному сожалению Мунони.

Однако после бессонной ночи, которую королева провела в мучениях от постоянной жажды, фрейлины все же обратились за помощью. Доктора королевы, испанские и французские, сразу диагностировали устойчивую и сильную лихорадку, бросавшую королеву то в пот, то в холод. Особенно их беспокоили кровотечения из носа.

Доктора обсуждали кровопускание. «В Испании уже давно обычная практика пускать кровь беременным женщинам без явной необходимости, только чтобы сохранить плод во чреве матери». Мунони, однако, утверждал, что такая практика противоречит учениям древних греческих и римских медицинских авторитетов, Гиппократа и Галена. Эти уважаемые доктора описали, насколько серьезные болезни могут развиваться у беременной женщины с третьего до седьмого месяца беременности. Кровопускание в таких случаях, предупреждал Мунони, может спровоцировать выкидыш. Тем не менее, победило мнение испанцев. Надрез скальпеля выпустил «семь унций крови… из ее правой руки». Однако эта мера не помогла ослабить ни лихорадку Елизаветы, ни головные боли и боль во всем теле, «мучившие ее с утра до вечера» в течение следующих нескольких дней.

Поскольку состояние Елизаветы ухудшалось, доктора снова вступили в спор. Несмотря на энергичные возражения Мунони, испанские врачи настояли на новом кровопускании, на этот раз из левой руки. Тем вечером, писал Мунони, у Елизаветы начался выкидыш. Процесс продолжался в течение следующих двух дней. Доктор Мунони наглядно описал процесс, как будто королеву-мать клинические детали интересовали так же сильно, как его. Учитывая интерес Екатерины и к медицине, и к состоянию тела Елизаветы, возможно, так и было. Самым важным, по мнению Мунони, было то, что плоть, вышедшая из матки Елизаветы («в форме сердца барана»), подтвердила, «что это действительно был плод», поскольку до того момента у врача оставались некоторые сомнения[665]. Однако выкидыш не принес Елизавете облегчения. Лихорадка только усилилась.

Пока Мунони и испанские врачи занимались пациенткой, присутствовавшие вельможи беспомощно стояли рядом. Графиня Уренья непрерывно плакала, а герцог Альба, настоявший на присутствии при каждом медицинском консилиуме, разрывался между яростью и паникой. Филиппа вызывали по делам, но он приходил, когда имел возможность; герцог Альба в его отсутствие бегал туда-обратно, извещая короля о ходе событий.

Предполагая, что оставшиеся жидкости и детское место вызывают воспаление матки (продолжил Мунони свой отчет), испанцы снова пустили Елизавете кровь, на этот раз из правой ноги. На одиннадцатый день болезни королевы доктора – теперь единогласно – решили сделать ей чистку, но пришли в замешательство, когда чистка погрузила ее в настолько глубокий сон, что Елизавета ни на что не реагировала, как мертвая. Обезумевшие доктора испробовали все – банки и растирания, пеленания, горчичные обертывания, пары касториума и еще одно кровопускание, на этот раз из середины лба. Когда правая рука Елизаветы начала дрожать, а губы кривиться, доктора испугались «апоплексии» – удара. Мунони советовал прочищение агариком (вид красношапочного пластинчатого гриба), вызвав новый раунд споров и разногласий. Меж тем у королевы стали сильно распухать лицо и горло.

Испанские доктора отдали ее в руки Господа. Герцог Альба и герцогиня Уренья потребовали призвать священника, чтобы провести соборование – последний обряд для умирающего. Они принесли перо и чернила, чтобы в момент просветления Елизавета могла подписать завещание.

Неизвестные Мунони иностранные послы при испанском дворе уже спешили к своим письменным столам. Один из них, англичанин Томас Чаллонер, написал Елизавете Тюдор, что у Католической королевы произошел выкидыш, и теперь она лежит «во власти Божией». Весь дворец охватила мрачная атмосфера. «Ворота закрыты, горестные стенания королевского двора, мужчин и женщин, трогательны и жалобны. Капелла заполнена молящимися за нее вельможами. По большей части искренний стон раздается отовсюду, и за ее добродетели и мягкость, достававшиеся всем, и за надежду, что она станет матерью многих принцев». Все боялись, что если Елизавета Валуа умрет, то испанцы и французы снова станут врагами.

Чаллонер вплел в свое сообщение еще одну тревожную тему. Стояло лето 1564 года; Мария, королева Шотландии, еще не встретилась с Дарнли и оставалась свободной. Чаллонер написал: «Среди посланников и других при этом дворе [Испании] уже посчитали, что король [Филипп] обратится» к Марии, королеве Шотландии, если Елизавета Валуа умрет. Чаллонер предполагал, что французы не допустят этого брака, но он не мог быть уверен в их успехе. Судьбы нескольких королевств и монархов зависели от жизни или смерти молодой испанской королевы[666].

В спальне Елизаветы Мунони отказался опускать руки. Он верил в науку и результаты наблюдений и настаивал, что в теле страдающей королевы еще теплится жизнь. Когда архиепископ Санто Джакомо и духовник Елизаветы пришли ее соборовать, доктор втащил герцога Альбу в спальню, чтобы тот посмотрел на королеву. Вглядываясь в ее лицо, Мунони не сомневался, что еще различает искру «хорошей энергии» в ее мертвенной бледности. Доктор убедил Альбу сообщить о его рекомендации королю Филиппу, который «пребывал в сомнении и застрял… между страхом и надеждой»[667]. Победила надежда. Филипп одобрил предложение Мунони прочистить организм королевы агариком.

Под наблюдением Альбы и всхлипывающей графини Уренья доктора собрались у постели Елизаветы. Мунони «налил настой агарика с небольшим количеством сиропа из розовой воды в серебряную бутылочку и одной рукой поднес ее к губам умирающей королевы, а другой разжал ей зубы. В этот момент подошла графиня, чтобы помочь Елизавете». Немного спустя королеве стало лучше. Это произошло так неожиданно, писал Мунони, что казалось, будто поработала «божественная, а не человеческая рука». Такие слова, пожалуй, свидетельствуют о скромности хорошего врача, явно ставшего героем дня. На этой победной ноте Мунони завершил письмо. Удивительно, но он извинялся за краткость, хотя письмо растянулось на несколько страниц. «Я знаю, насколько вы заняты», – написал он в конце.

Елизавета осталась жива, однако ее выздоровление потребовало нескольких месяцев. Она в точности следовала совету Екатерины больше быть на свежем воздухе и двигаться, к ужасу графини Уренья, которая считала, что лучше находиться в постели. Когда Елизавета окрепла, испанское королевство выдохнуло, так же как Екатерина и Елизавета Тюдор. Правда, английская королева вскоре снова запаниковала, поскольку летом 1565 года Мария Стюарт собралась замуж за лорда Дарнли – именно тогда, когда французские и испанские делегации собирались в Байонне. Филипп осознал, насколько сильно влюбился в свою жену. Он оставил всех любовниц и проводил все больше времени с Елизаветой, наслаждаясь прогулками в дворцовых садах и по речным берегам, а также неспешными пикниками. Короля охватил осторожный оптимизм: каким бы горестным ни был выкидыш Елизаветы, он показал, что она может забеременеть – слабый, небольшой, но устойчивый луч надежды. Когда Елизавета выздоровела, ночные визиты Филиппа участились.

Никто не знает, как переживала Елизавета этот выкидыш. Возможно, чувство собственной несостоятельности впоследствии исчезло перед лицом страстного внимания к ней Филиппа и мягких советов матери следить за своим здоровьем. Елизавета по-прежнему искала одобрения матери, а Екатерина была благодарна, что дочь вообще выжила. Елизавета еще выздоравливала, когда Филипп одобрил ее встречу с Екатериной в Байонне. В некотором смысле, он рассматривал эту поездку как подарок обеим женщинам. Филипп понимал, как сильно горевала бы Екатерина, да и он сам, если бы они потеряли Елизавету. И когда в конце путешествия Екатерина написала Филиппу, как хорошо выглядит ее дочь, она благодарила его за спасение жизни Елизаветы.

После возвращения Елизаветы из Байонны в середине лета 1565 года королевская чета еще раз сосредоточилась на производстве наследника. В декабре 1565 года Елизавета смогла с уверенностью утверждать, что снова беременна на сроке примерно три месяца. Что помогло? Елизавета приписывала успех святому Евгению. Как она рассказала послу Фуркево, они с Филиппом в ноябре ездили к мощам святого Евгения – покровителя страждущих семейств – когда их перевозили из Мадрида в Алькалу-де-Энарес. Когда похоронная повозка с телом святого проезжала мимо нее, Елизавета поклялась «назвать его именем первый плод, который Господь пошлет ей». В тот день она попросила своих докторов сделать ей ванну, а вечером они с Филиппом легли в постель вместе. Святой Евгений, верила она, услышал ее молитвы.

Несмотря на все недомогания Елизаветы, беременность протекала хорошо. Третий месяц прошел без неприятностей, потом четвертый и пятый. Екатерина снова сидела как на иголках. Фуркево доложил, что Елизавета «три или четыре раза» чувствовала, как ребенок толкается, а по внешнему виду королевы графиня Уренья определила, что Елизавета носит мальчика. Филипп с каждым месяцем становился внимательнее, проводил с ней два часа каждый день после обеда. «Все королевство в экстазе, от самого великого подданного до самого незначительного», – писал Фуркево, и даже строки его письма подпрыгивали от волнения. Если Елизавета верно предположила дату зачатия, то ребенок должен был появиться на свет в августе[668].

Только два обстоятельства охлаждали бурный восторг Екатерины. Первое – Елизавета явно не желала видеть свою мать в родильной комнате. Екатерина снова предложила отправить в Испанию надежную французскую акушерку. Филипп, который с приближением родов начал сильно нервничать, похоже, склонялся к тому, чтобы согласиться, но Елизавета отказалась, утверждая, что у нее уже есть «очень опытная испанская женщина для таких дел». Фуркево продолжал настаивать, однако Елизавета не поддалась, обещая, что Екатерина получит известие, как только ребенок родится. Возражала она и против того, чтобы на роды приехал ее брат Генрих, теперь герцог Анжуйский. Испанцы не доверяют иностранцам, объясняла она, подбирая предлог. Они не захотят, чтобы Генрих вмешивался. Однако по настоянию Екатерины Генрих все-таки поехал[669].

Екатерина не хотела называть Елизавете реальные причины, по которым она отправила Генриха в Испанию. В мае 1566 года, когда Елизавета была на шестом месяце, герцог Альба попросил ее проверить и подписать завещание. Такая просьба встревожила Екатерину. Что это означало? С одной стороны, она беспокоилась, что Филипп убеждает Елизавету завещать ее личное приданое (бесконечные возы сокровищ, доставленные через Пиренеи в 1560 году) габсбургским наследникам, а не возвращать все во Францию. К отчаянию Екатерины, Елизавета не раскрыла содержание своего завещания, несмотря на неоднократные намеки Фуркево. Отговорки дочери огорчали королеву-мать, и она хотела, чтобы Генрих присутствовал на месте, чтобы отстаивать интересы Франции, если случится худшее.

В то же время мысль, что Елизавета может умереть в родах, наполняла Екатерину ужасом. Завещание казалось плохим предзнаменованием. Может быть, дочь больна? Елизавета поспешила успокоить мать. Составление завещания – просто испанская традиция для всех беременных женщин. Однако воспоминания о том, что Елизавета всего два года назад находилась на грани смерти, пугали Екатерину. «Если это традиция страны [писать завещание], нам не следует так беспокоиться, – написала она Фуркево. – Выясните, так ли это, и сообщите мне, как только узнаете. Между тем, делайте все, что в ваших силах, чтобы ободрить ее, чтобы она смогла вынести Божью волю с большей силой и верой в Нашего Господа». Время Елизаветы приближалось; и матери, и дочери теперь требовалось мужество. «При каждой возможности, разумеется, шлите мне известия о ее состоянии», – добавила Екатерина. Она не могла не волноваться[670].

В начале апреля, когда шел шестой месяц беременности Елизаветы, Екатерине нанес визит посол Марии Стюарт во Франции, архиепископ Глазго. Всего несколько дней назад Екатерина и Карл IX узнали от французского посла в Лондоне о зверском убийстве секретаря Марии – итальянца Давида Риччо. Теперь епископ пришел изложить версию событий шотландской королевы[671].

9 марта Мария устроила небольшой ужин в верхних личных апартаментах Холирудского дворца. Незадолго до того она болела, поэтому гостей было немного. Когда они сидели за столом, сотни вооруженных солдат под предводительством протестантских лордов Рутвена и Мортона захватили дворец. Ворвавшись в ее комнаты, они схватили Риччо, втащили его в зал, где находилась Мария, и забили до смерти практически у ног королевы. Пятьдесят шесть колотых ран, доложил мрачный посол, нанесли «кинжалами и шпагами».

Это убийство оказалось лишь началом продолжительного ужаса. Мятежники два дня держали Марию пленницей в ее комнатах, постоянно ей угрожая. Наконец с помощью лояльных лордов Ботвелла и Хантли ей удалось бежать в Данбарский замок. Пробыв в Данбаре пять дней, она вернулась в Эдинбург «в хорошем сопровождении наших подданных», и после ее спасения мятежники бежали на юг. Порядок был восстановлен. Мария намеревалась преследовать беглецов «со всей суровостью», конфисковала их «деньги, силы и дома… их товары и имущество».

Переворот планировался на дни перед заседанием парламента, назначенного для суда над мятежниками Рейда преследования, объяснил архиепископ Глазго. Меры для «восстановления старой веры» тоже стояли на повестке дня. Таким образом, весь заговор являлся актом государственной измены со стороны лордов-еретиков.

Архиепископ узнал обо всем этом из письма Марии Стюарт от 2 апреля, таково было ее официальное описание кризиса. Королева распорядилась, чтобы он предвосхитил «слухи», которые уже могли распространяться при королевском дворе Франции[672]. Для Екатерины содержание этого письма, должно быть, звучало более странно, чем любая фантазия. Однако не убийство оказалось самой ужасной частью истории. Как пришлось с неловкостью признать архиепископу, попытка переворота произошла по наущению самого короля шотландцев.

Дарнли согласился вернуть домой из Англии лорда Джеймса и мятежников Рейда преследования, восстановив их титулы и владения, а кроме того – поддержать в королевстве протестантскую веру. В ответ мятежники согласились предоставить Дарнли право на Супружескую корону, таким образом сделав его истинным королем Шотландии. Мария допускала, что заговорщики планировали убить ее и ее неродившегося ребенка. Когда Дарнли понял, что лорды не собираются соблюдать соглашение, он во всем признался Марии. Молодой человек глупо поверил обещаниям мятежников, «мы полагаем» – как сформулировала Мария – «из-за своей беспечности». Он, вероятно, был легковерен.

Дарнли бежал из Холирудского дворца вместе с Марией и в Эдинбурге вернулся на сторону королевы. Королевская чета, кажется, примирилась, сообщил архиепископ. Что же касается бедного секретаря Риччо, он, судя по всему, стал несчастной жертвой более крупного заговора. Хотя Дарнли признал, что способствовал перевороту, он поклялся Марии, что никогда не замышлял нанести ей вред или убивать Риччо. 20 марта герольды официально объявили молодого короля невиновным в убийстве в Эдинбурге у креста на торговых площадях по всему шотландскому королевству. Мария заявляла, что прокламация была идеей Дарнли[673].

Даже королеве, не расположенной к своей бывшей невестке, новости представлялись ужасающими. Король Карл и королева Екатерина были «настолько исполнены сочувствия, – впоследствии писал кардинал Лотарингский, – что едва могли сдержать слезы»[674]. Бесстыдство Дарнли шокировало Екатерину. Насилие было отталкивающим. Екатерина боялась, что именно такого вида зверства вспыхнут среди протестантов во Франции. Как описывала Мария, ее тюремщики в какой-то момент угрожали сбросить ее «со стены и разбить на куски, чтобы пустить нас на бифштексы»[675].

Что еще ужаснее, мятежники угрожали беременной женщине с семимесячным ребенком во чреве. «Эти нечестивые люди намеревались убить не только секретаря, но и саму [королеву] и ребенка, которого она носила», – с отвращением произнес король Карл[676]. Тем не менее, политика тоже подкрепляла реакцию юного короля: Мария не была всего лишь беременной женщиной. Она не была даже королевой-консортом. Мятежники атаковали правящую королеву и ее наследника, следующего короля, как будто хотели уничтожить династию. Если угроза страдающей женщине была отвратительной, то угроза верховной власти ужасала.

Мария вернулась в Эдинбург счастливой, что жива и все еще на троне. Она решила преследовать мятежников всеми средствами, злилась на супруга, но не знала, как с ним поступить. Понадобилось несколько недель, чтобы собраться с мыслями, прежде чем написать архиепископу Глазго. Письмо во Францию было лишь одним из многих, которыми она наводнила иностранные королевские дворы в борьбе за контроль над изложением событий.

Мария прекрасно представляла, какого рода истории могли ходить при французском дворе. Убийство секретаря выглядело как месть со стороны обманутого супруга. Она знала, что ее лорды презирали Риччо – католика, итальянца, человека простого происхождения. Она знала, что до Дарнли доходили неприятные слухи о Риччо и Марии, и он впадал в ярость от ревности. Супруги ссорились. «Мы уверены, что вы слышали что-то о разнообразных раздорах между королевой и ее супругом, – тайно писал Рэндольф Сесилу всего за несколько дней до попытки переворота. – Частью именно по этой причине она отказала ему в супружеской короне, а частью из-за того, что он получил достоверные сведения о таком ее поведении, какого невозможно стерпеть. Если бы об этом не было слишком хорошо известно, мы бы… не поверили, что это может быть правдой… Вы слышали о человеке, которого мы имеем в виду»[677].

Мария игнорировала непристойные обвинения, считая их не более чем пустой болтовней ничтожных завистников. Последствия ее самоуспокоения оказались смертоносными[678]. Однако теперь все те же слухи были не менее губительными: убийство ставило под сомнение и ее честь, и неприкосновенность трона. Оно вызывало сомнения в легитимности ребенка, которого она носила, а значит, и в праве ребенка на корону и Шотландии, и Англии. Любой король мог не отказывать себе в публичных изменах, но королева, разумеется, была не вправе позволить себе нечто подобное. Дарнли удалось превратить ее беременное тело, знак исполнения королевой своего долга, в свидетельство нарушения супружеской верности.

В этом ли состоял план Дарнли – устранить нерожденного ребенка, неважно, через убийство или незаконнорожденность, чтобы править самому? Вынудить ее, запятнав репутацию королевы и угрожая их ребенку, даровать ему Супружескую корону?

Пока Мария оставалась пленницей в Холирудском дворце, у нее не было другого выбора, как только простить Дарнли, чтобы обеспечить собственный побег. К тому же, она публично оправдала его в убийстве, чтобы защитить чистоту своего брака, а главное, прекратить поток опасных слухов. Она сражалась с историей на бумаге, используя слова как оружие против сплетен, ходивших в Испании и Франции. Она отчаянно нуждалась в поддержке этих великих держав. Особенно ее беспокоила Испания: там у нее не было посла, а написать непосредственно Филиппу ей не хватало смелости.

В конце письма архиепископу Глазго она добавила собственной рукой: «Прошу вас, как только прочтете эти буквы, идите ко двору [французскому], чтобы убедить их не верить коварным слухам. К тому же, постарайтесь поговорить с испанским послом и другими иностранцами».

Ни одно из европейских королевств не поверило в измену Марии с Риччо, и большинство монархов считали, что Дарнли виноват больше, чем предполагают его публичные заявления. Заговор неожиданно привел к обратным результатам: шотландские подданные и короны Европы рукоплескали мужеству и самообладанию Марии Стюарт. Она продемонстрировала силу духа истинного монарха. Папа Пий V так растрогался, что написал ей личное письмо и (видимо, чувствуя с их стороны некоторую сдержанность) призвал Испанию и Францию прийти ей на помощь[679].

Однако в Эдинбурге Мария по-прежнему была в напряжении. Злоумышленники оставались на свободе и, несомненно, замышляли новые нападения. Реальная угроза таилась даже в самом ее доме. Мария только притворилась, что простила Дарнли. В письме архиепископу Глазго она не рассказала всей истории. Двуличность Дарнли ошеломила ее. Тем вечером, пока она ужинала, он бесшумно вошел в ее личный cabinet, проскользнув по лестнице, соединявшей их комнаты. Он сел на скамью рядом с ней, дружески положив руку ей на плечи. Когда ворвались Рутвен и его товарищи, Дарнли крепко обхватил Марию, прижимая ей руки к бокам. Пока Риччо кричал и бился у ее ног, а солдаты отдирали его пальцы от юбки Марии по одному, Дарнли впивался в ее плечо ногтями. Позже фрейлина нашла искалеченное тело Риччо у нижних ступеней лестницы. С него содрали одежду и украшения, в теле торчал кинжал Дарнли. Тем вечером Мария слышала, как Рутвен кричал посреди беспорядка: «Все сделанное – дело короля!»[680].

Не рассказала Мария архиепископу и о равнодушии, с которым Дарнли относился к ней и их неродившемуся ребенку во время ночного побега из Холирудского дворца. Через десятки лет в Англии она поделится этой историей со своим французским секретарем Клодом де Нау.

«Он старался заставить лошадь королевы скакать быстрее, – написал Нау в своих мемуарах, – стегая ее по крупу и выкрикивая «Вперед! Вперед! Боже мой, они убьют и тебя, и меня, если поймают нас». Уставшая, измученная болью королева боялась выкидыша и умоляла его помнить о ее состоянии. Она говорила, что скорее подвергнет любой опасности себя, чем жизнь их ребенка. Король мгновенно пришел в ярость. «Вперед! – закричал он. – Ради Бога, поторопись! Если этот ребенок умрет, мы можем иметь других». Однако в конце концов королева была не в состоянии скакать верхом и попросила его ехать дальше одному и позаботиться о себе. Он так и сделал, абсолютно не заботясь о ней»[681].

Она осыпала Дарнли исключительными щедротами и уважением, подняв его до статуса монарха – а он все равно предал ее. В последующие месяцы Мария несколько раз возвращалась к этому предательству, как будто не могла понять его неблагодарности. Если она раскаивалась, то никогда не показывала этого. Тем не менее, чувство вины, скорее всего, терзало ее. Никто не заставлял Марию выходить замуж за Дарнли. Она сама по глупости выбрала его. «Такую награду получила эта несчастная принцесса за то, что отдала свое королевство и себя этому королю, – писал венецианский посол Марк Антонио Барбаро, – и предпочла его многим могущественным принцам, искавшим ее руки как одной из самых красивых женщин в Европе»[682].

Ребенком Мария бежала от иностранного врага во время «грубых ухаживаний». Теперь враг был привязан к ней брачной клятвой. Она не могла убежать от него, и тем сильнее она его боялась – этот факт Мария была не в состоянии признать ни в одном из писем иностранным монархам. Ни одно дипломатическое письмо не могло в полной мере передать ужас этого многодневного испытания, ее изнеможение и постоянную боль. Мария, ослабленная и беременная, с большим животом и ноющими суставами, мучилась болью в костях.

Однако одному монарху она кратко описала этот опыт. 4 апреля Мария написала Елизавете Тюдор, женщине одного с ней пола и статуса, которая никогда не знала тягот супружества и беременности. Поблагодарив Елизавету за доброту после заговора, Мария попросила о политическом одолжении королевы королеве[683]. Мария Стюарт молила Елизавету перекрыть границы из уважения к их «прежней дружбе» и арестовать шотландских мятежников, которые бежали в Англию. В свою очередь, Мария приглашала Елизавету стать крестной матерью, если «я благополучно переживу этот июль» – месяц, когда родится ее ребенок.

Затем в конце письма Мария добавила: «Пожалуйста, простите, если мой почерк неразборчив, поскольку я так беременна, уже на седьмом месяце, что не могу нагнуться, а то, что я в состоянии делать, доставляет мне сильную боль». То была маленькая трещина в самообладании Марии – она просила Елизавету о сострадании. Однако в своих муках Мария, по сути, была одинока, умоляя Елизавету о понимании, чего английская королева никогда по-настоящему не могла сделать[684].