Портрет Елизаветы Валуа, для которого она позировала в 1565 году, почти не отличался от того, что написала Софонисба Ангвиссола четырьмя годами ранее. В полный рост, профиль в три четверти, он показывает всю Елизавету от драгоценных камней в ее диадеме до кромки усыпанных рубинами черных юбок. Шлейф черного бархата спадает с ее плеч. По центру лифа и юбки до самого низа сверкают серебряные орнаменты, имитирующие пряжки. Эти орнаменты – испанские puntas – были любимыми украшениями Елизаветы. Тяжелый золотой пояс спускается на бедра. Именно такую модель предпочитали испанки, как отмечала мадам де Клермон много лет назад. Юбка, скорее всего, скрывает высокие, на толстой пробковой подошве туфельки, делавшие шаги крошечными, а походку женственной. Испанцы называли их «chopines». Елизавета обожала высокие испанские туфли. Один французский эмиссар, усмехаясь, отметил, преподнеся ей в подарок от матери пару французских комнатных туфель: Елизавета восторгается французской модой, но «когда дело касается chopines, она настоящая испанка»[610].

На портрете Елизавете около 20 лет, и она выглядит испанкой до кончиков пальцев. И все равно, чтобы никто не сомневался, она держит в руке миниатюрный портрет Филиппа II. Неизвестный художник как будто старался показать, что на портрете именно королева короля Филиппа.

Некоторые эксперты полагают, что портрет написал Алонсо Санчес Коэльо, другие – что он принадлежит кисти самой Софонисбы Ангвиссолы. Есть и мнение, что портрет предназначался в подарок Екатерине Медичи, который Елизавета рассчитывала вручить матери сама[611].

В конце весны 1565 года Елизавета готовилась встретиться с матерью, младшими братьями и сестрой на французско-испанской границе. Она мечтала о такой встрече с самого первого приезда в Гвадалахару зимой 1560 года. Теперь, в 1565 году, она наконец с нетерпением ждала возможности увидеться с семьей.

Встреча, запланированная на июнь, состоялась в приграничном французском городке Байонна севернее Испанских Пиренеев, где французское королевство граничило с землей басков. В 1526 году именно здесь опечаленные Валуа отправляли маленького мальчика, будущего короля Генриха II, в Испанию, чтобы стать пленником вместо своего отца. Теперь Байонна должна была стать местом ликования испанцев и французов.

Как только Елизавета узнала, что увидит свою мать, начались сборы. С ней отправлялись Софонисба Ангвиссола и несколько избранных фрейлин. Однако если Елизавета и планировала отвезти матери новый портрет, этого не случилось. Скорее всего, он не был закончен вовремя. Когда Елизавета поехала на север из Мадрида в апреле того года, портрет остался в Испании.

Встреча в Байонне была идеей Екатерины Медичи, искавшей новые пути к умиротворению Франции. Хотя Амбуазский эдикт 1563 года вернул Франции хрупкое затишье после первой Религиозной войны, Екатерина чувствовала, что никакой закон не предотвратит новых столкновений. Екатерине требовалось показать силу: наступало время королю Карлу объявить свою власть. 17 августа 1563 года в парламенте Руана, в окружении матери, принцев крови и советников, Карл заявил о своем совершеннолетии. Ему было всего 13 лет – минимальный возраст, в котором французский король может править без регента. Разумеется, для его матери было сделано исключение, «за ней он сохранил право господствовать». В тот день в Руане Карл стоял, держа шляпу в руках, и сделал шаг в сторону Екатерины. Говорить что-то еще не было необходимости. Большего выражения почтения невозможно себе представить.

Если Екатерина и надеялась, что завершение ее регентства объединит религиозные партии вокруг фигуры юного короля, то ее надежды оказались тщетны. В королевстве по-прежнему царило напряжение. То и дело вспыхивали беспорядки и насилие. В провинциальных судах судьи отказывались следовать эдиктам веротерпимости. Парижские юристы выступали против новых законов: они считали, что официально правит Карл, но на самом деле власть по-прежнему в руках Екатерины[612].

Екатерина хотела своими глазами посмотреть на ситуацию в провинциях. Она полагала, что французское королевство нуждается в демонстрации величия, которого оно не наблюдало годами. Представление, звездой которого будет молодой король Карл. Парад церемоний, чтобы потрясти как протестантов, так и католиков и привести их к повиновению. Планировать поездку она начала осенью 1563 года.

Екатерина превратилась в летописца. Каждый раз, заказывая картину, возводя памятник, создавая сад или обновляя дворец, она вписывала страницу в историю династии Валуа, созданную ее трудами, плотью и кровью. Это были зримые истории, рассказанные без слов, для эпохи, когда немногие умели читать (хотя благодаря упорству протестантов в самостоятельном чтении ситуация постепенно менялась). Лексикон Екатерины составляли зрелища и звуки, ароматы и даже вкусы: пиры и представления, фонтаны и фейерверки, парады и вызывающие восторг пышные процессии. В 1563 году Екатерина решила рассказать историю о блестящих возможностях личности короля Карла. Ее послание было простым, понятным и убедительным: все французские мужчины и женщины, независимо от ранга и происхождения, должны быть верны королю, ее сыну.

К последним неделям того года Екатерина наконец спланировала грандиозное путешествие. Она сочла необходимым взять с собой не только Карла, но и младших детей, и почти весь королевский двор. В ходе королевского турне, как его станут называть, процессия должна была посетить более 30 французских городов и городков и бесчисленное множество деревень. Их маршрут из Фонтенбло поворачивал на восток, в Шампань, далее шел вдоль границы через Бургундию, по рекам Сона и Рона на юг за Лион, и потом – вглубь провинции Прованс. Оттуда они направились на запад, в сторону Лангедока, через Бордо спускались к самой южной точке королевства в Байонне, а потом в сердце долины Луары снова поворачивали на север.

В общей сложности путешествие длилось более двух лет. По дороге Карл повзрослел. Начиная поездку зимой 1564 года, он был 13-летним мальчиком. Когда же королевский двор вернулся в Фонтенбло весной 1566 года, он стал красивым юношей 16 лет, и у него начинала пробиваться борода[613].

В самой идее королевской поездки не было ничего нового. Многие монархи путешествовали по своим владениям, показывая себя народу, оценивая положение дел, поднимая собственную популярность. Екатерина и сама сопровождала Франциска I в поездке по Франции, а до того – Генриха II во время его величественных официальных вступлений в Руан и Лион. Это потрясало провинции. Теперь Екатерина рассчитывала на людей, помнивших восторг от тех королевских визитов. Когда люди увидят молодого Карла, высокого и здорового, верхом на красивом жеребце, в окружении множества солдат и вельмож, они вспомнят прежние дни, Франциска I и Генриха II. Екатерина воспользуется мечтами и воспоминаниями, запустив механизм воспоминаний и ностальгии по «старым добрым временам». Она покажет им Карла не таким, какой он есть, а таким, каким она хотела его видеть – воплощением своих предков. Она спланировала спектакль, в котором Карлу следовало затмить величие даже королей-воинов.

Поездка началась неподалеку от Фонтенбло в середине февраля 1564 года. В воскресенье, 13 февраля, Екатерина устроила собственные проводы в небольшой усадьбе в лесу в окрестностях Фонтенбло[614]. Там, на фоне вечнозеленых деревьев гости Екатерины пировали, пока актеры разыгрывали спектакли, а музыканты услаждали их слух музыкой. Все присутствующие купались в цветистых строках поэмы Ронсара. Пастухи и пастушки проказничали в строфах поэта на лугах, усыпанных цветами и истекающих молоком. Ронсар приветствовал усилия Екатерины объединить французское королевство. «Она восстановила для нас поля и леса, – писал он. – Она вернула нас к нашей прежней еде, отдала нам обратно наши дома и избавила от страха». Екатерина представала перед зрителями на молочной ферме как римская богиня Кибела, мать земли, а королевские дети декламировали стихи Ронсара[615].

Это была лишь первая вариация на тему, которая разыгрывалась бесконечное количество раз в течение следующих двух лет. Звездой этого представления был король Карл. Однако великое прошлое Франции и будущее страны объединяла Екатерина. Ее материнское прикосновение вскармливало мир и процветание.

На самом деле эта поездка была изнурительной. Это была тяжелая и необходимая работа, требующая исполинских усилий, чтобы поселить и накормить тысячи человек. Полчища передовых отрядов разведывали безопасные пути для медленного конвоя. Обученные слуги ухаживали за животными королевского зоопарка, которых Карл потребовал взять с собой. Юный король учился терпению, праздно сидя в местных судах и слушая, как его канцлер Мишель де Лопиталь выговаривает упрямым судьям, по-прежнему отказывающимся признавать эдикты, обещавшие мир. Он приветствовал сельских жителей, толпами собиравшихся вокруг него, чтобы получить исцеляющее прикосновение[616]; по примеру матери становился крестным отцом (крестили только девочек, и оказалось, что невероятное множество младенцев получало имя «Шарлотта Екатерина»). Королева-мать оттачивала и без того великолепные организаторские, управленческие и дипломатические навыки, отвечая на жалобы и протестантов, и католиков. Разумеется, она везла с собой секретарей. Пусть она находилась далеко от Парижа, переписка не прекращалась ни на день[617].

Помимо работы в королевской поездке было и немало развлечений, моментов исключительной радости. Особенно трогательными стали несколько дней в начале путешествия в городе Бар-ле-Дюк провинции Шампань. Там Екатерина величественно принимала крестины своего первого внука, сына ее дочери Клод. Юные Карл и его младший брат герцог Орлеанский радовались возможности объедаться на бесконечных банкетах и приветствовать своих фаворитов на многочисленных рыцарских турнирах. Карл тоже хотел участвовать в турнирах, но его мать не могла позволить этого. С того горького дня в июле 1559 года, который забрал жизнь Генриха II, рыцарские поединки пугали Екатерину. Даже course de bagues (вариант имитации турнира), задачей в котором было надеть на шпагу кольца, подвешенные к столбу, казался ей опасным. Несмотря на то, что король прекрасно держался в седле, сердитому Карлу пришлось удовлетвориться пешим поединком на затупленном оружии. Его оскорбляло, что мать нянчится с ним так же, как с его младшим братом[618].

Екатерина задумала встречу с Филиппом II в первые месяцы путешествия. Она мечтала лично встретиться с испанским королем с момента его свадьбы с Елизаветой в 1559 году. Тем или иным образом Филипп всегда находил способ избежать встречи с Екатериной. Однако теперь, когда она находилась так близко к южной границе, у него было меньше шансов увильнуть. Почему бы не встретиться, предложила Екатерина своему испанскому зятю, где-нибудь у Фуэнтеррабии, Сен-Жан-де-Люза или Байонны? Это будет прекрасная возможность взять с собой супругу.

Чтобы еще больше заинтересовать Филиппа, Екатерина решила перекрестить двух своих младших сыновей в честь королей, которыми восторгалась больше остальных. В весенний день в Тулузе в 1565 году, в середине поездки, герцог Орлеанский, Александр-Эдуард, стал Генрихом в честь своего отца. Кроме того, Екатерина объявила, что ее самый младший сын Эркюль станет Франциском в честь покойного старшего брата и деда. Екатерина предполагала, что король Филипп может посчитает имя «Александр» слишком напоминающим о греческой мифологии, «Эдуард» – слишком английским и протестантским, а «Эркюль» – и вовсе языческим. Новые имена вызывали воспоминания о доблестных французских католических королях, и Екатерина была уверена, что они не могут никого оскорбить[619].

Предполагаемую встречу Екатерины с Филиппом едва ли можно назвать свежей идеей. Монархи устраивали личные встречи друг с другом и раньше, их соперничество официально откладывалось на несколько недель. Наилучшим местом для таких встреч считались границы между государствами. Встреча на границе означала, что ни один из монархов не имеет преимущества, находясь у себя дома. К тому же в приграничных районах меньше ощущается присутствие королевской власти, исходящей из столицы королевства. Это делает земли близ границ нестабильными и опасными: неслучайно король Генрих VIII Английский боялся восстания в северных землях, граничащих с Шотландией. Эти земли демонстративно оставались католическими перед лицом новой Англиканской церкви. Точно так же неслучайно, что французские гугеноты создавали свои бастионы на юге Франции, вдали от консервативного Парижа. Однако та же приграничная природа делала границы королевств местом, где можно отбросить старые взгляды и оставить хотя бы на время застарелую враждебность. Там можно было проанализировать, что делать, не уступая друг другу ни пяди земли.

Самая известная из таких приграничных встреч состоялась в 1520 году между Франциском I Французским и Генрихом VIII Английским на огромном поле в Пикардии, на полпути между городом Ардр на самой северной оконечности Франции и Кале, тогда находившемся в руках англичан. Короли были молоды: Екатерина Арагонская еще была обожаемой женой Генриха VIII, даже тень Анны Болейн не виднелась на горизонте; Клод, беременная жена Франциска I, была еще жива. Дружеские улыбки маскировали лютое соперничество и грандиозные эго. Рабочие заранее разровняли поле, чтобы лагеря королей оказались на одном уровне. (английский кардинал Вулси, организовывавший это событие, почти в буквальном смысле слова сдвинул горы.) На всех поверхностях сверкало столько золотой ткани, что эту встречу окрестили «Полем золотой парчи». Роскошь поражала всех. Но за кулисами дипломатия ничего не достигла.

Конечно, не все желаемые встречи между монархами действительно происходили, особенно на Британских островах. В 1562 году переговоры Марии Стюарт Шотландской и Елизаветы Тюдор, которых Мария жаждала всеми сердцем и душой, рухнули еще до начала.

Несмотря на свою досаду – или, может быть, именно из-за нее, – Мария отправилась в поездку по стране. С момента возвращения в Шотландию она практически полностью сосредоточилась на установлении дружеских отношений с королевой Елизаветой и еще не видела своего королевства. Мария выступила в направлении северных озер в окрестностях Инвернесса. Присутствовавший в кортеже Рэндольф отметил, что путешествие было ужасным: «утомительным» и «тягостным». В Старом Абердине он с трудом написал жалобное письмо Уильяму Сесилу. Поездка становилась нескончаемой, погода стояла сырая и холодная. Еда оказалась дорогой, к тому же ее трудно было достать. Даже колосья в полях выглядели чахлыми и промокшими. Рэндольф не сомневался, что они «никогда не созреют»[620].

Невзирая на муки, Мария твердо решила показать себя своим подданным. В Абердине ее разочарование отменой встречи снова напомнило о себе. Примерно в трех милях по пути находился дом графа Хантли, один из «самых прекрасных в стране», хорошее место для размещения королевской свиты. Однако Мария была подозрительна. Хантли, хоть и католик, никогда не оказывал серьезной поддержки ее матери Марии де Гиз, и, к раздражению Марии Стюарт, не одобрял ее встречи с королевой-протестанткой Елизаветой. Теперь он порождал другие признаки неотвратимого бунта, вызывающие подозрения. Когда она вызвала его в Абердин, графа сопровождали полторы тысячи солдат, а не сотня, как приказывала королева. Вскоре Мария получила сообщение, что сын Хантли проигнорировал приказ явиться в Стирлинг. К тому же, когда она приехала в Инвернесс, намереваясь остановиться в замке Хантли, охрана отказалась впустить ее без разрешения хозяина. Такое неповиновение граничило с изменой.

Мария пришла в ярость. Собрав лояльных местных жителей, она заставила замок капитулировать и приказала повесить капитана замкового гарнизона. Когда тело повисло на веревке, Рэндольф посмотрел на шотландскую королеву: она провела все эти действия с поразительным хладнокровием, даже своеобразным удовольствием. «Заверяю вас, я никогда не видел ее более оживленной, она ни на миг не испугалась, – писал он Сесилу, – я никогда не думал, что в ней есть то, что я увидел». Рэндольф привык видеть Марию сидящей в зале Совета за рукоделием; он не знал, что она способна на применение силы[621]. Миловидная королева таила в себе больше, чем он ожидал: беспощадность и, возмжно, некоторое непостоянство.

Мария подтвердила свою верховную власть и доказала, что она не потерпит даже намека на бунт, даже от единоверца-католика. Мария радовалась подтверждению своей силы. Однако Елизавета Тюдор вскоре заставила ее сосредоточиться. Когда Мария вернулась в Эдинбург в октябре, ее ожидало письмо, написанное собственной рукой английской королевы. Елизавета пространно объясняла, почему отложила их встречу. Она описала злодеяния французов, «погребения в воде», «четвертования», «удушения беременных женщин» с рыдающими детьми на руках. Все знали, что одной из причин были гнусные деяния герцога де Гиза в Васси. «На что надеяться гостям, когда в доме столько жестокости?» – вопрошала Елизавета. Какая дружба может расцветать между хозяевами, если слуги воюют?[622]

Сомнения английской королевы держались долго. Не имело значения, насколько часто Мария клялась в сестринских и дружеских чувствах – Елизавета оставалась предельно осторожной. Несмотря на обещания отложить встречу только на год, Елизавета так никогда и не выполнила его. Мария еще несколько раз пыталась организовать переговоры, но Елизавета упрямо не соглашалась на встречу. С каждым отказом Мария остро ощущала собственное бессилие.

Там, где Мария Стюарт потерпела поражение, Екатерина Медичи старалась преуспеть. Надеясь, что ее собственная поездка по Франции добавит необходимых чувств для предполагаемой встречи с Филиппом II, она, тем не менее, подстраховалась на случай, если он окажется упрямым.

Зимой 1565 года, еще находясь в поездке, Екатерина заключила осторожный союз с Елизаветой Тюдор. Враждебность между Англией и Францией смягчилась годом раньше, когда Елизавета подписала мирный договор в Труа, отказавшись от английских прав на порт Кале в обмен на выплату 120 000 французских крон. Поскольку Екатерина в политике никогда долго не держала зла, она прекратила открытую поддержку Конде и французских реформистов во время Религиозных войн 1562–1563 годов. Теперь, в феврале 1565 года, королева-мать сделала Елизавете, 32 лет, предложение о браке с королем Карлом 14 лет.

Это был случай, когда «враг нашего врага может стать нашим другом» – или даже другом нашей семьи. Однако кто был врагом? Испанский посол Де Квадра предполагал, что обе королевы старались выбить из колеи Марию Стюарт[623]. Однако если Елизавета думала о Марии, то главной целью Екатерины был сам Филипп II. Если бы Филипп отказался встречаться с ней или выставил слишком много требований, Екатерина будет не против развернуться к протестантам, таким как Елизавета Тюдор: таково было послание, заключавшееся в предложении брака. Если семейные связи не могут поколебать Филиппа, то, возможно, сработает принуждение.

Филипп в Мадриде не имел желания встречаться с Екатериной. Больше того, эта идея вызывала у него настоящий ужас. Встреча с Екатериной могла дать миру знак, что он молчаливо одобряет ересь во Франции. Не желал Филипп встречаться и с французскими еретиками, которые, несомненно, будут среди сопровождающих королеву вельмож.

Тем не менее пять лет непрестанных настойчивых просьб о встрече утомили Филиппа. Было предельно ясно, что Екатерина никогда не прекратит их. Кроме того, Руй Гомес тактично убеждал испанского короля поддерживать союз с Францией, требуя при этом начать гонения на ересь, которые он сам с такой готовностью использовал. Филипп также хотел, чтобы Екатерина приняла декреты, выдвинутые Тридентским собором в 1563 году, пересматривающие некоторые догматы Католической церкви ради привлечения обратно отбившихся душ. Однако Собор не уступил ни пяди в отношении мессы, однозначно заявив, что Христос пребывает в освященном хлебе и вине причастия. Папский престол потребовал принятия этих декретов всеми католическими королевствами. Екатерина воздерживалась от этого.

Филипп согласился встретиться на полпути. Не желая радовать королеву-мать личной встречей, Филипп отправил ей свои извинения. Однако зная, насколько жаждали свидания мать и дочь, он решил проявить великодушие: «Чтобы удовлетворить их взаимное желание, я ответил Христианнейшей королеве, что рад отправить королеву, мою жену, встретиться с ней в Фуэнтеррабии»[624]. Испанский король предупредил, что приезд Елизаветы зависит от выполнения определенных условий. В случае присутствия французских еретиков Елизавета откажется от встречи. «Я откажу ей в разрешении, – писал Филипп, – да она и сама не захочет этого».

Екатерина возражала, опасаясь, что протестанты посчитают такое исключение оскорбительным, что впоследствии повредит хрупкому миру во Франции. Как она объяснила Филиппу, принц де Конде в особенности надеялся засвидетельствовать свое почтение королеве Испании. Однако Филипп твердо стоял на своем, и королева-мать была вынуждена исключить из королевского турне принца де Конде и Жанну д’Альбре, королеву Наварры[625].

Филипп приказал своим представителям при иностранных королевских дворах смягчить сомнения протестантов: если у кого-то появятся подозрения, то они должны были объяснить, что предстоящее воссоединение – «лишь семейная встреча ближайших родственников»[626].

Через несколько недель после отъезда Елизаветы Валуа из Мадрида в Байонну Филипп передумал. По дипломатическим каналам ему стало известно, что Карл запланировал в Байонне встречу с послом Турции – старого врага Габсбургов; Екатерина, похоже, вознамерилась показать Филиппу, что он далеко не единственный ее союзник. Последует ли Елизавета жесткой политике с матерью? Вслед за королевой Филипп отправил герцога Альбу. На всякий случай.

Городок Ирун, приютившийся на испанской границе, где река Бидасоа встречается с морем, в июне радушно принял Елизавету Валуа с небольшой свитой. Путь королевы занял два месяца, и тщательно рассчитанный маршрут пришлось изменить. Вспышка чумы в Бургосе заставила Елизавету повернуть на северо-восток, в Сорию. Запланированный в Бургосе банкет остался нетронутым к большому сожалению горожан. По счастью кортеж потерял только четыре дня.

На подъезде к Ируну Елизавета наконец встретилась со своим младшим братом – герцогом Орлеанским, недавно получившим имя Генрих. Он прибыл 9 июня. В роскошных красных одеяниях он скакал впереди сотни солдат. Генриху было девять лет, когда он в последний раз виделся с Елизаветой, теперь же – почти четырнадцать. «Монсеньор, я встретил нашу сестру королеву, и мы веселимся», – написал он Карлу тем вечером. Семейное сходство было несомненным. «Она и правда очень похожа на тебя», – писал Генрих[627].

Она действительно была похожа на Карла, но теперь в ней появилось нечто испанское, и не только в одежде. Брантом, обладавший сверхъестественной способностью посещать молодых королев, когда они переезжали из одного королевства в другое, прибыл в Испанию в качестве французского посла за несколько месяцев до того, как она отправилась на границу, и присоединился к ее свите. Елизавета завораживала Брантома. Он видел в ней сочетание разнородных качеств, грацию, в которой «соединялось испанское с французским, торжественность с мягкостью». Испанским языком она теперь владела так же свободно, как и французским. Родной язык оставался для бесед с ее французскими фрейлинами и иностранными послами, такими как Брантом, а испанский – для всех остальных случаев. Ковры ей больше нравились испанские, а книги и музыкальные инструменты – французские. Она часто смягчала свои испанские платья цветными бантами и лентами – своего рода кокетством, забавной французской улыбкой. Елизавета соединяла собой два мира[628].

Тем летом в Стране басков было особенно жарко. Превозмогая зной, 14 июня Елизавета добралась до левого, испанского, берега реки Бидасоа. На правом берегу реки, принадлежавшем Франции, ее с нетерпением ждали Екатерина и король Карл.

Стремление королевы-матери снова увидеть дочь нарастало все эти месяцы. Екатерина постоянно писала Елизавете с дороги, держа в поле зрения ее продвижение к Байонне. Когда королева Испании оказалась в Ируне в начале июня, Екатерина надеялась поехать туда и провести ночь в гостях у Елизаветы. Однако подозрительные испанцы отговорили свою молодую королеву соглашаться на просьбу Екатерины. Королеве-матери пришлось ждать до середины месяца. Теперь наконец момент их долгожданной встречи настал[629].

В итоге именно Екатерина пересекла реку. Но ради того, чтобы никому не пришло в голову посчитать это актом агрессии против Испании, король Карл остался на французской земле. Екатерина была рада выступить в роли уступчивой женщины. Это была привилегия королевы, не правящей, но могущественной королевы-матери. Король должен быть привязан к своему королевству, но королева может пересекать границы и становиться посредником. Появление Екатерины на чужой территории задавало тон: это встреча королев, прирожденных миротворцев. Кроме того, Екатерина, мать Елизаветы, была способна убедить свою дочь.

Сойдя на левом берегу реки Бидасоа, Екатерина сделала шаг к дочери. Елизавета – теперь уже ростом выше матери – опустилась в глубокий реверанс, «настолько глубокий, – писал один очевидец, – что казалось, она собирается целовать колени матери». Однако Екатерина не хотела этого допустить. Подняв Елизавету, она трижды ее поцеловала. Затем «обе нежно разрыдались и пролили столько слез, что, когда они вернулись на берег реки, их глаза еще не высохли».

Две женщины поплыли обратно к французскому берегу; испанцы и французы теперь общались на палубе судна. Когда корабль бросил якорь, король Карл тоже поспешил на палубу. При всем волнении ему удалось сдержать себя: он не стал целовать Елизавету, чтобы не оскорбить испанцев. Вместо того он обнял сестру – дважды. Однако 15-летний Карл отличался впечатлительностью. Позже он тоже расчувствовался и не смог сдержать слез[630].

С момента, когда юный герцог Орлеанский встретил Елизавету со своим одетым в красное экскортом и до последних дней переговоров, Екатерина сохранять влияние на испанцев. Французское изящество, французское мастерство, французское изобилие, французский вкус. Испания меркнет в грандиозной тени Франции – таким было послание Екатерины, предназначенное не только испанцам, но и другим странам, чьи послы прибыли на эту встречу: венецианцам, англичанам и папскому престолу. Байонна стала сценой для Екатерины, ее публику составляла вся Европа[631].

Каждое следующее представление – французы называли их magnificence – Екатерина стремилась сделать грандиознее и пышнее. На турнире «разных наций» множество бойцов, представлявших троянцев и амазонок, французов и испанцев, мавров и римлян, греков и албанцев, сражались под ослепительным солнцем. На маскараде в огромном зале бойцы изображали штурм волшебного замка. В поездке на речной остров гостей доставляла флотилия из 30 лодок мимо невиданных чудес. На середине реки шесть тритонов сидели на огромной черепахе и играли на флейтах. Нептун декламировал стихи, сидя на раковине, которую тянули гигантские морские коньки. А в качестве основного блюда – pièce de résistance – зрителям показали громадного кита. За полчаса отважные китобои забросали его гарпунами и одолели грозное животное[632].

Были фонтаны и фейерверки, комедии и трагедии, рыцарские поединки, морские сражения, выступления певцов-castrati и танцы пастушек. Политика вплеталась в представления. 21 июня герцог Альба почтил Карла, посвятив его в рыцари Ордена Золотого Руна. 26 июня, когда переговоры подходили к концу, папский нунций преподнес Елизавете золотую розу, прославляя ее как Isabel de la paz. Подобно розе, Елизавета была воплощением добродетели: королева мира исцелит все раны.

Годы спустя Марго, которой в Байонне было 11 лет, по-прежнему будет вспоминать самые прекрасные мгновения тех славных дней. Более всего ей запомнился роскошный банкет, который устроила королева-мать на острове реки Бидасоа. На лугу, окруженном деревьями, были накрыты столы на 12 человек. Под шелковым навесом сидели ее мать королева Екатерина, ее брат король Карл и ее старшая сестра королева Елизавета. Вокруг столов танцевали пастушки, по воде плавали баржи с музыкантами, которые «все время пели и играли». «Пуатинцы играли на волынках, – вспоминала Марго, – провансальцы на виоле и кимвале; бургундцы и шампанцы на гобое, виоле да гамба и тамбурине; бретонцы танцевали passepied и branle gai, и так продолжалось по всем провинциям». Это было восхваление Франции. Единой Франции, какой она должна быть.

Когда банкет закончился, из-за огромных валунов выскользнули сатиры, нимфы соскочили с вершин камней на траву, радуя гостей. В этот час неожиданно грянул гром и хлынул дождь; все, заливаясь смехом, побежали к лодкам. Но погода не могла испортить воспоминаний Марго[633].

Однако за пределами волшебства и красоты атмосфера была более напряженной. У Екатерины на переговорах было всего две цели. Во-первых, она хотела, чтобы король Филипп поддержал ее политику веротерпимости. Во-вторых, как всегда, она надеялась обговорить больше браков между Валуа и Габсбургами. Карл был не в счет, переговоры о его браке с Елизаветой Тюдор еще продолжались. Екатерина предложила брак принцессы Хуаны с ее сыном Генрихом, герцогом Орлеанским. К тому же она по-прежнему надеялась выдать Марго за дона Карлоса. Филипп, естественно, поручил Елизавете и герцогу Альбе совсем другую программу.

Переговоры окружала полная секретность. Мы можем извлечь некоторую информацию о том, что там происходило, из писем Альбы и испанского посла во Франции Франсиско де Алавы, а также из собственных последующих записок Филиппа, однако многое утеряно. Ясно одно: если Екатерина ожидала, что Елизавета уступит ее желаниям, то она была горько разочарована. Однако и Екатерина не уступила позиций. По сообщениям Альбы, Екатерина практически полностью сосредоточила свое внимание на браках; Елизавета ответила только, что Филипп может рассмотреть эти предложения. Елизавета настаивала на принятии декретов Тридентского собора; Екатерина сказала, что во Франции в них нет необходимости. Королевская поездка по стране успокоила народ, настаивала королева-мать, а теперь, когда король Карл объявил о своем совершеннолетии, порядок будет восстановлен очень скоро.

Альба потерял надежду. К концу июня он совсем отчаялся. Карл просто повторяет слова матери, сообщал Альба Филиппу. «Нам невозможно предположить ничего хорошего… Каждый день [Францию] ведут к разрушению, не применяя средств защиты»[634].

Затем, в самый последний момент, настроение изменилось. Королевы достигли какого-то соглашения. Что произошло, мы все еще не знаем, но так или иначе Екатерина уступила дочери. Непреклонность Елизаветы поразила Екатерину. «Какой испанкой ты стала!» – заявила она по словам Алавы[635]. «Я испанка, как того требует мой долг, – согласилась Елизавета. – Но я по-прежнему ваша дочь, такая же, какой вы отправили меня в Испанию»[636].

Что они решили? Мы не узнаем никогда. При этом разговоре присутствовали только герцог Альба, Екатерина, Елизавета и несколько помощников; никто из них не проговорился. Подозрительные протестанты со временем начнут утверждать, что многочисленные злодеяния католиков впервые замышлялись в Байонне, включая кровавое подавление герцогом Альбой Нидерландской революции 1566 года и жестокое убийство тысяч парижских протестантов во время Варфоломеевской ночи 1572 года. Протестанты по всей Европе гневно осуждали Филиппа, Альбу и Екатерину за эти ужасные события. Елизавету Валуа они щадили.

Однако, как сообщал сам Филипп, Елизавета активно участвовала в байоннских переговорах. В августе того года Филипп в послании испанскому кардиналу Франсиско Пачеко, находившемуся тогда в Риме, описал события на испано-французской границе. Он утверждал, что Елизавета разъяснила королеве-матери, что веротерпимость лишь подталкивает французских протестантов взяться за оружие, что мирные договоры ведут только к бунту. Именно Елизавета, а не герцог Альба, сказала Екатерине, что король Филипп настаивает на «урегулировании религиозных проблем во французском королевстве» и что Карл должен «пользоваться абсолютным повиновением». Это Елизавета, писал Филипп, энергично настаивала на принятии ее матерью Тридентских декретов; Елизавета «опровергла» идею нового французского Совета по делам религий «настолько искусно», что Екатерина согласилась должным образом рассмотреть папские декреты. Когда королева-мать уже не видела другого выхода, именно Елизавете, а не герцогу Альбе, Екатерина пообещала «принять средства защиты как можно быстрее и не откладывать больше дело, когда завершит» королевскую поездку по стране.

К тому же, когда Екатерина уступила, именно Елизавета отправила Альбу скорее доложить хорошие новости королю. Супруга Филиппа сумела выдержать жесткую линию.

Привязанность и любовь вместе с упорством, стойкостью и настойчивыми просьбами – разве не это составляло собственное оружие Екатерины? Елизавета была первой и важнейшей ученицей своей матери. Она поверила, что ее мать применит «средства» для искоренения французского протестантства, сделал вывод Филипп. «Королева, моя супруга, счастлива, что принято такое решение. Нет сомнений, что в нужный день дело будет сделано», – написал он. Филипп взял с кардинала Пачеко клятву соблюдать секретность; даже папа римский, писал он, должен хранить молчание, чтобы французы не отступили ради сохранения лица[637]. Подразумевали ли оговоренные «средства защиты» конкретную акцию против французских протестантов или просто неопределенную коррекцию государственного курса, осталось тайной.

В последние праздничные дни в Байонне королевам удалось отложить разногласия. Ничто не могло поколебать их любовь друг к другу. Прощание в июле стало мучительным. «Слезы лились рекой», – написал Алава. Карл так расстроился, что коннетаблю Монморанси пришлось напомнить ему, что «король никогда не должен показывать слезы»[638]. Юноша все равно расплакался.

Католическая королева покинула Байонну в понедельник 1 июля. Ее кортеж отправился ночью, чтобы избежать полуденной жары. Вся поездка заняла почти шесть недель[639]. Тем не менее, Елизавета пребывала в превосходном настроении, заверял Екатерину французский посол. Весь путь обратно свита Елизаветы вспоминала чудеса, которые они видели, еду, которую пробовали, людей, с которыми познакомились. Елизавета по-прежнему сияла, когда, наконец, вернулась в Мадрид в субботу 27 августа к королю Филиппу, а тот, по всей видимости, никогда прежде не был настолько рад видеть ее[640].

До собственного отъезда из Байонны Екатерина написала Филиппу. «Монсеньор мой сын, – выводила королева-мать, – не могу найти слов, чтобы выразить свою благодарность за уважение и благо, которые вы сделали для меня, доставив радость увидеть королеву мою дочь. Я нашла ее в таком прекрасном состоянии, что мы с королем моим сыном, вместе со всем нашим королевством, очень признательны вам за хорошее к ней отношение. Это еще больше заверит вас в подлинной дружбе, которую [король Карл] ваш брат чувствует к Вашему Величеству. Дружбу только усилит эта встреча, о которой королева ваша супруга расскажет Вашему Величеству более подробно». Подписалась королева-мать как всегда: «Ваша добрая мать и сестра Екатерина»[641].

На самом деле переговоры в Байонне разочаровали Екатерину. Хотя она повидалась с Елизаветой, что само по себе было драгоценным подарком, ни один из предложенных ею браков Валуа с Габсбургами состояться не мог. Кроме того, Филипп отказался поддержать ее законы о веротерпимости. Но самым большим разочарованием для нее стало то, что Елизавета стояла на стороне своего супруга. Она, несомненно, стала настоящей испанкой.

Екатерина никогда не сдавалась легко. Она перенесла свое внимание на Англию. В августе, после отъезда из Байонны, она отправила курьера к Елизавете Тюдор, отвергшей предложение о браке с королем Карлом[642]. Стремясь склонить Елизавету изменить решение, Екатерина послала ей подарочный экземпляр недавно опубликованных Elegies, Mascarades, et Bergerie Пьера Ронсара. В книге была и та самая поэма, которую декламировали королевские дети во время прощального приема Екатерины перед отправлением в королевскую поездку больше двух лет назад. Сам Ронсар подписал экземпляр своей музе Марии Стюарт. Однако Екатерина приказала официально преподнести книгу «Ее Величеству королеве Англии»[643].

«Мадам, – начиналось посвящение, – после собственного спокойствия самая большое счастье для Франции сейчас – это Мир, торжественно подписанный с Вашим Величеством. Его сила в том, что вы… уничтожили обиду и кровные распри, которые веками вскармливались и усиливались к ущербу наших процветающих королевств, столь близких друг к другу»[644]. Екатерина снова пробовала свои силы в создании иллюзий и спектаклей – как будто несколькими напечатанными словами она могла стереть из памяти вековую вражду.

Екатерина также рассматривала эту книгу как примирительный подарок: подобно ее единоверцам протестантам, Елизавета Тюдор подозревала, не замышлялись ли в Байонне какие-то нехорошие планы. Однако к концу встречи новости из Шотландии отвлекли английскую королеву от событий на испано-французской границе: она узнала, что ее кузина Мария Стюарт вышла замуж за Генриха Стюарта, лорда Дарнли – удваивая тем самым претензии на английский престол.