Вскоре после смерти герцога де Гиза Екатерина отправила своего представителя Филибера дю Крока выразить официальные соболезнования Марии, королеве Шотландии. В ответном письме с благодарностью королеве-матери Мария попросила ее заботиться о детях герцога, а главное привлечь к суду «изменников, которые совершили столь низкое предательство вашего самого верного слуги». Убить в спину такого достойного человека! Ее самолюбие, взращенное де Гизами, было задето сверх меры. «Вера в вас, – писала она, – немного облегчает мои страдания»[577]. Она знала, что королева-мать не любила Гизов. Теперь же Мария надеялась, что Екатерина поступит правильно.

Известие о смерти герцога практически раздавило Марию. Она уже претерпела сложный год. Предыдущим летом Елизавета Тюдор отложила долгожданную личную встречу королев. Мария стремилась встретиться, надеясь, что Елизавета не устоит перед ее обаянием; и тогда, конечно, назначит Марию престолонаследницей. Она прокладывала себе путь на юг, посылая драгоценности и поэмы, просила портрет Елизаветы и отправляла трепетные маленькие записочки, которые больше напоминали любовные, а не дипломатические письма. Ухаживания сработали. В июле 1562 года английская королева смягчилась и официально пригласила Марию в конце лета встретиться, может, в Ноттингеме или в Йорке. Вместе с приглашением королева Елизавета наконец-то выслала долгожданный портрет.

Она похожа на себя? Спрашивала Мария Рэндольфа, любуясь картиной.

Очень похожа, отвечал он, хотя в жизни королева Елизавета была еще красивее. «Полагаю, – сказал он Марии, – скоро вы сможете сами судить об этом».

«Я об этом больше всего мечтала, с тех пор как появилась надежда, – ответила Мария. – Я уважаю ее всем сердцем и люблю как свою дорогую и кровную сестру»[578].

Всего через два дня Мария получила известие, что Елизавета отозвала приглашение, отложив дело минимум на год. Обострение противостояния во Франции сделало встречу невозможной: королева Елизавета не может встречаться с шотландской королевой, когда де Гизы и французские католики так зверски убивают ее единоверцев. Разумеется, пообещала она, они по-прежнему остаются друзьями[579].

Мария рыдала целый день. Отмененная встреча была ее первой личной потерей во французской гражданской войне, убийство герцога де Гиза стало второй[580].

К этому времени смерть стала постоянной горькой гостьей, но убийство герцога особенно тяжело ранило Марию. Она нуждалась в его советах так же, как в советах кардинала, а ее ответные письма переполняли клятвы в любви и преданности. В начале года она взволновалась по поводу понижения статуса Гизов при французском королевском дворе и поспешно написала кардиналу. «Она сделала нам много искренних предложений помочь, – говорил кардинал Екатерине. – Вы знаете ее сердце и взаимопонимание… кроме нашей общей крови и услуг, которые мы ей оказывали, она не может забыть, как преданно мы служили королю ее супругу и покойному королю ее свекру»[581]. Мария сильно горевала о герцоге. Тяжелее для нее окажется только смерть ее бабушки Антуанетты и ее дяди, кардинала Лотарингского.

Через несколько лет страхи Марии почти оправдались. В 1565 году она узнала, что кардинал едва избежал пули убийцы. «Простите меня, если я кажусь слишком несдержанной, – поспешно написала она Екатерине, снова требуя наказания для злоумышленников, – но я уже потеряла одного дядю, а теперь едва не потеряла второго»[582]. Мария знала, что это было бы для нее слишком тяжело.

Именно в эти мучительные месяцы 1562–1563 годов Мария начала обдумывать новое замужество. Одним из побудительных мотивов, по всей видимости, стало решение Елизаветы отложить встречу королев. Дружба и ухаживания не давали результата: теперь Мария хотела супруга – кого-то, кто имел бы армии, корабли, богатства, кого-то, олицетворяющего угрозу, чтобы сподвигнуть королеву Елизавету признать ее место в линии наследования. Вместе с этой навязчивой идеей росла и потребность найти способ воплотить ее в жизнь. По словам Уильяма Мейтленда (который доверился испанскому послу Де Квадра в Лондоне, а тот сообщил Филиппу II посредством обычной цепочки дипломатических связей), королева Шотландии решила выйти замуж, «что позволит ей отстоять свои права» в Англии «силой, если этого невозможно добиться мирным путем». Она главным образом думала, что Франция может предоставить ей «средство защиты»[583].

Возможно, для Марии новую остроту вопросу о замужестве придала гибель герцога де Гиза. Герцог-воин яростно отстаивал ее права в Англии, к тому же, что еще важнее, он был для нее почти отцом. С его смертью Мария потеряла опору. Возможно, супруг сможет заполнить образовавшуюся пустоту? Ей было 20 лет. Франциск умер два года назад. Она являлась правящей королевой страны, которая остро нуждалась в наследнике престола. У нее имелись все основания снова выйти замуж.

Однако, к удивлению Марии, жених, о котором она мечтала, не появлялся. Она практически безосновательно надеялась, что предложение от Карла IX еще может поступить, несмотря на громкие заявления Екатерины Медичи, что ее сыну подойдет только габсбургская принцесса. Возвращение во Францию в качестве королевы-консорта вернуло бы ее именно туда, откуда она уехала. Несколько лет она лелеяла мечту, что Екатерина изменит свое мнение, что сам Карл будет настаивать на их браке. Тем временем кардинал предложил другие варианты. Мария встретила их спокойно, но без энтузиазма.

Разумеется, недостатка в возможных женихах не было. Конечно, все они были достойными людьми, как подтвердила Мария своему родственнику[584]. Сложность представляла она сама. Ни один из претендентов не был достаточно хорош. Когда монсеньор де Мовиссьер нанес ей визит в 1564 году, оказалось, что она может по памяти перечислить всех кандидатов на ее руку и их недостатки. Герцоги Немурский и Феррарский, габсбургский эрцгерцог Карл Австрийский. Ненадолго в списке кандидатов появился Эрик Шведский, однако, к смущению Марии, он все же не заинтересовался предложением и вежливо вышел из игры. Со временем в список войдут молодой король Наварры и молодой герцог де Гиз, кузен Марии. Даже принц Конде сделал предложение, рассчитывая, что его реформистские взгляды удовлетворят протестантских подданных Марии. Ей никто не подходил.

Она укрепила свою решимость и отвергала всех, кто недооценивал ее цели. «Я надеюсь, вы согласитесь, что я должна следовать совету монсеньора кардинала в делах [о браке], – писала она Екатерине почти холодно, когда королева-мать отважилась высказать собственное непрошеное мнение. – Благодарю вас со всей покорностью за заботу, которую вы выказываете своей самой послушной дочери»[585].

Однако Мария не последовала совету своего дяди. Кардинал ставил на первое место в списке Карла Австрийского. Марию передергивало от этой мысли: несчастный эрцгерцог был младшим из трех братьев и бедным, без возможностей «продвигать ее интересы в Шотландии и в Англии, на которую я имею некоторые права». Шотландские католики Гамильтоны предлагали графа Аррана, но молодой человек в 1562 году перенес психическое расстройство и теперь жил взаперти в своей спальне. Другие кандидаты просто уступали ей в статусе – правили незначительными герцогствами и королевствами. Даже герцог Орлеанский, младший брат короля Карла IX и любимый сын Екатерины, чью кандидатуру представлял француз Мовиссьер, оказался неудовлетворительным. Мовиссьер пытался подсластить сделку: если она выйдет за Орлеанского, ловко подчеркнул он, Мария сможет вернуться во Францию. Толковый посланник коснулся одного из самых заветных желаний Марии. Однако для молодой королевы Шотландии даже возвращение домой не стоило снижения ранга. Она по-прежнему мечтала о короле[586].

Лишь один юноша помимо Карла IX мог привлечь внимание Марии Стюарт. В 1563 году она снова обратила взор на дона Карлоса, принца Астурийского, и опять попросила кардинала провести переговоры от ее имени[587].

Неизвестно, что Мария знала о физических недостатках дона Карлоса, хотя маловероятно, что у нее сохранялись какие-то иллюзии. Шотландия не поддерживала дипломатических отношений с Испанией, и при дворе Марии не было испанского посла. Однако испанские новости доходили до Марии через Фландрию и Францию и через слухи, которые доставляли из Лондона ее посланники. Кроме того, новости из Испании нередко достигали ушей Томаса Рэндольфа прямо от испанского посла при дворе королевы Елизаветы. Невозможно, чтобы Мария не слышала о психических особенностях дона Карлоса, состояние которого ухудшилось после трагического падения в Алькале около двух лет назад. И хотя она отвергла предложение графа Аррана под предлогом его душевного расстройства, ничто из того, что она знала о доне Карлосе, не отпугивало Марию Стюарт.

Проблемы дона Карлоса не имели значения. Мария смотрела не на самого юношу, а на его отца. Возможно, при склонности Марии фантазировать Филипп II в ее мыслях приобрел отцовские черты всех сильных мужчин в ее жизни: Генриха II, герцога де Гиза, кардинала Лотарингского. Корона Филиппа, а не статус дона Карлоса, соперничала с короной Франции. Именно Филипп владел армиями, богатствами и волей, позволяющими отстоять для нее право на английский престол. Филипп обладал монаршей властью, чтобы подавить все намеки на мятеж ее протестантских подданных. Выйдя замуж за дона Карлоса, она сможет жить рядом с принцем, а Филипп поможет править Шотландией издалека. При одобрении Филиппа и с его благословения она сможет вернуться к той жизни, которую она когда-то вела во Франции, только на этот раз на Пиренейском полуострове под солнцем Испании.

Похоже, Марии не приходило в голову, что, если дон Карлос умрет (а это случится в ближайшие четыре года), она опять окажется в прежнем положении – нежеланной королевы Шотландии в поисках супруга, который поможет править ее королевством. Возможно, она думала, что на этот раз у нее все-таки родится ребенок, который свяжет ее с Испанией. Ее примут как испанскую вдову, а Шотландия навсегда останется испанским протекторатом.

Она старалась писать Филиппу всякий раз, когда подворачивался подходящий случай, иногда просто вежливые записки, иной раз прочувствованные письма. Она старалась угодить ему, даже когда он пытался угодить ей.

После смерти ее матери: «Монсеньор, мой добрый брат, не могу описать, какое утешение доставляет мне чтение [ваших соболезнований] о смерти покойной королевы моей матери. Не знаю, как отблагодарить вас. Я чувствую себя в долгу перед вами, и очень хочу получить когда-нибудь возможность сделать вам что-то приятное в ответ». Когда умер Франциск II, перо Марии изливало на страницу потоки слез. «Ваши письма утешали самую страдающую женщину на земле, – писала она Филиппу. – Умоляю вас в моем горе оставаться моим братом и милостиво ко мне относиться»[588].

Несмотря на отказ Филиппа два года назад, в 1563 году Мария все еще не отказалась от идеи выйти замуж за его сына.

В этот раз Филипп снова настаивал на самой строгой секретности до того, как брак будет «согласован». Обеспечивать переписку он поручил своим агентам во Фландрии – кардиналу Гранвеллю и дальней родственнице Марии герцогине Арсхот. Мария отсылала послания зашифрованными, доверяя бумаге как можно меньше, и инструктировала своего французского секретаря месье Роле соблюдать предельную осторожность. Само собой разумеется, секрет скоро перестал быть секретом.

Елизавета Тюдор ответила на это, обрушив поток оскорблений на дона Карлоса. Никаких габсбургских принцев для Марии, заявила королева Елизавета. И никаких французских принцев тоже. Королеве Шотландии следует выходить замуж за здорового англичанина, если она надеется унаследовать английский трон. Тем не менее, королева Елизавета не назвала Марии никаких пэров своего королевства, предложив лишь кандидатуру своего лучшего друга и фаворита лорда Роберта Дадли, королевского шталмейстера. По общему мнению, прежде он был любовником королевы. В 1563 году Мария отмахнулась от такого абсурдного предложения, уверенная, что Елизавета просто шутит[589].

Во Франции Екатерина сохраняла относительное спокойствие. Ее стратегия на разрушение испанских планов Марии оставалась прежней. Екатерина полагала, что кардинал Лотарингский был себе на уме, стремясь «так или иначе вернуться к управлению королевством [Францией]», поэтому она предписала Елизавете Валуа использовать «все возможные средства, чтобы не позволить этому случиться». Екатерина слышала рассуждения о Гизах и обычных для них грандиозных планах: английскую королеву объявят еретичкой и узурпаторшей! Дон Карлос и Мария будут править всеми Британскими островами! Королева-мать отвергала подобные толки. «Английская королева не обращает на это никакого внимания, поскольку в их распоряжении только слова» и, разумеется, никаких армий. Екатерина, как настоящий знаток человеческой природы, не могла не восхищаться остротой ума королевы Елизаветы[590].

Филипп затягивал и затягивал переговоры. Мария настаивала, посылая нервозные письма кардиналу Гоанвеллю и герцогине Арсхот. Она не могла понять, почему Филипп откладывает дело. Умоляя герцогиню поторопить решение вопроса, доведенная до отчаяния, Мария обещала ей вечную преданность и почитание, «как если б вы были моей родной матерью»[591]. Ее усилия результата не принесли: после почти двух лет тайных переговоров Филипп внезапно прекратил их в октябре 1564 года. Мария не выйдет замуж за дона Карлоса ни сейчас, ни впоследствии. Проволочки задержали письмо герцогини Арсхот с плохими новостями. Мария получила его только в конце декабря.

Если Мария надеялась, что Филипп II, подобно Генриху II, будет видеть в ней прекрасный шотландский приз, то она ошибалась. Филипп имел сомнения по поводу собственного сына, но, не зная Марию, он также сомневался и в ней. В провозглашаемой Марией приверженности католичеству Филипп усматривал лицемерие. Говорила Мария красиво. «Я хочу жить как самая покорная дочь [Церкви], отдавая все, что в моей власти, на дело католичества, если понадобится, то даже собственную жизнь», – писала она римскому папе Пию IV в 1563 году. Она заставит своих подданных «признать во всех достоинствах Святую Римско-католическую церковь» и отправит своего дядю кардинала Лотарингского целовать ноги папы. Тем не менее, она не позаботилась отправить представителей на Тридентский собор, а вместо того попросила кардинала Лотарингского действовать от ее имени, сославшись на неубедительные оправдания[592].

И это не все. Она позволяла преступному еретику Джону Ноксу запугивать и бранить ее, а отвечала (как говорили Филиппу) только слезами. Кроме того, в ее королевстве не было никаких признаков, никаких попыток запретить простестантство. Напротив, Пресвитерианская церковь Шотландии оставалась государственной церковью страны. Мария казалась растерянной. Она думала только о своих правах на английский трон, тогда как должна была сосредоточиться на удержании Шотландии. Несмотря на декларируемую Марией верность католической вере, Филипп не видел истинного религиозного рвения. Он затягивал переговоры о браке достаточно долго, чтобы гарантировать, что королева Шотландии не выйдет замуж за французского принца, и возможно, это и было его настоящей целью[593].

«Я рада, что решение принято», – писала Мария герцогине Арсхот, скрывая огорчение. Она по-прежнему нуждалась в супруге: «Мои дела и мои подданные настаивают, чтобы я вышла замуж»[594].

На всем протяжении переговоров об испанском браке Марию мучили приступы тревоги. В конце 1563 года она заболела. Боли в правом боку делали ее плаксивой и мрачной. Она думала, что простудилась. Врачи поставили диагноз «меланхолия», относя болезнь на счет гуморов, наполняющих тело, а не на душевное состояние. Медицина, однако, не помогала. Рэндольф получил аудиенцию у постели, в которой Мария сидела, опираясь на подушки. Она чувствовала себя скованной капризностью своих подданных, которые отвергали всех иностранных принцев, и сдержанностью иностранных держав, которые не проявляли желания вести ее к алтарю. «Некоторые считают, что причина болезни королевы в ее полном отчаянии от того, что нет брака, который бы ее устроил, – доложил Рэндольф Сесилу, – ни за границей не торопятся с предложениями, ни ее подданные дома не стремятся занять подобное место».

Иногда, желая найти опору для своих следующих шагов, она громко вопрошала, является ли брак лучшим выбором. «Иной раз [королева Мария] нравится идея замужества, – сообщал Рэндольф. – Однако чаще ей кажется, что жизнь вдовы лучше»[595]. Тем не менее, одинокая жизнь никогда не прельщала Марию всерьез. Гораздо свободнее чувствуя себя в роли консорта, она жаждала получить супруга.

Больше всего Мария хотела, чтобы кто-нибудь другой сказал ей, что делать. В январе 1564 года, пока переговоры о браке с доном Карлосом бесконечно затягивались, Мария отправила своего секретаря Роле в Жуанвилль с шифрованными письмами кардиналу и бабушке. «Я поручила Роле описать вам детали всех моих дел, – написала она Антуанетте. – Пожалуйста, выслушайте его и дайте знать, что вы хотите, чтобы я сделала. Я всегда буду следовать вашим пожеланиям, больше всего остального на свете, потому что кроме вас у меня нет никого, кому я могу служить и повиноваться, моя дорогая матушка. Вы заняли место всех моих родственников, отца и матери, и я умоляю вас не оставлять меня без вашей заботы»[596].

Наиболее вероятно, что Антуанетта разделяла мнение кардинала: Марии следует выйти за габсбургского эрцгерцога Карла. Однако несмотря на всю дочернюю привязанность, Мария не могла себя заставить сделать это.

Отчаяние, которое она испытывала осенью 1564 года, за год перешло в непоколебимую решимость снова выйти замуж. Именно тогда, зимой 1565 года, в поле ее зрения появился Генрих Стюарт, лорд Дарнли, ее кузен. Восемнадцатилетний Дарнли был, бесспорно, хорош собой: русые волосы, голубые глаза, бело-розовая кожа. Это был атлетически сложенный, статный молодой человек с такими длинными ногами, что он был выше самой Марии – редкий случай, поскольку Мария была ростом почти шесть футов. Дарнли, правда, не был королем, как она желала, но Мария убедила себя в том, что он может им стать. В конце концов, в его жилах текла кровь английских и шотландских королей!

Как и сама Мария, лорд Дарнли приходился внуком Маргарите Тюдор, старшей сестре Генриха VIII Английского. Хотя он принадлежал к шотландским Тюдорам, которых Генрих VIII исключил из наследников английского престола, Дарнли родился в Англии, как и его мать, что укрепляло его претензии на английский трон. И кроме того, Дарнли был католиком. Его мать Маргарита Дуглас, графиня Леннокс, прославилась религиозным фанатизмом. Видя в Дарнли возвращение католичества в Англию, обесчещенную королевой-еретичкой, английские католики поддерживали его права на трон почти так же, как они права Марии Стюарт[597].

Итак, Мария представляла себе Дарнли как будущего короля, который проложит ей путь к трону Англии. Иностранные послы в основном считали, что королева влюбилась весной 1565 года. Возможно, и так. Ей нравились его черты и высокий рост, его европейские манеры и прекрасный французский, отточенный учителями и общением с французскими кузенами в Обиньи еще в 1562 году. Он мастерски играл в карты и был заядлым игроком; любил музыку, говорил на латыни, гордился красивым почерком, хорошо танцевал. Наверное, он напоминал ей французских аристократов, среди которых она росла. Дарнли мог быть милым, когда хотел – а во время ухаживаний за шотландской королевой Дарнли хотел быть чрезвычайно милым. Вскоре он заведет приятную привычку называть ее «Ma Marie»[598]. В апреле иностранные депеши начали сообщать о влюбленной шотландской королеве. Однако не только любовь возбуждала Марию Стюарт. Весной и осенью она кипела от обиды, которую лелеяла годами[599].

В марте 1565 года из Англии пришло известие, что Елизавета Тюдор отложит рассмотрение законности права Марии на английский трон до того момента, как «она сама вступит в брак или объявит о намерении никогда не выходить замуж. То или другое решение она намеревается принять в ближайшее время». Ждать, пока королева Елизавета решит вопрос о своем замужестве! Это казалось настоящим издевательством. Королеву Шотландии трясло от унижения[600]. Еще более обидные новости пришли в апреле. Мария узнала о новом брачном предложении, но не ей: Екатерина Медичи предложила своего сына, короля Карла IX, в супруги Елизавете Тюдор – и, несмотря на протесты предыдущего месяца, теперь английская королева, похоже, обдумывала это предложение[601].

Одно дело – быть отвергнутой королем Филиппом или королевой Елизаветой. Мария никогда не встречалась с английской королевой, чувство Марии к ней было абстрактным. Единственным вещественным знаком живой женщины для нее являлась подпись Елизаветы на листе бумаги. Тогда как Екатерина была членом семьи Марии, свекровью, которая учила маленькую Марию вышивать, которая ухаживала за Марией, когда та болела, матерью ее любимых друзей и «сестер», близкой подругой дорогой и любимой тетки Марии – Анны д’Эсте. Когда-то Мария восторгалась Екатериной, даже любила ее. Тем не менее, теперь Екатерина – простолюдинка Медичи – предлагала своего сына, короля, узурпировавшей трон королеве-еретичке, которая поддерживала протестантских подданных Марии и отказывалась признать Марию наследницей английского трона, принадлежавшего ей по праву.

Самой Марии Екатерина предложила только руку герцога Орлеанского, ее второго сына. Королева-мать раскрыла свою неофициальную иерархию.

Мария призналась леди Леннокс, матери лорда Дарнли, что «королева-мать Франции сильно настроена против нее»[602]. Той весной Мария переживала бурю эмоций: ее страсть разжигала гнев, а гнев разжигал страсть. Нет сомнений, что Мария влюбилась в привлекательного Дарнли, но сильнее любви ее заставляла действовать злость на Екатерину Медичи и Елизавету Тюдор.

Впоследствии в письме без даты Мария объяснит, выгораживая себя, почему вышла замуж за Дарнли – молодого человека, оказавшегося слабовольным и расточительным, склонным к насилию, за юношу с неглубокими католическими убеждениями, которого презирали шотландские лорды. Более чем неудачный выбор! Мария подчеркнула, что всегда хотела стать супругой дона Карлоса, но ее «взаимоотношения во Франции» расстроили планы Марии «против ее воли». Она продолжала винить всех, кроме себя.

Среди других причин – бесконечных требований подданных, чтобы она выходила замуж, нехватки средств и военной поддержки для подавления протестантских вельмож, полного отсутствия людей, на которых она могла положиться – Мария также назовет леди Леннокс. «Графиня Леннокс… уговаривала меня вступить в брак с ее сыном, поскольку он английских и шотландских кровей, ближайший после меня наследник английского трона, принадлежит к Стюартам, что позволит навсегда сохранить фамилию, которая так мила шотландцам, одной со мной веры, и всегда будет уважать меня за пожалованную ему честь»[603]. Доводы леди Леннокс казались логичными. Дарнли удовлетворял всем требованиям Марии. Возможно, самым главным было то, что, наконец, кто-то говорил ей, что делать.

В первой половине 1565 года Мария получала поток посланий от графини Леннокс с побуждениями выходить за Дарнли. Этот замысел графиня вынашивала годами. Весной 1565 года Мария была особенно уязвима: раны, нанесенные королем Филиппом, королевой Елизаветой и королевой Екатериной, еще кровоточили, список возможных женихов сокращался, число советников, которым Мария могла довериться, сократилось практически до нуля. Мария потеряла доверие даже к кардиналу Лотарингскому, который по-прежнему настаивал на кандидатуре эрцгерцога Карла. Не слушая совета дяди, она искала других, кто будет говорить ей то, что она хотела слышать.

Соответственно, когда зимой 1565 года леди Леннокс прислала из Лондона курьеров, нагруженных свертками, портретами и секретными посланиями, Мария охотно приняла их. В феврале 1565 года юноша сам прибыл в Файф, пробравшись по заснеженным дорогам самой холодной зимой на памяти современников. Мария приготовилась встретить привлекательного молодого человека. Однако Дарнли, которого она увидела, был неотразим: прекрасный юноша, достойный прекрасной королевы.

Вскоре она узнает, что леди Леннокс открыла еще один тайный канал связи с королем Филиппом II через испанского посла в Англии Диего Гузмана де Сильва. Зимой 1565 года Сильва подтвердил Филиппу, что «эта [леди Леннокс] и ее сын католики и признаются в преданности Вашему Величеству». В последующие несколько месяцев графиня оказывала постоянное неуклонное давление на испанского короля.

Мы не знаем, каким образом леди Леннокс и Мария поддерживали переписку. Скорее всего, она полагались на курьеров. Все письменные свидетельства уничтожались, и не без причины: леди Леннокс вела свою коварную партию прямо под носом английской королевы. Елизавету Тюдор не устраивал брак, который объединит права Дарнли и Марии на английский престол, это составляло бы двойную угрозу. Поскольку их послания до нас не дошли, мы знаем о переписке графини с шотландской королевой по косвенным упоминаниям в сохранившихся письмах третьей стороны. Все, что Мария говорила леди Леннокс, становилось известно испанскому послу в Лондоне. Рано или поздно ответы Филиппа II всегда достигали ушей Марии Стюарт.

В июне известие о помолвке Марии с Дарнли коснулось испанского берега. В Лондоне леди Леннокс снова встретилась с Гузманом де Сильва, который получил письмо от короля Филиппа: «Можете сообщить леди Маргарите Леннокс, что я испытываю симпатию и расположенность к ее сыну, приветствую успешное завершение проекта [бракосочетания], чтобы она порадовалась и могла знать, что они могут рассчитывать на меня в вопросах касательно этого дела, соответственно могут ободрить и поддержать католиков и их партию в Англии… Разъясните леди [Леннокс], что я пониманию это… Я помогу и буду рад не только видеть ее сына королем Шотландии, но и королем Англии, если свадьба состоится»[604].

В следующем месяце, 29 июля, Мария и Дарнли обвенчались в Холирудском дворце. Она вошла в домашнюю церковь перед самым рассветом; к алтарю ее вел отец Дарнли, граф Леннокс. Два священника совершили церемонию, следуя католическому обряду до последней буквы. На своем первом бракосочетании Мария надела белое, нарушив обычай. На этот раз она была в черном, следуя католической традиции. Довольная обретенной поддержкой Филиппа, она надела платье добродетельной католической вдовы, готовясь забыть о трауре.

Как и ее свекровь Екатерина Медичи, Мария обладала актерскими способностями; но в отличие от Екатерины она иногда фантазировала. Маленькой девочкой во Франции она охотно надевала шотландские наряды на торжества и банкеты, наслаждаясь вниманием французских придворных, которых забавляли ее «заморские» костюмы. Вскоре после приезда в Шотландию она по-прежнему вела себя как ребенок, надевая иногда мужские брюки и гуляя по улицам Эдинбурга со своими четырьмя Мариями. Воображение могло заводить ее в разные места. Той же зимой, когда она устроила себе короткий отдых неподалеку от Сент-Андруса, Рэндольф нашел ее в доме купца. Она сидела с несколькими друзьями у горящего огня. Ни одна королева не жила здесь, шутила она с Рэндольфом. Нет, она лишь ненадолго вообразила себя «женой простого горожанина» с «маленькой компанией» друзей, сняв с себя королевские наряды, а с ними и груз проблем – по крайней мере, на время[605].

Она будет играть и на Пасху 1565 года, когда начнет расцветать ее любовь к Дарнли. В весенний день фрейлины Марии нарядили ее в платье «бюргерши» – простой горожанки. Веселясь, она прогуливалась по городу с подругами «туда-сюда, и у каждого встречного брали в дар немного денег для пари». Вечером она отмечала самый священный католический праздник, ужиная в доме торговца, а горожане толпились вокруг стола, чтобы посмотреть на нее. Перед ними была одетая как простая женщина их смеющаяся королева, самая высокая и красивая женщина, какой большинство из них никогда не видели[606].

Ее несерьезность в тот праздник изобличала каменное сердце. В ту же Пасху, к смятению ее протестантских лордов, Мария настояла, чтобы на мессе звучал только традиционный орган, и запретила все «шотландские инструменты», в особенности фифы и барабаны[607]. Протестантские лорды не знали, что 24 июля, всего за пять дней до бракосочетания с Дарнли, Мария в письме к Филиппу II представила себя самой набожной из всех католических королев. Страница перевернулась: с новым браком Мария обрела новую приверженность католической вере. Приверженность, которая, как она надеялась, вызовет восхищение Филиппа. Она не смогла получить дона Карлоса, но все равно жаждала одобрения Католического короля.

«Монсеньор, мой дорогой брат, поскольку мне хорошо известны добродетели, которыми Господь наградил Ваше Величество, я вижу, что Он вверил вам не только судьбу многочисленных подданных, которым вы король, но и поручил вам, больше всех остальных на земле, стать защитником святой католической веры. Так как я тоже одна из тех королев, кому Господь даровал королевство, то всегда противостою всеми своими силами тем, кто исповедует веру, отличную от моей. Чтобы иметь больше средств для противостояния, я решила, по совету моих подданных, выйти замуж за сына графа Леннокса. Меня заверили, что ваш посол [в Лондоне], который был вынужден вмешиваться в дело, хотя бы для того, чтобы помешать развитию ереси, поделился с Вашим Величеством всеми причинами, которые сподвигли меня на это решение.

[Мои подданные] пытались заставить меня воздержаться от мессы. Я отказалась пойти на это и, решив противостоять им или умереть, я предупредила вашего посла обо всем, что здесь случилось. Уверена, что Ваше Величество предоставит мне помощь и содействие, учитывая мою огромную нужду в этом, чтобы поддержать католическую веру, как вы уже делали, отправив так много войск против турок».

Марии, которая делала уступки протестантам и не смогла послать делегатов на Тридентский собор, больше не было, или по крайней мере так казалось. Появился монарх, готовый начать религиозную войну. Королева, стремящаяся предпринять собственный крестовый поход не оружием, а супружеством. Было ли это очередной актерской игрой? Верила ли Мария, что она стала именно такой – королевой, которой она хотела стать? Или королевой, которую, как она знала, хотел видеть Филипп? Поскольку она никогда не отрекалась от веры своего детства, Мария легко набросала чернилами на бумаге портрет набожности. У Марии не было Елизаветы Валуа, чтобы сказать ей, что «мы в Испании» больше ценим дела, чем слова.

Тем не менее, Мария имела серьезные основания просить помощи Филиппа. Ее лорды по разным причинам не одобряли этот брак. Протестанты беспокоились, что Дарнли предвещает возвращение в Шотландию католичества (это опасение явно подтверждало письмо Марии Филиппу). Всех лордов беспокоила власть, которой Мария наделяла Дарнли: она осыпала его титулами и имениями, включая графство Росс и герцогство Олбани – последнее обычно сохранялось в королевской семье. Последующие дни усилят их опасения: накануне бракосочетания Мария пожалует Дарнли титул «король».

Лорд Джеймс уже покинул королевский двор, чтобы обозначить свое неприятие этого брака; он начал собирать союзников и солдат. Отказавшись от переговоров, Мария откупалась от собственных сторонников. Тех протестантских вельмож, которые колебались, поддерживать шотландскую церковь или свою королеву, она заверяла, что не будет никаких попыток «ограничивать или препятствовать нашим подданным свободно исповедовать свою религию». Мария не была уверена, что сможет выполнить это обещание. Разумеется, она ничего не сообщала о таких обещаниях Филиппу[608].

Гражданская война казалась неизбежной; Мария искала испанской помощи, однако, как всегда, ее взгляд уже перескакивал вперед, к тому, чего она желала больше всего. Во второй половине своего письма Филиппу Мария попросила испанского короля о покровительстве. Она не осознавала, насколько явно раскрыла свои устремления:

«Я уверена, что нет более опасной войны для Христианского мира и более пагубной для полного повиновения принцам, чем эта война с «новыми евангелистами» (и дай Бог, чтобы Ваше Величество никогда не почувствовало их влияния в вашем королевстве!). Соответственно, в свете этих [религиозных] причин, а также потому, что я искренне желаю (и буду желать до конца своей жизни) быть союзником Вашего Величества во всех делах, прошу Ваше Величество обдумать рекомендацию вашему послу поддержать в Англии мои и сына графа Леннокса права на английский престол, и распорядиться, чтобы он сказал королеве Англии, что Ваше Величество никогда не допустит ущерба [нашим правам]. Я надеюсь, что в один прекрасный день мы сможем отплатить за ваше покровительство. Пока же, я вверяю себя вашей милости, моля Господа, монсеньор мой брат, даровать Вашему Величеству долгую жизнь и всяческое процветание, какого вы желаете. Из Эдинбурга, 24 июля 1565 года. Ваша сестра, Marie, R»[609].