Впервые с пятилетнего возраста Мария, королева Шотландии, оказалась новичком в чужом и неудобном для нее центре внимания. Она носила корону правящей королевы почти всю свою жизнь, однако ее возможности и способности как правителя еще не подвергались испытанию. В детстве она передала необходимость думать и управлять своей матери, а сама просто ставила подпись на чистых листах бумаги. Книжные знания Марии раскрывались только в обособленном пространстве классной комнаты, лишь изредка касаясь практических вопросов политики. Титул «королева Шотландии» оставался для нее совершенно абстрактным, напоминая скорее драгоценность, которую она с гордостью носила, чем королевство, которым она правила, место на земле и народ за океаном, в другой жизни. Ее реальный мир, который она могла видеть и осязать, представлял собой жизнь королевского двора Франции, и де Гизы выдвигали ее в центр этого мира. У Марии никогда не возникало и тени мысли, что она должна что-то делать иначе.

Свою учебу она тоже воспринимала как еще одну блестящую игрушку. В детстве ее пальцы научились летать по клавишам клавесина, хоть и без особого мастерства[522]. Взяв в руку изящное перо, она проводила должное время за письменным столом, выводила ровные наклонные буквы и читала цветистые наставления Цицерона, прежде чем ускользнуть к учителю танцев и своим пони. Она могла сносно процитировать латинский текст. Однако теперь ее призвала реальная жизнь, а советники ждали распоряжений королевы. Мать, стараясь подготовить Марию к королевским обязанностям, послала ей список наиболее важных шотландских вельмож с указаниями, кто из них лоялен короне, а кто склонен к мятежу[523]. Если бы Мария де Гиз прожила дольше, возможно, она бы вложила больше сил в политическое образование Марии. Впрочем, не исключено, что Мария Стюарт получила все должные уроки, но не вполне усвоила их.

Во Франции кардинал де Гиз подавал Марии знаки и нашептывал наставления ей на ухо. В Шотландии под оценивающими взглядами лордов Марии оставалось только догадываться, что посоветовал бы ей кардинал. Она отправляла во Францию письма и с нетерпением ожидала ответов. Однако кардинал был куда больше сосредоточен на растущих противоречиях во французском обществе, чем на судьбе племянницы в Шотландии. Впервые в жизни Мария оказалась вынуждена принимать самостоятельные решения, и такого умения она еще не приобрела.

Впрочем, она могла хотя бы поднять уровень шотландского королевского двора. Как это сделать, она знала, и ее шотландские подданные поддерживали такое намерение. Они так же желали величия и великолепия, как французы и испанцы. Подобно своей матери, Мария охотно добавляла французские штрихи везде, где могла. Она загрузила свои корабли мебелью, пухлыми диванными подушками, мягким полотном и искусно вытканными гобеленами, взяла с собой трех французских драпировщиков и своего любимого вышивальщика. Искусная игла Пьера Удри творила чудеса. Он работал, не покладая рук, украшая постели и стены изящными драпировками, вышитыми шелковыми нитями, обшитыми тесьмой, на подкладке из толстой шерсти, чтобы защититься от холодных шотландских зим.

Сама Мария оставалась изысканной. Фрейлины одевали ее в синий атлас и золотую парчу, украшали зеленым бархатом, подшивали рукава, вышитые алым, белым, серым и золотым шелком. Они закрепляли на ее голове изящные шапочки из тафты и раскладывали по плечам плащи из синего и черного сукна-бобрика. Мария любила яркость желтого, оранжевого и розового, мягкость белья, дымку и тонкость вуали. Пролив Ла-Манш не мог остановить ее: Мария решила следовать французской моде. По крайней мере единожды она отправляла своего французского камергера Серве де Конде в Париж выяснить последние тенденции и купить все, что требуется. Он в полной мере выполнил задание, возвратившись с сундуками аксессуаров, включая массу мягчайших перчаток и духов для них[524].

Наряды отвлекали внимание, компенсируя юность и очевидную неопытность Марии. «Конечно, я признаю, что… мне не хватает опыта», – сказала она Трокмортону тем летом в минуту откровения. На балах, во время светских бесед и аудиенций, в живых остроумных разговорах на ужине французские привычки Марии вызывали у ее собеседников улыбку. На заседаниях Совета они никого не умиляли. Сидя в обществе своих советников, величавых шотландских лордов, чьи речи звучали с провинциальным акцентом, Мария чувствовала свою чужеродность и невежественность. Иногда она занимала свое место, опустив глаза и заняв руки вышивкой. Этому приему она научилась у Екатерины Медичи, которая проводила дни за плетением шелковых кружев, одновременно болтая со своими фрейлинами. Теперь, сидя на заседании Совета, Мария внимательно слушала, работая иглой и создавая образ женской добродетели и скромности, пока ее советники ругались и спорили[525].

Ей пришлось многое узнать о системе знатных родов, которые во многом влияли на шотландскую политику, и о бесконечной борьбе между ними за ее расположение, за влияние, за власть. Шотландцы почитали своих королей, однако власть в королевстве не была действительно централизованной. Шотландские короли зависели от лордов в вопросах государственной безопасности, а лорды, в свою очередь, ожидали от королей благодеяний, прежде всего титулов и поместий – земель, обеспечивающих доход. Междоусобицы были обычным делом. Лорды соперничали за положение в парламенте и Тайном совете. Прочные семейные узы определяли альянсы. На Северо-Шотландском нагорье царили Гордоны и Кэмпбеллы; в Приграничье – Хепберны и Хьюмы. Стюарты, Гамильтоны и Дугласы контролировали Шотландскую низменность. Мария де Гиз досконально изучила эти движущие силы за годы пребывания в статусе королевы-консорта, еще до того, как стала регентом. Она успешно играла на интересах группировок, обуздывая крутые нравы. Однако ее уже не было на свете, когда в дело вступила Мария Стюарт[526].

Политика шотландских кланов была достаточно противоречивой, даже если не касаться вопросов религии. Как и во Франции, протестанты в Шотландии пока составляли меньшинство, однако новая вера быстро завоевывала сторонников, шествуя по городам и селениям. Когда Мария вернулась, ее приветствовала впечатляющая группа протестантских вельмож – старые Лорды Конгрегации. Разделяя взгляды де Гизов, Мария считала французских протестантов еретиками и мятежниками; шотландские протестантские лорды, как она знала, тоже имели склонность к мятежу. Тем не менее, они, казалось, хотели работать с ней, и ей ничего не оставалось, как работать с ними. Она уже согласилась сохранить Пресвитерианскую церковь Шотландии при завершении войны в Шотландии и подтвердила обещание перед возвращением в страну. Она уважала многих шотландских протестантов, особенно своего посла в Англии Уильяма Мейтленда и лорда Джеймса, своего старшего сводного брата. Лорд Джеймс выступал за этих людей, хорошо понимая ревность и соперничество между ними. Его советы казались разумными. И потом, у Марии не было никого другого, кому она могла бы доверять.

В день своего официального вступления в Эдинбург – 2 сентября – Мария вышла из Эдинбургского замка в сопровождении пятидесяти молодых мужчин, одетых как мавры, их руки и лица покрывала черная краска. Погода не помешала праздничному дню. Под неярким сентябрьским солнцем Мария проехала вниз по длинной дороге (теперь ее называют Королевской милей) от Эдинбургского замка до Холирудского дворца. Звучала музыка, смешиваясь с голосами актеров пышных представлений, которые показывали на всем протяжении пути. Подданные то и дело просили ее остановиться и произнести краткую речь. Потом процессию снова задержали, чтобы вручить королеве ключи от города. Кортеж двигался медленно, но Мария наслаждалась обстановкой и благопожеланиями народа. Подданные потратили много сил, чтобы придумать и подготовить зрелища специально для нее. Где-то на половине пути Марию встречали четыре юные «девы» – четыре мальчика-подростка, одетые в платья и олицетворявшие Благоразумие, Сдержанность, Стойкость и Справедливость. Эти главные добродетели приличествовали правящей королеве.

Она не нуждалась в напоминании. Мария уже проявляла благоразумие и сдержанность перед лицом подданных, чья дерзость ее поражала. Даже в этот праздничный день она чувствовала напряжение под волнами радостных звуков духовых и струнных инструментов. Музыка, казалось, противоречила слабым голосам шотландцев, певших псалмы. В одном из представлений ребенок громко призывал «отказаться от мессы». На полдороге с Касл-Рок маленький ангел вручил Марии Библию и псалтырь, завернутые в алое, и пропел балладу о том, как читать книги, чтобы найти «Господа» и «правильный путь на небеса». Протестантские подданные отправляли ей послание, но не было ясно, мирное ли. Эти шотландские подданные презирали Церковь Рима. Они ненавидели мессу. Католики для них были «папистами», а протестанты «благочестивыми». Они приветствовали свою королеву, но ее веру считали ужасной. Больше всего шокировало Марию то, что они не боялись говорить ей об этом[527].

Ее подданные продемонстрировали свои чувства по этому поводу всего через несколько дней после высадки в Лейте. В первое же воскресенье в Эдинбурге, 24 августа, праздник святого Варфоломея, Мария отправилась на мессу в домашнюю церковь Холирудского дворца, сопровождаемая несколькими придворными и младшими дядьями Гизами, которые сопровождали ее в пути из Франции. Кто-то проговорился об этом. Вскоре во дворе у дверей церкви началась потасовка, начатая друзьями кальвинистского проповедника Джона Нокса. Сидя в церкви, Мария могла слышать возгласы: «Священник-идолопоклонник должен умереть!» Сам священник – вероятно, француз – задрожал у алтаря. Лишь присутствие лорда Джеймса, который встал в дверях церкви, сдержало разгневанных шотландцев, когда священника сопроводили из храма[528].

Это испугало Марию. Она поспешила унять бесчинства. Уже на следующий день Мария выпустила прокламацию с обещанием найти решение вызывающего разногласия религиозного вопроса. На ближайшее будущее она запретила лордам «под страхом смерти» изменять религиозную ситуацию: следует оставить все так, как было, когда она приехала в Шотландию. Другими словами, Шотландская церковь оставалась. Мария согласилась признать и остальные реформы, принятые Лордами Конгрегации. Месса оставалась под запретом, власть папы римского отвергалась. Протестантство было признано государственной религией шотландского королевства. Однако она попросила своих подданных проявлять такую же терпимость к французским гостям, присутствующим на шотландских берегах. Всем шотландцам запрещалось преследовать ее французских слуг и друзей опять-таки «под страхом смерти»[529].

Она лишь стремилась сохранить мир на то время, пока разбирается, что делать дальше. Никто не знал, как справиться с распространением протестантства. В лучшем случае предполагали, какая стратегия сдержит ситуацию. Даже кардинал Лотарингский пребывал в нерешительности. Конечно, он ненавидел ересь во Франции и по-прежнему надеялся отвести французские души от края пропасти. Однако как практик он начал сомневаться, не приносят ли суровые наказания больше вреда, чем пользы[530]. Более того, Шотландия – не Франция. Восстание Лордов Конгрегации против Марии де Гиз было успешным. При официальном признании протестантской церкви их религия фактически победила – надежно укрепилась в шотландском королевстве. Кардинал ожидал, что Мария сохранит католическую веру; иное решение было бы необъяснимо. Однако он, возможно, посоветовал ей найти какой-то способ успокоить своих протестантских лордов, по крайней мере, на некоторое время, чтобы добиться их доверия и поддержки. Своей прокламацией Мария сделала первый шаг.

Сложившаяся ситуация ставила ее в тупик. Разве подданные не должны ее бояться? Да, предполагалось, что монархи проявляют к подданным доброжелательность, становясь для них любящим отцом и любящей матерью. Тем не менее, разве не должно в отношениях матери и ребенка оставаться немного страха? Разумеется, этот страх следует взращивать. Ее собственная мать бранила ее в письмах; Антуанетта, более того, позволяла себе и шлепки. А в отношении мятежных подданных Генрих II использовал значительно более серьезные меры: религиозный бунт он подавлял при помощи плахи, виселицы и костра. В скандале за церковной дверью она не слышала ничего похожего на послушание. Напротив, люди проявляли открытое неповиновение, разнузданную злость. Казалось, что в Шотландии народ не слышит свою королеву, по крайней мере, в религиозных вопросах.

В 18 лет Мария оказалась захваченной волной популизма, катящейся не только по Шотландии, но и по всей Европе. Эта волна противопоставляла две системы власти. С одной стороны, существовало подчинение подданного своему монарху. «С надлежащим смирением всех подданных», – объявил лорд-провост[531] Эдинбурга, вручая Марии ключи от города[532]. С другой – была покорность воле Божьей, стоящей над каждым смертным правителем. Ритуалы, подобные французскому sacre, церемонии коронации однозначно соединяли эти системы в одну: Божье благословение в символической форме миропомазания наделяло короля правом правления. Французский король отвечал и перед законом, и перед Богом. Однако подъем протестантства, в котором подданные вставали против системы взглядов их католических правителей, угрожал отделить монарха от Бога, противопоставив их друг другу.

Кардинал Лотарингский считал, что еретические учения Кальвина и Лютера естественным образом ведут к гражданскому неповиновению, которое в присутствии пороха переходит в бунт. Однако для кальвинистского проповедника типа Джона Нокса неповиновение призыву Господа, даже ради лояльности к монарху, было более серьезным преступлением. «Если, мадам, истинное знание Бога и Его правильного почитания будет главными причинами [восстания], – говорил Нокс королеве Марии, – за что меня осуждать?»[533] Верующие не хотят выбирать между Богом и монархом, но случись такое – всегда выберут Бога.

Нокс встретился с Марией в четверг, 4 сентября, после выступления в предыдущее воскресенье против мессы в Холирудском дворце. Мария знала Нокса лишь понаслышке. Проповедник ярко продемонстрировал свое женоненавистничество в 1558 году в труде «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин» (The First Blast of the Trumpet against the Monstrous Regimen of Women): «Природа, по-моему, делает [женщин] слабыми, непостоянными, нетерпеливыми, слабовольными и безрассудными; опыт говорит, что они неверные, неустойчивые, жестокие, лишенные способности ставить цель и править», – говорится в одном из самых ярких отрывков. Более того, женское правление «оскорбительно» Богу. Таким образом, у народа есть все права сбросить правящую королеву с трона[534].

Нокс испугал Марию. Для своих 45 лет он выглядел старым. Несгибаемая сила и абсолютная убежденность в собственной правоте проложили глубокие морщины на его челе, а длинную бороду пронизали сединой. Он был чрезвычайно страстным проповедником и пользовался исключительной популярностью в народе. Нокс практически единолично обратил в новую веру многих вельмож. Будучи сыном простого торговца, он не стеснялся порицать Марию, свою королеву. Ей предстояло завоевать его или победить в открытом бою – а Мария не была уверена в собственных силах.

Поначалу проповедник вел себя сдержанно – до некоторой степени. Обязанный проявить определенную меру уважения к молодой королеве, Нокс спокойно признал, что именно он написал каждое слово «Трубного гласа», но заявил, что имел в виду кровавую католичку Марию Тюдор Английскую, но не Марию Стюарт или ее мать Марию де Гиз. Мария скептически улыбнулась. Закончив демонстрацию хороших манер, Нокс попробовал другой подход. Действительно, признал он, Мария не сделала ничего слишком обидного для своих шотландских подданных, по крайней мере, до сегодняшнего времени. До тех пор, пока она не «запятнает [свои] руки кровью» верующих, сказал Нокс, он будет довольствоваться жизнью при ее правлении, как святой Павел терпеливо сносил власть римского императора Нерона.

Это было бесперспективным началом трудного разговора. Тем не менее, Мария все еще надеялась прийти к взаимопониманию. Этот проповедник был слишком популярен у ее подданных. Она не могла рисковать настроить его против себя.

Мария быстро перевела разговор с темы женоненавистничества. Разве суть вопроса ограничивается полом монарха? Она считала, что королевская власть даруется Богом. Для нее уравнение было простым: подданные обязаны повиноваться своим монархам по Божественному предопределению. Однако Нокс учит шотландский народ новой религии, противоречащей той, которую всегда исповедовали шотландские короли, и Мария исповедует сегодня. Его проповеди подрывают королевскую власть.

«Как это вероучение можно назвать Божьим, если на деле Бог велит подданным повиноваться своим правителям?» – спросила она.

У Нокса вопрос не вызвал затруднений. Вера исходит не от земных правителей; она идет от Бога. «Соответственно подданные не обязаны подгонять свою веру под аппетиты (мелочные, меняющиеся и совершенно человеческие аппетиты) своих правителей».

Однако она тоже читала Библию, возразила Мария, и поняла ее иначе. Я буду защищать Римскую церковь, потому что считаю ее истинной Церковью Божией».

Нокс равнодушно пожал плечами. Мария неправа. Пусть она королева, но титул не дает ей власти над библейскими делами. «Ваша воля, мадам, не основание; как и ваша мысль не сделает продажную Римскую [католическую] церковь истинной и безупречной женой Иисуса Христа». Между разными церквями не существует относительной истины. Есть единственная истинная церковь, церковь Слова Божьего, и это Слово звучит понятно, по крайней мере, Джону Ноксу и «благочестивым». «Слово Господа понятно само по себе; если что-то кажется неясным в одном месте, Святой Дух… излагает то же самое яснее в других местах»[535].

Ноксу было что сказать и о подданных, которые противятся своим правителям. Люди имеют право оказывать сопротивление, и даже мечом, если монарх проявляет жестокость к народу, как заклятый враг Нокса Мария Тюдор, которая отправила на костер сотни английских подданных. «Если правители переходят границы, – сказал он, – то тем, кто должен им подчиняться, вне всякого сомнения, следует давать отпор».

Мария онемела. Впервые в жизни серебряный язык подвел хозяйку, и по крайней мере 15 минут она молча стояла «в изумлении». Слова Нокса вызвали в воображении картины мятежа и революции. Она так и не смогла ничего ответить.

Марии предстояло еще не раз и не два встретиться с Ноксом, и каждый раз беседой руководил он. Однако Мария, привыкшая верить в правильность убеждений де Гизов, оказалась столь же непоколебимой, как сам Нокс. «Я скажу вам неприятную правду, – говорила она Трокмортону летом 1561 года, – … вера, которую я исповедую, представляется мне самой желанной для Бога, и, конечно, я не знаю и не хочу знать никакой другой… Меня воспитали в этой вере, и кто будет доверять мне в чем-либо, если я покажу себя непостоянной в этом?»[536] Как сможет подданный полагаться на нее, если она непостоянна?

Со стороны Марии это был умелый риторический прием, легкий способ логически обосновать то, что ей больше подходило. Как ее дядья де Гизы, она умела быть твердой и резкой. Королева решила идти своим путем. Она никогда не перейдет в другую веру. Пусть даже мы не знаем, насколько глубоко Мария разделяла конфессиональные убеждения – мы знаем, что она жила, следуя старым обрядам, одобряемым де Гизами. Мария Стюарт не обладала интеллектом и риторикой евангелисток Маргариты Наваррской и Елизаветы Тюдор Английской, или того рода пытливостью, которая могла бы побудить ее хотя бы выслушать новые религиозные идеи своих подданных. Ее католическая вера была одной из последних ниточек, которые связывали ее с Францией, с оставшимися там людьми. Уже по одной этой причине она никогда не отступилась бы от своей веры.

Но может быть, ей удастся найти золотую середину? Конечно, ее подданные имеют право следовать своей вере, а она своей… Мария не понимала, что для таких проповедников, как Нокс, идея компромисса была неприемлема, тем более с правящей королевой как земным представителем своего народа. Нокс полагал, что женщина на троне больше, чем мужчина зависит от согласия людей на ее правление. Мария не произвела впечатления на Нокса. «Если в ней нет гордыни, коварства и бесчувственного сердца к Богу и Его истине, то я ничего не понимаю», – сказал он[537].

Следующие несколько лет Мария будет стараться найти компромисс, зачастую говоря одно, а делая другое. Она позволит Протестантской церкви преуспевать, но все это время в своей домашней капелле будет смотреть, как священник поднимает гостию. Одновременно с тем, как она писала прелатам и римскому папе заверения в вечной преданности католичеству, Мария позволяла протестантству оставаться государственной религией Шотландии. Набожные католические короли, подобные Филиппу II, были шокированы и ждали Божьей кары. Однако ничего не происходило[538].

Мария терпела протестантскую церковь в своем королевстве по совершенно житейским и эгоистичным причинам[539]. Влиятельные протестантские вельможи, включая ее брата лорда Джеймса, настойчиво прилагали усилия, чтобы обеспечить ей место в линии наследования английского престола. В зале заседаний Совета лорд Джеймс выступал за новую дружбу с Англией, в результате которой два королевства объединятся в одно. В представлении лорда Джеймса право Марии наследовать английский трон было неотъемлемой частью этой новой дружбы. Мария не понимала собственной роли в плане Джеймса: он надеялся, что, добившись включения Марии в порядок наследования, он сможет навечно обеспечить защиту шотландских протестантов. Все, что она знала, так это то, что ей нельзя восстановить против себя влиятельных лордов, тем более своего брата. Она нуждалась в нем и за столом Совета, и в борьбе за английскую корону – корону, которую она желала так страстно, что часть ее существа была готова пожертвовать даже католическим Богом.

С середины зимы 1561 года, когда Екатерина Медичи начала разрушать брачные планы некоего «господина», она также столкнулась с обвинениями: якобы королева-мать слишком мягко относится к ереси. Филипп II не мог понять, почему Екатерина делает так много уступок французским протестантам. По его мнению, она тратила слишком много времени на разговоры с еретиками; вместо того, чтобы поддержать суровые наказания, она принимала законы, защищающие протестантов. В январе королевским эдиктом она передала судебное преследование еретиков из королевских судебных органов в местные церковные суды, по сути, прекратив королевский надзор за гонениями. Новейший эдикт полностью приостановил рассмотрение всех дел о ереси и приказал освободить всех подданных, арестованных по религиозным причинам, включая тех, кто выступил против короны с оружием в руках. Даже заключенные по делу об Амбуазском заговоре подлежали освобождению[540].

Оказалось, что терпимость Екатерины вышла за пределы политической жизни и проникла в самое сердце ее собственного дома. Особую озабоченность испанцев, писала мадам де Клермон, вызывала маленькая принцесса Марго, которую Екатерина так отчаянно хотела выдать замуж за дона Карлоса. «Они здесь беспокоятся, Мадам, о воспитании вашей маленькой дочери, о том, что за люди ее окружают, – писала Екатерине взволнованная мадам де Клермон. – Интересуются, правильное ли отношение к Богу ей прививают»[541]. Разве так себя ведет хорошая мать?

Королева-мать отрицала все обвинения. Подобные «красивые известия… из Испании, – насмешливо объявила она епископу Лиможскому, – столь же лживы, сколь и злонамеренны». Она никогда не отступит от старой веры: она просто хочет найти способ прекратить вражду, угрожающую ввергнуть королевство в гражданскую войну. Корона прекратила сжигать еретиков на кострах «из страха перед сильными волнениями», которые подобные меры вызывали в людях. Вспышки народного гнева были небезопасными. «Каждый день, когда возникают новые обстоятельства, мы вынуждены искать новые средства. Иногда мы используем милосердие и мягкость, иной раз – строгость и суровость, в зависимости от обстоятельств», – объясняла Екатерина. Одним из средств воссоединения французской церкви, по мнению Екатерины, должна была стать ассамблея французов – Совет по делам религий[542].

Французские протестанты месяцами настаивали на созыве совета, и Екатерина склонялась к тому, чтобы согласиться с ними, лишь бы разрешить проблему в пределах французских границ. Рим не одобрял такого подхода. В предыдущем году, в ноябре 1560 года, папа Пий IV призвал снова созвать Тридентский собор – церковный совет, организованный для обсуждения ответа католиков на распространение ереси, захватывающей Европу[543]. Однако Екатерина опасалась, что односторонние действия папского собора могут усилить религиозную вражду во Франции; она надеялась разрешить противоречия сначала внутри королевства, до отправки французских представителей в Трент. Решение предполагало собрать французских католиков и протестантов в одной комнате.

В июне 1561 года Екатерина объявила о сборе национального совета для обсуждения церковных вопросов. К французским католическим прелатам присоединятся представители Рима. Дискуссии состоятся в сентябре в Пуасси, в монастыре, расположенном всего в трех милях от дворца Сен-Жермен-ан-Ле, где когда-то располагался «маленький двор». Только месяцем позже, в июле, Екатерина преподнесла свой сюрприз. Она объявила, что будут участвовать не только католические священники: «все подданные», желающие высказать свои соображения, получат возможность посетить часть заседаний. Пока католики злились, лидеры гугенотов начали разрабатывать стратегию. Кого лучше отправить? Жан Кальвин слишком раздражал. Вместо него выбрали Теодора де Безе, заместителя Кальвина.

24 августа, в День святого Варфоломея, именно тогда, когда Мария Стюарт пряталась в своей церкви от разгневанной толпы, протестующей против ее мессы в Шотландии, Екатерина готовилась встретить протестанта Безу в Сен-Жермен-ан-Ле. Высокий, статный, аристократичный и гладкий как стекло, он прибыл на теплую встречу с королевой-матерью и двумя дюжинами протестантских министров и вельмож, в число которых входили принц де Конде и Гаспар де Колиньи. Племянник коннетабля де Монморанси Колиньи был одним из новых лидеров французских дворян-протестантов. Католики ворчали, что Беза встречали так, будто это был сам папа римский[544].

Екатерина возлагала большие надежды на эту встречу. В конце концов, существовали же прецеденты подобного примирения между религиозными течениями. Тридцать лет назад Карлу V удалось добиться соглашения с германскими лютеранскими правителями в Аугсбурге; конечно, Екатерина, сможет достичь того же в Пуасси. Однако королева-мать не учла, что к 1560-м годам протестантизм раскололся. В отличие от Карла V, она имела дело не с лютеранами. Ей приходилось искать компромисс с гораздо более радикальными кальвинистами.

Дискуссия в Пуасси началась достаточно доброжелательно. До официального открытия заседаний Беза, по распоряжению Екатерины, встретился с кардиналом Лотарингским. Екатерина умело управляла разговором, и собеседники попытались сгладить противоречия. После того, как Беза заверил кардинала в том, что стремится к миру в королевстве, оба обратились к вопросу о пресуществлении Христа на мессе – камню преткновения в отношениях конфессий. Беза не хотел признавать, «что тело и кровь Христа действительно присутствуют и вручаются тем, кто принимает причастие», как верили лютеране. Он сохранял верность своим убеждениям: вопрос о пресуществлении являлся одним из основных пунктов, отделявших кальвинистов от лютеран. Тем не менее, кардинал продолжил беседу, отчаянно желая найти что-то общее со своим протестантским коллегой.

«Но вы признаете, – переформулировал вопрос кардинал, – что мы истинно и существенно причащаемся телу и крови Иисуса Христа» во время мессы?

Конечно, признаю, ответил Беза, «духовно и по вероисповеданию».

Удовлетворенный кардинал не стал испытывать судьбу, выясняя нюансы этого ответа. Екатерина тоже почувствовала явное облегчение. «Вы слышите, лорд кардинал? – заметила она. – Он говорит, что мнение сакраментарианцев совпадает с тем, которого придерживаетесь вы»[545]. Охваченный духом примирения кардинал обнял Безу, когда двое мужчин покидали комнату Екатерины. «Вы поймете, – сказал он, – что я не такой бесчеловечный, каким вы меня изображаете»[546].

Таким образом и Екатерина, и кардинал оказались полностью не готовы к тому, что произошло далее. 9 сентября, во время первого заседания и в присутствии королевской семьи, принцев крови, шести кардиналов, сорока шести епископов, десятков богословов и специалистов по церковному праву Беза потряс всех красноречием. Затем он еще раз подтвердил, что кальвинисты верят в Пресуществление. Однако – однако – «мы говорим, что Его тело так же далеко находится от хлеба и вина, как небеса от земли»[547]. Иисус присутствует духовно, а не физически.

Возгласы «Кощунство!» подчеркивали шиканье епископов. В углу зала Гаспар де Колиньи обхватил голову руками. Сморщенный, немощный, семидесятидвухлетний кардинал Турнон зарыдал и затрясся от ужаса. Как могла королева-мать позволить «столь ужасное богохульство в присутствии короля?» Екатерина бросилась заверять его, что она и ее сын будут жить и умрут в католической вере[548].

Это было ошибкой со стороны кальвинистов, столь же грубой, как и та, что привела к Делу о листовках почти 30 лет назад при короле Франциске I. Промах Безы предопределил исход встречи в Пуасси. Екатерина постаралась сократить количество выступлений сначала до двенадцати с каждой стороны, протестантской и католической, затем до пяти. Кардинал Лотарингский, желая обойти вопрос о Пресуществлении, произнес пламенную речь с упором на экуменистские детали католичества, лютеранства и греческого православия (подчеркнуто не касаясь кальвинизма), чтобы доказать, что компромисс между разными христианскими конфессиями по-прежнему возможен. Он старательно делал шаг навстречу Безу, побуждая его принять лютеранскую точку зрения на Пресуществление в Евхаристии. Разве Беза не мог согласиться, по крайней мере, на эту трактовку? Однако Беза разочаровал кардинала. Как стойкий защитник своего вероисповедания, он отказался пойти на компромисс по вопросу о Пресуществлении[549].

Потянулись недели дискуссий. 13 октября 1561 года, после целого месяца разговоров, собрание распустили, не решив ни единого вопроса. Расстроенный кардинал Лотарингский уехал в свои имения и провел остаток года в подготовке к Тридентскому собору. В сентябре 1562 года он отправился в Италию. В Тренте, в атмосфере Итальянских Альп, кардинал еще раз попытался выступить за осторожность и компромисс, однако не нашел понимания у итальянских и испанских священников. Оказавшись в одиночестве, он не видел другого пути, как только согласовать свои убеждения с Римской церковью. Когда кардинал вернулся во Францию, его взгляды уже утвердились, и все мысли об улаживании разногласий совершенно улетучились[550].

Екатерина не сложила оружия. Она никак не хотела признавать, что протестанты и католики заняли твердые позиции не только из личного соперничества и гордыни, но и из-за искренней веры, что их путь единственно возможный. Альтернатива компромиссу пугала Екатерину: она не могла допустить, что на ее глазах может разразиться гражданская война, когда король Карл еще не достиг совершеннолетия.

Но в королевстве война в некотором роде уже шла. Напряжение достигало предела. Царил вигилантизм – преследования без суда и закона. Массами приходили сообщения о зверствах католиков и иконоборчестве протестантов. На юге страны, где протестантство распространилось сильнее, было особенно неспокойно. В ноябре, всего через месяц после дискуссии в Пуасси, несколько католических священников организовали в городке Каор нападение на дом местного аристократа, где протестанты собрались на проповедь. Были убиты 50 гугенотов, а после резни католики подожгли дом и выволокли на улицу тела погибших, из которых еще текла кровь[551].

Католики рассказывали истории о злодеяниях протестантов, жаловались короне и публиковали эти истории в брошюрах и дешевых книжках. Гугеноты не только убивали католиков, но также уродовали церкви и оскверняли таинства – для католиков подобные преступления равнялись убийству. В одном католическом донесении сообщалось, что гугеноты в местной церкви напали на священника в дни Рождественских праздников, растоптали гостии, разбили в церкви окна и алтарь, украли украшения и реликвии. Потом, размахивая мечами, гугеноты прошли маршем по городу и кричали «Евангелие, Евангелие! Где идолопоклонники-паписты?» Обвиненные протестанты не соглашались, утверждая, что их спровоцировали. Во время их молитвенного собрания соседи католики бросали в них камни и непрерывно звонили в церковные колокола, чтобы помешать протестантскому богослужению.

Насилие со стороны протестантов только провоцировало католиков. А жестокость католиков никак не останавливала распространение Реформации. Напротив, французские аристократы массово переходили в новую веру – даже те, кто должным образом служил прежним королям Генриху II и Франциску II[552]. По мнению Екатерины, только улаживанием разногласий корона могла охладить эмоции. Лишь религиозная терпимость могла снизить накал страстей и восстановить порядок королевской власти.

Терпимость в XVI столетии отнюдь не была равна одобрению. Она не означала, что убеждения одного человека так же истинны, как взгляды другого. Она просто означала, что вы допускаете чьи-то убеждения или обряды, потому что не можете их изменить, пока эти взгляды не игнорируют в корне и не ограничивают ваши собственные взгляды. Терпимость как политический курс поддерживали умеренные политики, которые стремились избежать ярости слепой приверженности церковной доктрине. Екатерина обращалась ко многим из них летом и осенью 1561 года, особенно к своему канцлеру Мишелю де Лопиталю, который помогал ей организовывать прения в Пуасси.

Однако непоколебимые защитники католичества рассматривали любую умеренную политику как новую уступку протестантам. После встречи в Пуасси они подвергли попустительство Екатерины резкой критике: как она вообще посмела предоставить кафедру протестантам? Для консервативных католиков подобные шаги указывали на то, что Екатерина либо не осознает всей серьезности проблемы, либо действительно поддерживает протестантов – или, что хуже всего, сама обратилась в протестантство.

Среди других историй ходили зловещие слухи (и некоторые из них могли быть правдивыми), что фрейлины-протестантки королевы-матери устраивали протестантские богослужения и проповеди в апартаментах Екатерины, а королева смотрела на это сквозь пальцы. Ошеломленный папский нунций видел, как король Карл на маскараде играл с товарищами епископской митрой, что, как говорили, заставило Екатерину расхохотаться. Мальчик-король, по общему мнению, говорил протестантке Жанне д’Альбре, что ходит на мессу, только чтобы угодить матери. Жанна д’Альбре, жена короля Наварры, рассказывала англичанину Трокмортону, который с ликованием об этом написал[553].

Для ортодоксальных католиков такое поведение было постыдным и еретическим. Тем не менее, Екатерина говорила о «терпимости». Неопределенность настолько раздражала герцога де Гиза, что он покинул двор и уехал в свои имения. Даже французские протестанты начали верить, что Екатерина почти открыто их поддерживает. «Заверяю вас, – писал Беза Кальвину в декабре, – что королева, наша королева, похоже, больше расположена к нам, чем когда-либо раньше»[554].

Екатерина отмахивалась от критиков. «Мадам дочь моя, заверяю тебя, что тебе лгут о твоем брате, – говорила Екатерина в письме Елизавете, когда истории о проступках короля Карла дошли до Испании. – Они говорят тебе так много неправды. Меня огорчает, что они причиняют тебе боль. Однако поступай, как я, потому что я смеюсь над их злыми выходками»[555].

В январе 1562 года королева-мать издала закон, известный как «Эдикт веротерпимости» – самый великодушный из всех французских эдиктов на тот день. Хотя он объявлял католическую церковь по-прежнему главной церковью Франции, но гугенотам даровалось право свободно проводить свои богослужения. Этой привилегии они добивались очень долго. Екатерина настояла на определенных ограничениях. Гугенотам разрешалось собираться на богослужения только за пределами городских стен. Также нельзя было собираться в вечернее время без специального разрешения. Тем не менее и гугеноты, и католики посчитали этот эдикт победой французских протестантов[556].

Никакое другое королевство в Европе никогда не принимало закона, подобного «Эдикту веротерпимости». Никакое другое королевство не признавало официально, не говоря о разрешении, существования в государстве более чем одной христианской конфессии. Франция всегда была королевством, в котором правил один Бог, один король, один закон. Теперь Екатерина не только признавала реформатскую веру – она предоставила ей возможность расти.

Незадолго до провала прений в Пуасси Екатерина отправила одного из своих официальных курьеров, месье д’Оссанса, ко двору Филиппа II, куда он должен был доставить тщательно сформулированное мнение королевы-матери по поводу происходящего. Однако испанский посол Шантоннэ опередил гонца. К моменту прибытия Оссанса Филиппа уже подробно проинформировали о событиях в Пуасси. Как объяснила матери Елизавета Валуа, взбешенный Филипп практически захлопнул дверь перед носом французского посланника. Лишь уважение к Екатерине, как писала Елизавета, и врожденное благородство заставили Филиппа все же принять несчастного Оссанса.

Прения в Пуасси, казалось, поддерживали безумную идею равнозначности двух религий. С точки зрения Филиппа существовали только католичество и ересь. Различия в направлениях реформистской веры его не интересовали. Не имело никакого значения, следует ли человек Кальвину, Лютеру или тяготеет к учению швейцарского Ульриха Цвингли. Для испанского короля он в любом случае был «лютеранином». В Испании это слово имело тот же оскорбительный оттенок, какой «сакраментарианцы» и «гугеноты» – во Франции.

Филиппу не стоило волноваться по поводу встречи в Пуасси, хотя он этого еще не знал. Историки не могут назвать причин, но в Испании Реформация так никогда и не укоренилась. Какие-то элементы новой веры обсуждались время от времени с 1520-х годов, когда испанские интеллектуалы, готовые к реформам в коррумпированной Испанской церкви, приветствовали горькую критику церковных пороков и продажности в таких книгах, как «Похвала глупости» Эразма Роттердамского. Однако суждения Эразма или Лютера никогда не приводили к организованным действиям. Их размышления находили поклонников лишь в небольших интеллектуальных кругах – незначительная угроза, с которой легко справлялись.

В 1557–1558 годах, незадолго до смерти Карла V, власти обнаружили несколько протестантских кружков в Севилье, в далекой Андалусии и в кастильском городке Вальядолид. Всех причастных немедленно арестовали, а старый император из своего мирного убежища в Юсте посоветовал дочери Хуане, правившей тогда как регент, во всем королевстве вести политику предельной жестокости и абсолютного искоренения. Хуана обратилась к Инквизиции, учрежденной Изабеллой и Фердинадом в конце XV века для уничтожения и наказания еретических взглядов крестившихся мусульман (moriscos) и иудеев (converses). Впоследствии король Филипп будет считать, что благодаря Инквизиции в Испании у ереси никогда не было ни единого шанса[557].

Оружием испанской Инквизиции являлось auto-da-fé, многодневная церемония с судами, заявлениями о раскаянии и сожжением на костре. В мае 1559 года принцесса Хуана председательствовала на первом полномасштабном auto-da-fé в Вальядолиде, где 29 арестованных раскаялись в ереси, а 14 человек пошли на костер. Большинство приговоренных сначала задушили, и только самых убежденных сожгли заживо. Тем не менее, зрелище вызывало ужас. Не щадили даже мертвых. Одну женщину, которая умерла до того, как ее и ее семью осудили, выкопали из могилы для наказания, и труп сожгли на костре.

Процессы Инквизиции достигли своей цели. За три года признаки протестантства в Испании практически полностью исчезли[558].

Тем не менее, в 1561 году нарастающая популярность Реформации в высших кругах французского общества обеспокоила Филиппа II. Он знал, что даже из-за границы она может заронить семена в испанские селения, города, университеты, и те укоренятся и вырастут. К тому же, испанское традиционное католичество напоминало железную крышку на кипящем котелке. Изабелла и Фердинанд изгнали иудеев и преследовали moriscos и conversos, но восстания moriscos все равно время от времени вспыхивали, особенно на юге страны. Что если протестантская ересь приведет к новым беспорядкам?

Больше всего Филиппа беспокоили земли, граничащие с Францией. Что могло помешать французской ереси просочиться в северную Испанию или ударить восточнее, провоцируя новые мятежи, которые и без того уже терзали Испанскую Фландрию? Беарн, владения короля Наварры, в Пиренеях составляли северную границу Испании[559], а потому религиозные рассуждения короля Наварры, не говоря уже о его жене, убежденной протестантке Жанне д’Альбре, раздражали Филиппа особенно сильно. Страх Филиппа перед «лютеранской заразой» в целом объясняет, почему он в конце концов заставил французских аристократов покинуть свиту Елизаветы Валуа: он не хотел появления еретических идей при дворе его королевы.

Большинству испанцев новости из Франции казались возмутительными. Французские придворные пребывали в смятении и чувствовали себя обязанными защищать родную страну, но им было сложно отделить факты от вымысла. Испанцы «всегда представляют дело хуже, чем оно есть на самом деле», – писала мадам де Клермон весной 1561 года, как будто спрашивая, действительно ли дела так плохи, как кажется. «Я всегда склонна считать, что они говорят не всерьез», – написала она с надеждой. Елизавета тоже не понимала, чему верить, когда письма матери говорят одно, а Шантоннэ – другое. Некоторые сообщения были слишком омерзительными, чтобы их принять. Когда Елизавета узнала, что гугеноты разрушили гробницу ее прадеда короля Людовика XII, она содрогнулась от ужаса. Услышав, что французский епископ женился на своей любовнице (что считалось желательным для протестантских священников), Елизавета заявила, что не верит, но позже тайно написала епископу Лиможскому, спрашивая, правда ли это[560].

Задолго до провала Прений в Пуасси мадам де Клермон и Елизавета начали беспокоиться о возможности войны между Испанией и Францией, если Екатерина не поспешит с наказанием еретиков. «Мадам, не будет ли благоразумнее со стороны Вашего Величества проявить больше религиозного рвения и покарать нескольких преступников, – осмелилась предложить мадам де Клермон, – единственно для того, чтобы продемонстрировать, что вы не поддерживаете их?» Даже преданная Клермон не могла понять, почему Екатерина бездействует[561].

Прения в Пуасси угрожали стать переломным моментом. Тогда королева-мать еще надеялась получить своего рода реституцию, чтобы порадовать короля Наварры. В октябре 1561 года, когда в Испании узнали о встрече в Пуасси, Елизавета объяснила матери: пока Екатерина не докажет свою приверженность католичеству, Филипп не станет оказывать ей никаких услуг.

Письмо Елизаветы покрывает обе стороны четырех больших листов бумаги и заходит на пятый: это самое длинное из дошедших до нас писем. Оно начато самым аккуратным почерком.

Филипп начал ставить под сомнение мудрость Екатерины, предупреждала Елизавета. Он считает, что Екатерине следует меньше думать о том, как успокоить короля Наварры, и больше – о подавлении бунтарей. Если Екатерина чувствует, что уступает в числе, «Ваше Величество может попросить [Филиппа] о помощи; поскольку мы охотно поможем нашими деньгами, нашими армиями и всем, чем владеем, чтобы поддержать дело веры. Если ты не можешь сделать этого, то король просит тебя не обижаться, если Его Величество предоставит поддержку и защиту [католикам], которые страдают за веру. Это очень беспокоит Его величество; поскольку если Франция станет лютеранской, то Фландрия и Испания тоже пострадают»[562].

Обещаний недостаточно; только решительные действия докажут приверженность Екатерины католичеству. «Поскольку мы в Испании, – продолжила Елизавета, – верим только тому, что видим собственными глазами».

Наши деньги. Наши армии. Мы в Испании верим только тому, что видим собственными глазами. Елизавета говорила словами Филиппа. Возможно, он сам надиктовал эту часть письма, или же принцесса Хуана, наперсница Елизаветы, помогла ей сформулировать эти мысли. Так или иначе, ничто в письме не говорило, что молода королева оценивает ситуацию иначе, нежели ее супруг. Действительно ли в 15 лет, прожив в Испании меньше двух лет, она уже начала смотреть на Францию глазами испанцев?

К середине письма почерк Елизаветы начал ухудшаться. Появились кляксы, буквы потеряли форму. Она писала быстро, с нарастающей настойчивостью: нерешительность Екатерины угрожает испортить репутацию Елизаветы в Испании.

«Мадам, если вы немедленно не начнете карать лютеран, я просто не буду знать, что мне говорить всем здесь. Герцог Альба сказал мне, что поскольку вы теперь руководите правительством, то у меня больше нет оправданий, почему вы не делаете того, что я им обещала. Умоляю вас, пожалуйста, не делайте меня лгуньей… Теперь, когда король мой супруг предлагает вам все свои армии, вы сможете подавить их. Если вы будете откладывать, их станет только больше. Здесь говорят, что покойный король мой отец [Генрих II] преследовал их, пока они не исчезли; и при покойном короле моем брате [Франциске II] о них было мало слышно, когда начались наказания. Это доказывает, что, если их преследуют, они не осмеливаются создавать проблемы. Однако у них будут все основания бесстыдно действовать, если вы им позволяете».

Обученная Екатериной реальной политике, Елизавета давала простой ответ на то, что, с точки зрения короля Филиппа, было простой задачей. Если Екатерина хочет сохранить альянс с Испанией, династического брака между Габсбургами и Валуа недостаточно. Ей необходимо уничтожить французское протестантство.

Думала ли так Елизавета на самом деле? Все говорит за то, что она была лишь королевой католической веры. Как королева-консорт, а не правящая королева, она проводила свои дни с фрейлинами, ничего не зная о сложных дискуссиях в зале заседаний Совета. К тому же она еще оставалась почти ребенком. Детство Елизаветы прошло в католических догматах. Она покинула Францию до того, как идеи Реформации коснулись жизни ее младших братьев и сестер и начали распространяться при французском королевском дворе. Когда она повзрослела и привыкла к жизни в Испании, то заметила, что вера ее детства больше соответствует испанскому двору, приверженности Филиппа традициям католичества, чем доходящим из Франции диким историям о молитвенных собраниях и женатых священниках. Испанский католический ритуал формировал распорядок ее дней, от ежеутренней мессы до молитв, завершающих ее вечера. В ближайшей подруге, принцессе Хуане, Елизавета нашла воплощение испанской католической набожности: женщину настолько благочестивую, что в возрасте 21 года она тайно постриглась в монахини Ордена иезуитов, чтобы стать одной из немногих, кому позволили вступить в «Общество Иисуса»[563][564].

В 1551 году, еще совсем молодым, Филипп почти год прожил с отцом в Аугсбурге, где много времени проводил в компании немецких лютеран, с которыми «прекрасно ладил», по его собственному признанию[565]. Однако Филипп был мужчиной и будущим королем, обязанным регулировать свои убеждения так, как того требовали политические обстоятельства. Елизавета Валуа, согласно взглядам своего времени, была юной женщиной с хрупкой и впечатлительной душой. В Испании она вела закрытую жизнь под тщательным надзором принцессы Хуаны и графини Уренья; Филипп никогда не позволит даже намеку на ересь запятнать и сбить с толку свою молодую королеву.

«Она живет согласно желаниям испанцев», – написала однажды мадам де Клермон о Елизавете. Эти желания испанцев в итоге сформируют ее мышление. Значительно позже, в 1567 году, Елизавета будет описывать французских протестантов как «мерзких изменников», убеждая своего брата короля Карла «отомстить» им и «не давать им пощады»[566]. Как и Филипп, она видела в протестантах преимущественно врагов.

Однако она по-прежнему любила свою мать. Вся ересь и злословие в мире не могли изменить привязанности Елизаветы к Екатерине. После Пуасси Елизавета предупредила Екатерину, потому что любила и боялась за нее. «Я осмелилась, Мадам, написать вам это… потому что вы знаете, какую любовь я чувствую к вам. Кроме чести быть вашей дочерью, я еще стольким вам обязана, что никогда не смогу достаточно вас вознаградить». Однако она больше не могла оправдывать свою мать. К тому же, весьма вероятно, Елизавета больше не могла понять ее.

Итак, напряженные усилия Екатерины примирить католиков и протестантов не смогли подавить вспышки ненависти. Религиозная нетерпимость нарастала; каждое оскорбление, нападение и осквернение записывалось и запоминалось. Доказательства праведности каждой стороны копились, как кучи хвороста. Из года в год росла угроза гражданской войны. В марте 1562 года герцогу Гизу оставалось только бросить горящую спичку.

В том месяце герцог ехал из своего поместья в Доммартен-ле-Фран недалеко от Жуанвилля в имения в Эклароне. Его сопровождали несколько членов семьи и около 200 человек вооруженной охраны. Он планировал двигаться в обход Васси – городка, который в последние месяцы демонстрировал рост самого радикального протестантства до такой степени, что при последней поездке в Жуанвилль мать сурово выбранила герцога: либо он наведет порядок, либо рискует навсегда потерять свою репутацию. Весь регион перешел в протестантство, что лишало герцога присутствия духа, заставляя его брать для сопровождения большие отряды солдат. Городок Васси был для него особенно чувствительной темой – расположенный там замок принадлежал его племяннице Марии Стюарт, и перед отъездом в Шотландию она поручила управление им самому герцогу.

Когда тем мартовским утром подошло время остановиться на завтрак, герцог сделал привал в Бруссевале, небольшом селении примерно в миле от Васси. Он планировал послушать мессу, затем собрать отряд и проехать через Васси как можно быстрее и спокойнее.

Однако во время завтрака до них донесся слабый колокольный звон. Церковные колокола звучали внутри городских стен Васси. И это было крайне необычное время для церковного звона, по крайней мере, для католиков.

Герцог отправил в Васси нескольких разведчиков выяснить, в чем дело, и вскоре сам последовал за ними[567].

Два часа спустя 50 протестантов были мертвы и более двух сотен ранены. Разведчики герцога обнаружили, что около пятисот протестантов – мужчины, женщины и дети – набились в амбар рядом с местной церковью. Скамеек там не было: люди стояли плечом к плечу и слушали проповедь. Когда солдаты попытались протиснуться внутрь, гугеноты преградили им дорогу. Внутри амбара, среди толпы возбужденных прихожан, кто-то наклонился и поднял камень.

Когда на место событий прибыл герцог, разъяренные люди перекрыли узкую улицу. Стреляли мушкеты. Раздавались крики: «Убей! Убей! Бей гугенотов!» В амбаре солдаты герцога прорубали себе дорогу через паникующую толпу. Когда убегающие протестанты разобрали лестницы на крышу, меткие стрелки снаружи подняли мушкеты и начали отстреливать их одного за другим. Нырнув за кафедру, проповедник пытался укрыться от пуль. Когда смертоносное веселье закончилось, «столбы и стена амбара были забрызганы кровью»[568].

Призванный объясниться перед королем Карлом и королевой-матерью, герцог де Гиз настаивал на своей невиновности. Ситуация вышла из-под контроля. «Если бы я задумывал такое, зачем бы я брал с собой… жену, которая следовала за мной в паланкине с нашим ребенком семи лет? Я никогда не думал, что может произойти что-либо подобное. Большинство тех людей мои подданные. Они хорошо меня знают»[569].

Однако немногие протестанты поверили, что резня в Васси была случайностью. Известие об убийствах разнеслось по протестантским сообществам во Франции и за пределами страны. В считаные недели брошюры с осуждением резни наводнили улицы Лондона. Узнав об этих убийствах, принц де Конде, бывший тогда в Париже, потребовал полного отчета. Затем, в апреле, отказавшись обсуждать это дело с королем и его матерью в Фонтенбло, Конде уехал в Орлеан и начал собирать армию. От имени короны герцог де Гиз набрал свое войско[570].

Несколько месяцев обе стороны сдерживались. Однако враждебность давала о себе знать то тут, то там в течение весны, лета и осени 1562 года. В конце концов 19 декабря протестантская и католическая армии встретились южнее городка Дрё. Несколько часов ничего не происходило – две армии просто стояли друг против друга в ожидании.

Они вместе сражались во время Итальянских войн. Как они стали врагами? Спустя годы гугенотский капитан Франсуа де ла Ню вспоминал: «Каждый приготовился к сражению, думая, что люди, стоящие перед ним, – не испанцы, не англичане, не итальянцы, а французы! Более того, самые мужественные из них, в том числе – старые боевые товарищи, родственники и друзья, и что менее чем через час нужно будет начать убивать друг друга»[571]. Убивать ради облатки и вина или права держать Библию в собственных руках и читать ее на родном языке.

В битве при Дрё погибло 10 000 человек. Началась война, которую Екатерина пыталась предотвратить любой ценой. Первая религиозная война. Королева-мать снова и снова умоляла каждую сторону найти компромисс и восстановить мир. Екатерина не могла знать, что конфликт 1562 года был лишь первым в череде того, что назовут Французскими Религиозными войнами. Эти гражданские войны будут сотрясать французское королевство всю вторую половину XVI века.

До своей смерти в 1589 году Екатерина увидит не меньше восьми религиозных войн. Насилие разрушит семьи и спровоцирует кровную месть, которая продлится и в XVII столетии. По оценкам историков, религиозные войны вместе с болезнями и голодом, которые их сопровождали, унесли жизни от двух до четырех миллионов человек[572]. Французы называли эти гражданские войны «затруднениями».

В 1562 году Екатерина вряд ли могла предвидеть подобную кровавую бойню. Она надеялась, что первая война станет последней, тем более что она уже принесла тяжелые потери. Антуан де Бурбон, король Наварры, был убит во время осады Руана, незадолго до битвы при Дрё[573]. В феврале 1563 года, почти через год после Резни в Васси, когда католики приготовились взять город Орлеан, герцог де Гиз получил пулю в спину в собственном лагере. Он истек кровью на столе хирурга шесть дней спустя. Под пыткой убийца заявил, что его наниматель – адмирал Гаспара Колиньи, лидер протестантов и племянник коннетабля Монморанси, старого врага де Гизов[574].

Соперничество то обострялось, то ослабевало, принимая новые лица, но никогда не исчезая полностью. После смерти герцога де Гизы стали еще добродетельнее в своем католичестве. Их вендетта против протестанта Колиньи продлилась до последнего дня его жизни.

Убийство герцога де Гиза потрясло Екатерину до глубины души. Однако его смерть дала ей шанс просить о мире. В марте 1563 года война завершилась подписанием Амбуазского мирного договора. Этот эдикт провозгласил свободу вероисповедания, но наложил новые ограничения на отправление протестантских богослужений: собрания протестантов разрешались только в определенных районах на окраинах определенных городов. Они полностью запрещались внутри и вокруг Парижа, официально – чтобы защитить короля Карла, на самом деле – следуя все более фанатичным настроениям католиков[575].

Ни одна из сторон не вышла победителем из первой Религиозной войны. Стратегия Екатерины тоже не изменилась: она по-прежнему стремилась к компромиссу, делая уступки и католикам, и протестантам. Именно из-за этих уступок Амбуазский мир не удовлетворил практически никого.

Екатерину ослепляла надежда. Однако с самого начала можно было видеть, что над страной нависло нечто зловещее. Проезжая по улицам Парижа весной 1562 года, накануне первой гражданской войны, юрист Этьен Пакье, умеренный католик, увидел, что в разных кварталах города собирается ополчение. Его охватило мрачное предчувствие. «Теперь все говорят о войне, – задумчиво говорил он другу. – Для государства нет ничего страшнее гражданской войны, особенно гражданской войны под религиозным предлогом, и больше того, когда король, в силу малолетства, не имеет власти управлять самостоятельно».

«Если я в состоянии оценивать события, – писал Пакье, – я бы сказал, что это начало трагедии, которая разыграется среди нас и за наш счет»[576].