«Я обрела покой благодаря тому, что король Наварры теперь выказывает мне любовь и смирение, – ликовала успокоенная Екатерина в письме Елизавете в конце мая 1561 года. – Заверяю тебя, он не мог бы быть более послушным, даже будь он мне сыном». Когда она поняла, что Елизавета в Испании не справляется, Екатерина предприняла собственные шаги во Франции. По распоряжению королевы-матери в дело вступила ее подруга и родственница по линии Бурбонов, исключительно дипломатичная мадам де Монпасье. Именно мадам де Монпасье помогла убедить Антуана де Бурбона стать генерал-лейтенантом, когда на французский престол взошел Карл IX, объяснив ему, что лучше работать с Екатериной, чем против нее. Теперь, еще раз, добродетельная матрона просто не могла подвести Екатерину.

Разумеется, продолжила Екатерина, Елизавете все равно следует убедить Филиппа II сделать одолжение королю Наварры, просто чтобы он оставался счастливым[500].

Всего через несколько дней Елизавета прислала самые лучшие новости, на какие только могла надеяться Екатерина: месяцы тайных переговоров о свадьбе Марии Стюарт с доном Карлосом закончились ничем. Каким-то образом Филипп обнаружил, что Екатерине стало известно о планируемом браке. Теперь, желая сохранить лицо, он сделал вид, что ничего не знал. «Он услышал, что ты считаешь, будто [де Гизы] обсуждали брак их племянницы с инфантом. Он заверил меня, что все не так. Он приказал мне сказать тебе, что на самом деле он желает выяснить происхождение этого слуха… Я сказала ему, что ты ничего не говорила мне об этом, и я не думаю, что ты подозревала подобное». Елизавете становилось все легче лгать[501].

Поскольку все сделали вид, что ничего не знали, оба королевства могли двигаться дальше – их союз сохранил устойчивость. На самом деле Филипп отказался от этого брака по нескольким соображениям. Во-первых, он не решился ставить под удар положение де Гизов в совете короля Карла IX. Во-вторых, пришлось бы бороться с английской королевой. До Елизаветы Тюдор также дошли слухи об этом плане, и она в ярости дала понять Филиппу, что считает подобный брак открытым актом враждебности со стороны Испании. И наконец были мягкие подталкивания жены – она не переставала говорить о своей сестре Марго. Филипп, вне всякого сомнения, заподозрил, что к этому ее побуждала Екатерина. Преследуемый тремя женщинами (и по-прежнему испытывая сомнения в отношении сына), Филипп решил, что лучше прекратить переговоры[502].

Это было лишь временное решение, как прекрасно понимали и Екатерина, и Елизавета Валуа. Король Наварры мог передумать. Переговоры Гизов с испанцами все равно могли продолжиться. У Екатерины не было никаких гарантий, что в один прекрасный день дон Карлос женится на Марго. Однако это сражение она выиграла.

Главное – она убедилась в преданности Елизаветы. Ее дочь играла свою роль настолько хорошо, насколько могла: небольшая, но бесспорная победа. «[Елизавета] с каждым днем увеличивает свой авторитет и достоинство, – подтверждал епископ Лиможский. – Она надеется… вы будете писать, чтобы продолжить помогать ей стать увереннее при встречах с мужем, что она начинает показывать вполне эффективно». Помоги мне – помогу тебе, фактически говорила Елизавета. Они будут помогать друг другу, мать и дочь. Екатерина была уверена, что ее старшая дочь останется на своем месте[503].

В последние дни пребывания Марии Стюарт во Франции Екатерина Медичи устроила представление. В июле Мария присоединилась к королевскому двору в Сен-Жермен-ан-Ле, где когда-то располагался «маленький двор», в месте множества ее счастливых детских воспоминаний. Екатерина спланировала пышные проводы, четыре дня торжеств и развлечений, достойных вдовствующей королевы. 24 июля Мария попрощалась. На людях Екатерина печалилась об отъезде королевы Шотландии, но на самом деле радовалась.

«Она взошла на корабль восемь дней назад, и если ветер был хороший, то она уже в Шотландии» – вот все, что Екатерина написала Елизавете Валуа, чувствуя облегчение от того, что трудный ребенок будет наконец где-то за морем[504].

Королю Филиппу II посол Шантоннэ доложил детальнее. «Королева Мария покинула [двор] позавчера», – написал он 26 июля. Королева Англии отказала Марии в разрешении на проезд по ее территории, если ее корабли прибьет к английским берегам, потому что она по-прежнему отказывалась ратифицировать Эдинбургский договор. К тому же, Елизавета Тюдор требовала от Марии отречься от «всех притязаний на королевство Англию, а также чтобы при возвращении в Шотландию она взяла с собой не больше сотни французов. Однако Мария проигнорировала английскую королеву, отложив «все это до приезда в Шотландию; сейчас она направляется в Кале, где ее ожидают два корабля», – сообщил Шантоннэ. Король Филипп уже выдал Марии охранную грамоту на случай, если ей потребуется высадиться во Фландрии, но Елизавета Тюдор не проявила такой благосклонности[505].

Предыдущие недели Мария провела, медленно продвигаясь в сторону порта в Кале, рыдая и оттягивая отъезд. Даже в самые последние дни во Франции некоторые придворные интересовались – может быть, она передумает и останется. Наконец 14 августа Мария смирилась с неизбежностью и поднялась на борт своего корабля, покрытого блестящей белой краской. Основная часть ее свиты погрузилась на второе судно, сверкающее красным. На его корме развевались два флага: синий с гербом Франции и белый, «мерцающий как серебро». Не обращая внимания на предупреждения Елизаветы Тюдор, Мария везла с собой множество французов и француженок. Среди придворных ее свиты были четыре Марии – выросшие подруги детства и трое младших дядьев де Гизов. Герцог и кардинал Лотарингский остались во Франции.

В те последние церемониальные дни во дворце Сен-Жермен-ан-Ле французский двор осыпал Марию подарками. Она взяла все эти подарки с собой вместе с другими памятными вещами французского детства – ароматическими шариками, сборниками стихов, вышивками и нитками жемчуга, подаренными Екатериной. Немногие подарки были столь же трогательными, как элегия Пьера де Ронсара, написанная в ее честь. Без Марии, писал Ронсар, Франция как портрет, лишенный красок, словно кольцо, из которого вынули «драгоценную жемчужину». Из всех французских поэтов Мария предпочитала именно Ронсара. В последующие годы, тоскуя по дому, Мария обычно читала его стихи и заливалась слезами[506].

Ее флот поднял якоря в полдень. До конца дня все оставались на палубах, пока корабли выходили в открытое море. Среди придворных, отправившихся в Шотландию, был и Брантом. Впоследствии он будет вспоминать, как наблюдал за Марией. Она сидела на палубе и отказывалась уходить в свою каюту. Корабль медленно отходил от берега, паруса наполнял слабый ветер, а она оставалась возле руля, вглядываясь в береговую линию. Потом отшатнулась. «Прощай, Франция! – рыдала она. – Прощай!» Мария просидела там около пяти часов.

Тем вечером она почти не ела, и в ту ночь почти не спала. Когда она отказалась уходить в свою каюту, фрейлины сообща соорудили для нее постель на палубе. Свернувшись под одеялами, Мария попросила рулевого разбудить ее на рассвете, если еще будет виден французский берег. Проснувшись следующим утром, она увидела вдали узкую полоску земли. Ветер ослаб, отказываясь нести их дальше в море. «Судьба благоволила ей», – сказал Брантом, однако это был жестокий подарок. Когда в конце концов ветер усилился, унося корабль от берега, она снова зарыдала: «Adieu, Франция! Все кончено. Adieu, Франция! Думаю, я больше никогда не увижу тебя»[507].

Эти слова оказались пророческими. Мария больше не увидела королевства своего детства. Вернуться во Францию останется ее самым страстным желанием, которое будет определять ее решения все последующие годы. Для Марии Франция была не местом на земле, а состоянием души. Там она нашла убежище от детских опасностей; любящую семью, которая ее баловала; придворных, которые расхваливали ее; королей, ценивших ее, как замковый камень своих имперских грез. Мария будет держаться изо всех сил, постоянно переписываясь с Гизами и бабушкой, хотя почти все ее письма к Антуанетте утеряны. Множество раз за последующие годы, особенно во время глубоких кризисов, Мария будет говорить, что больше всего на свете хочет уехать и жить с бабушкой во Франции. Она очень скучала по Антуанетте и хотела домой[508].

Когда поднялся ветер, корабли Марии взяли курс на порт Лейт немного севернее Эдинбурга. Если 13 лет назад Мария преодолевала волны Ирландского моря 16 дней, и большую часть свиты мучила морская болезнь, то возвращение потребовало по сути легкой прогулки через пролив Ла-Манш. Корабли быстро обошли Нидерланды, а потом проследовали вдоль восточного побережья Англии – всего пять дней. 19 августа в шесть часов утра корабли медленно вошли в Лейт; в это же время начал подниматься густой туман. Французы, во всем способные усмотреть предзнаменование, посчитали, что дымка сулит дурное. Годы спустя кальвинистский проповедник Джон Нокс повторил сходное мнение, не скрывая злобы по отношению к молодой женщине. «Солнца не было видно два дня до и два дня после» приезда Марии, – писал Нокс. – Господь послал нам предостережение; но увы, люди были слепы»[509].

Туман как будто отражал душевное состояние Марии. Она не видела шотландское королевство с пяти лет. Сердце Марии упало, когда она увидела лошадей и повозки, ее ожидавшие. Корабль пришел слишком быстро; прием в Лейте готовился наспех. «Это не великолепие, это не условия, это не те прекрасные французские лошади, к которым я привыкла», – жаловалась она по словам Брантома. Вечером, когда она уже поселилась в аббатстве Холируд, под ее окнами собрались крестьяне. Они играли на скрипках и пели псалмы, стараясь выразить ей свое почтение. Джон Нокс позже говорил, что Марии понравились музыканты, однако Брантом жаловался, что они прискорбно фальшивили. Даже десятилетия спустя католик Брантом не мог скрыть своего презрения к шотландцам, как и сострадания к Марии, вернувшейся на свою землю еретиков и дикарей[510].

Через несколько лет пойдут слухи, что незадолго до отъезда Марии из Франции Екатерина Медичи заставила Гизов делать выбор. Они могли организовать брак Марии в конкурирующем королевстве или выбрать интересы Франции. В итоге, как истинные французы, они «предпочли процветание Франции выгоде своей племянницы». Согласно одному историку, когда в последние свои дни во Франции Мария спросила у герцога Гиза совета по поводу ее следующего замужества, герцог не ответил, сказав только, что «не может знать, какие шаги ей подходят больше»[511].

Конечно, де Гизы продолжали писать ей, но Мария чувствовала их сдержанность. Она вернулась в Шотландию сиротой. В отличие от Елизаветы Валуа, у нее не было матери, чтобы «держать ее за руку», как делала Антуанетта все прежние годы, когда Мария только приехала во Францию. К тому же ее бремя отличалось от тягот Елизаветы Валуа. Что если бы Марии досталось, как Елизавете, быть женой могущественного короля без обязанностей править самостоятельно? Если бы дальновидный политик Мария де Гиз была жива, возможно, Мария вообще никогда не вернулась бы в Шотландию, выбрав династический брак и жизнь консорта – жизнь, которая прекрасно ей подходила. Или по крайней мере Мария де Гиз продолжила бы поддерживать дочь советами, оставаясь в тени, пока Мария не войдет в новую роль полностью.

Если бы во Франции дела пошли иначе, другая женщина могла бы стать наставницей Марии. Как доказал опыт Елизаветы Валуа, Екатерина Медичи имела все необходимые средства, чтобы провести молодую королеву сквозь сложности нового королевства. В лице своей свекрови Мария могла бы найти руководителя, материнскую руку. Однако жесткая политика Гизов, их неукротимое стремление властвовать внутри французского королевства оттолкнули Екатерину и уничтожили когда-то нежные отношения. Раньше Екатерина описывала Марию, как девочку, которая доставит ей утешение в старости. Теперь королева-мать видела в ней безвольный инструмент честолюбивых замыслов де Гизов. При необходимости две королевы будут переписываться, хотя почти все письма Екатерины к Марии исчезли[512]. Письма Марии к Екатерине в то время достаточно любезны, и она всегда почтительно подписывалась – «Ваша смиренная и самая послушная дочь». Однако в ее письмах мало настоящего тепла. Лишь позже, когда Мария посчитала, что она нуждается в Екатерине больше, чем Екатерина в ней, ее сдержанность растаяла.

Мария вернулась в Шотландию, фактически лишившись материнских советов. У нее не было ни настоящих политических друзей, ни руководителя, ни принцессы Хуаны, чтобы сопроводить ее на незнакомой земле, куда она вступала. В политике она была ребенком, который нуждается в регенте. Однако с юридической точки зрения в 18 лет регент уже не требовался. Она оказалась одна.

Была еще одна женщина, чьей поддержкой попыталась заручиться Мария Стюарт. Как предположила историк Сьюзан Доран, вероятно, именно чувство полного одиночества толкнуло ее так горячо искать дружбы Елизаветы Тюдор и подтверждения королевой Елизаветой ее места в цепочке наследовании английского престола. Эта дружба и это право наследования стали самой известной манией Марии. Еще до отъезда из Франции Мария встретилась с английским послом Николасом Трокмортоном и заверила его в своем хорошем отношении к английской королеве[513]. Возможно, она рассчитывала, что Елизавета может помочь ей найти дорогу в темных водах шотландской религии и политики, станет другом и руководителем наподобие старшего родственника, на которого Мария всегда полагалась. Возможно, если Мария станет наследницей престола, Елизавета станет вкладываться в их союз и окажет необходимую поддержку. И может быть, тогда протестантские шотландские лорды уймутся[514].

Кроме того, желание Марии сохранить право на английский трон имело на самом деле сложную природу. Как и корона королевы-консорта Франции, королевская корона Англии последние 13 лет определяла ее положение. Именно перспектива английской короны поставила ее во Франции на первое место в глазах Генриха II, именно она обеспечила ей убежище. Мы не можем знать, о чем думала Мария наедине с собой. Возможно, она и сама не до конца их осознавала. Однако не исключено, что она хотела доказать де Гизам, своим собратьям-монархам, даже самой себе, что ее ценность не утрачена. Оставаясь в линии наследования английского трона, она могла бы вернуть утраченное: исключительный статус, супруга-короля, родной дом.

Годы спустя, писал Брантом, де Гизы пришли к пониманию, что просчитались, отправив Марию обратно в Шотландию, и «сожалели о своей ошибке»[515].

Вскоре после того, как над Лейтом рассеялся туман, на юг поскакали гонцы с вестями для английского двора о прибытии Марии в Шотландию. Если Екатерина Медичи радовалась отъезду Марии, то Елизавета Тюдор скорее огорчилась. До отъезда из Франции Мария дала понять английскому послу, что надеется на признание королевой Елизаветой ее права на наследование английского престола. Теперь Мария принесла вопрос о престолонаследии на английскую сторону Ла-Манша, увеличив и так немалый список проблем. Война в Шотландии 1560 года истощила финансы английской королевы, а Эдинбургский договор по-прежнему оставался нератифицированным. Ее собственные подданные тоже волновались из-за того, что у королевы нет наследников престола, и требовали, чтобы она вышла замуж и родила англичанам будущего короля. Елизавета этого не хотела.

«Мне будет достаточно, чтобы на надгробном камне написали, что королева, правившая такое-то время, жила и умерла девственницей», – объявила она Палате общин вскоре после восшествия на престол. Такой ответ никого не удовлетворил. Несмотря на протесты Елизаветы, ее советники и парламент продолжали настаивать на браке. Понятно было, что возвращение Марии заставит их только активнее подталкивать ее к замужеству и рождению ребенка, чтобы защитить английский трон от католической королевы Шотландии[516].

В конце лета 1561 года королеве Елизавете Английской было почти 28 лет, она правила уже три года. Под уверенной маской – надменностью и чопорностью, благосклонностью к лести, пристрастием приводить к присяге в зале заседаний Совета и непостижимым отказом вступать в брак – она прятала мучительное чувство уязвимости. Елизавета была дочерью Генриха VIII от Анны Болейн, и отец объявил ее незаконнорожденной, когда девочке было три года. Хотя со временем он официально вписал ее в порядок наследования английского престола, но ее легитимность так и не восстановил. В детстве она жила изолированно, почти без друзей, тень измены и казни матери лежала на ней до конца жизни. До девяти лет отец отказывался ее видеть. С мачехами у нее почти не случалось отношений, за исключением последней, Екатерины Парр, с которой они сблизились, но эти отношения оказались краткими. После смерти отца 13-летняя Елизавета недолго жила с Екатериной и ее новым мужем Томасом Сеймуром, приходившимся дядей младшему сводному брату Елизаветы, Эдуарду, новому королю Англии. Однако вскоре Екатерина застала девушку в объятиях Сеймура и отослала ее. Вероятно, Елизавета увлеклась опытным мужчиной и уступила его прикосновениям и ласкам. По молодости она не понимала, что он ухаживает за ней, лелея честолюбивые замыслы.

В 20 лет Елизавета жила при ужасном правлении старшей сводной сестры – католички Марии Тюдор. Сестра испытывала отвращение к протестантской вере Елизаветы и считала, что она как внебрачный ребенок не имеет прав на престол. Елизавета терпела травлю единоверцев, скрывала собственные убеждения и сражалась за право наследования. Она покупала сторонников, организовывала тайные кампании, интриговала, чтобы заставить сестру действовать. Это давало результаты, но незначительные: Мария Тюдор признала право Елизаветы только на смертном одре.

Елизавета выстрадала свое кровное право, она пробила себе путь к английскому трону. Парламент по-прежнему сомневался в ее легитимности, но Елизавета рассчитывала удержаться на троне. Она опасалась любого варианта, который мог бы подорвать ее личную власть, и никак не могла несерьезно относиться к престолонаследию. Она отвергала всех претендентов.

Тем не менее, к королеве Шотландии Елизавета испытывала двойственные чувства. У нее были основания восхищаться Марией: шотландская королева выглядела добродетельной молодой женщиной, глубоко скорбящей о супруге, которого нежно любила. Исполняя свой долг, она вернулась в свое королевство, к своим подданным. Даже притязания Марии на английский престол не слишком оскорбляли Елизавету. Теоретически Мария не имела законных прав: Генрих VIII Английский исключил из порядка наследования всех своих шотландских родственников и в Акте о престолонаследии 1544 года, и в последнем завещании. Мария обосновывала свои притязания правом крови, как потомок старшей сестры Генриха VIII Маргариты Тюдор. Елизавета могла принять это, считая, что именно право крови, а не закон, оправдывает ее собственное правление[517].

Однако Мария, казалось, слишком активно заявляла о короне, которая ей еще не принадлежала. При королях Генрихе II и Франциске II она осмеливалась соединять гербы Шотландии и Англии, как будто она уже обрела обе короны – к великому раздражению Елизаветы Тюдор. Почему же теперь она должна заслуживать большего доверия? В Париже шотландская королева говорила Трокмортону, что обещает королеве Елизавете только дружбу. Мария сказала, что все, происходившее до этого момента, было делом рук ее супруга или свекра[518]. Ее заверения казались достаточно искренними.

Но все же. К большой досаде Елизаветы, Мария все еще не ратифицировала Эдинбургский договор. Ее нерешительность вызывала у Елизаветы подозрения. Одной этой подписью Мария могла доказать свою добрую волю, положить конец вражде. Почему же она отказывалась?

Де Гизы вызывали у королевы Елизаветы чувство, близкое к глубокому возмущению. Крайняя суровость их католицизма отталкивала ее. Кроме того, она полагала, что Гизы считают ее узурпатором, и подозревала, что они давно мечтают сами занять английский престол. Она не сомневалась, что именно Гизы стоят за отказом Марии ратифицировать Эдинбургский договор. Теперь, когда Мария вернулась в Шотландию, не явились ли с нею мысленно и де Гизы?

В сентябре новый посол Марии Стюарт в Англии, Уильям Мейтленд из Летингтона, прибыл к английскому двору представить свои документы, передать вести от королевы Марии и еще раз задать вопрос о престолонаследии. Мейтленд нашел рыжеволосую английскую королеву величественной женщиной, хоть и не такой красивой, как королева Мария; пропорциональной, как Мария, но гораздо меньше ростом. Однако язык Елизаветы, как вскоре предстояло узнать послу, был даже более бойким, а что касалось ее ума – она отличалась поразительной проницательностью.

Королева Елизавета задала Мейтленду свой ключевой вопрос. Почему Мария, королева Шотландии, до сих пор отказывается ратифицировать Эдинбургский договор? О, но королева Мария была занята знакомством со своими вельможами, неловко объяснял Мейтленд[519]. Елизавета пришла в заметное раздражение. Если Мария собирается тянуть с ратификацией договора, то Елизавета тоже может не торопиться – зуб за зуб. После нескольких бесед в том сентябре Мейтленд узнает, что Елизавета определилась с порядком наследования английского престола. Ее ответ не сулил Марии ничего хорошего.

Елизавета прямо сказала шотландскому послу: она опасается за собственное благополучие и положение на троне. Однако угроза исходит не от Марии, или, по крайней мере, не только от нее. Опасность представляют ее собственные подданные. Люди ненасытны, готовы в любой момент повернуться к тому правителю, который, по их мнению, будет им полезнее. Елизавета видела это собственными глазами, когда в правление ее сестры Марии Тюдор играла ту же роль, которую теперь играет Мария Стюарт. Тогда люди стекались к Елизавете, оставляя Марию Тюдор без всякой помощи. Непостоянство, объяснила Елизавета, очень английская черта.

«Я знаю изменчивость английского народа, знаю, что они всегда неблагосклонны к существующему правительству и обращают свои взоры на каждого следующего в очереди на трон. Люди склонны к этому по природе: «Plures adorant solem orientem quam occidentem» [ «Всем действительно больше нравится солнце восходящее, чем заходящее»], как еще в древности писал Плутарх. «Я на собственном опыте знаю в [правление] своей сестры, как люди жаждали, чтобы я встала на ее место, и искренне возвели меня [на престол]». Однако теперь, когда она королева, те же люди, несомненно, смотрят дальше. Таков обычай мужчин и женщин: они всегда хотят чего-то другого, ищут лучшего. «Как дети видят во сне яблоки, а когда просыпаются утром и не находят яблок, то начинают плакать, так каждый человек, который хорошо относился ко мне, когда я была леди Елизавета, воображает себе, что сразу после моего вступления на престол все будут вознаграждены согласно их фантазиям». Ни один правитель никогда не был достаточно богат, чтобы удовлетворить всех, и Елизавета не стала исключением. Когда люди понимают, что их мечты не исполнились, они обращаются к следующему претенденту на престол.

И не окажется ли так называемая политическая дружба полной фикцией? За каждым выражением доброй воли стоит угроза. Мария обещала союз, но как может королева Елизавета быть уверена, что королева Шотландии не устроит заговор с английскими католиками, едва став наследницей престола? Как она может знать, что Мария не попытается свергнуть ее? Мейтленд всеми способами старался заверить королеву, что можно оговорить определенные гарантии. Однако Елизавета хорошо понимала человеческую природу. «Сложно связать правителей мерами безопасности, когда надежда обещает целое королевство».

Нет, Елизавета предпочитала оставаться восходящим солнцем. «Поскольку я уже вышла замуж за английское королевство, когда меня короновали кольцом, которое я с тех пор никогда не снимаю, – сказала она, – то, пока жива, я останусь королевой Англии: когда я умру, на трон взойдет тот, у кого больше прав». Она не скажет, кто может стать будущим монархом.

Королева Елизавета отложила вопрос о наследовании престола на будущее, за пределы своей жизни. Если Мария, королева Шотландии, действительно заслуживает трона Англии – наследия, которое может даровать только Господь – трон со временем перейдет к ней. Однако если кто-то другой имеет больше прав, тогда Елизавета не вправе называть наследника престола. Терпение, посоветовала она. Мария получит то, что идет к ней, если это заслуженно.

И разумеется, они могут стать друзьями. «Я никогда не находила в своем сердце ненависти к ней, – сказала Елизавета Мейтленду. – Она английской крови, моя кузина и ближайшая родственница, поэтому природа обязывает меня любить ее должным образом»[520]. Ничего другого добиться от английской королевы Мейтленд не смог. Шотландский посол покинул аудиенцию разочарованным.

Беседы с Мейтлендом помогли Елизавете составить стратегию. В последующие годы английская королева не станет разрушать надежды Марии, напротив, она поддержит их. Она никогда не будет отрицать, что Мария, возможно, обладает наиболее законными правами на английский трон: Елизавета просто воздержалась от немедленного признания этих прав. При этом, Елизавета всегда соглашалась, что Англия и Шотландия должны двигаться к союзу и дружбе.

Это не было игрой. Для Елизаветы это было вопросом выживания. Ей было необходимо, чтобы Мария ратифицировала Эдинбургский договор. До подписания она использовала вопрос о наследовании престола как средство достижения цели (и Елизавета подозревала, что Мария поступает точно так же). Елизавета знала, что враги-католики как в ее королевстве, так и за границей замышляют заговор против нее на основе притязаний Марии. Если Елизавета потеряет трон, то ее ждет судьба узурпатора. В лучшем случае – тюремное заключение. В худшем – казнь.

Однако в течение многих лет Мария не осознавала серьезности положения. Она считала, что в конце концов Елизавета уступит, так же как советники английской королевы думали, что когда-нибудь она согласится на супружество. Каждый раз Елизавета будет посылать Марии поэму или письмо, портрет или кольцо. Мария убеждала себя, что сумеет побудить Елизавету продвинуться в расположении к ней. Однако каждая попытка наталкивалась на упорное сопротивление.

Им следовало бы стать настоящими друзьями. Очень многое указывало на близкий союз. Лорд Джеймс видел, как много у них общего. Они были кузинами, женщинами и таким образом урожденными миротворцами, говорил он королеве Елизавете. «Обе королевы в расцвете лет, во многом напоминающие друг друга в самых прекрасных качествах, Бог щедро одарил их природными способностями и удачей»[521]. Однако хотя принадлежность к женскому полу должна была бы их объединять, именно пол не давал им сблизиться. Они обе неустойчиво чувствовали себя на троне, потому что их окружали мужчины, враждебно настроенные к женскому правлению. Елизавета и Мария прибегали к тактикам, которые, по их мнению, надежнее защитят их корону – тактикам, ведущим к противоположным целям.

Цель Марии была той же, что и у Елизаветы: она тоже желала играть роль восходящего солнца – более того, все свое детство она провела в качестве неоспоримой наследницы и хотела вернуться к прежнему состоянию. Мария уже узнала, что значит быть следующей в линии наследования, будь то трон Франции и положение королевы-консорта или трон Англии и положение правящей королевы. Некогда этот свет ярко освещал ее, и теперь Мария жаждала быть озаренной им снова.

Однако выяснилось, что английское престолонаследие – игра с нулевой суммой. Мария считала, что ей нужно получить место в линии наследования, чтобы умиротворить подданных-протестантов, добиться уважения собратьев-монархов и удовлетворить чувство собственного достоинства. Елизавета же чувствовала необходимость оставить вопрос открытым хотя бы для того, чтобы держать под контролем собственных подданных. И как со временем осознала Мария, Елизавета крепко держала власть. Она была правящей королевой Англии, а Мария – лишь претендентом. До самой смерти Елизаветы выбор наследника принадлежал только ей.

Елизавета действительно заставит Марию ждать почти 30 лет. Она будет ждать до конца своих дней.