Той весной в переписке Екатерины и епископа Лиможского, ее посла в Испании, появилась таинственная фигура. Они называли кого-то le gentilhomme – господин. «Мадам, я получил распоряжения Вашего Величества, – писал Лимож, – и… поскольку это дело настолько большой важности и значительных последствий для короля и будущего всего нашего королевства … я со всем тщанием убеждаю своих друзей и других людей, здесь и там, повиноваться нашему королю и пролить свет, Мадам, на дело господина, который так огорчает вас»[482]. Господин, о котором идет речь, был высок, вдов и обладал глазами цвета янтаря – он был никем иным как Марией Стюарт.

Из бесед с кардиналом Екатерине стало ясно, что никто не собирался ставить ее в известность о брачных планах Марии. Елизавета Валуа со своей стороны собирала, как могла, информацию из тайных взглядов и неосторожных замечаний, но не выяснила ничего существенного. Расстроить этот брак означало подорвать положение людей, которые по крайней мере внешне, были союзниками Екатерины: герцог де Гиз и кардинал Лотарингский сидели за столом Королевского совета, Филипп II был ей зятем. Екатерине приходилось действовать в глубокой тайне, осторожно координируя действия с епископом Лиможским. Посылать письма было рискованно: путешествуя между королевствами, уязвимые ненадежные письма проходили через руки многих людей и легко могли попасть на глаза шпионам. Вариантом решения проблемы был шифр. Секретари Екатерины писали зашифрованные письма, а ключи для расшифровки отправлялись к епископу Лиможскому отдельными депешами[483]. Однако Екатерина опасалась, что даже шифр недостаточно надежен. Отсюда и господин.

Так называемый господин оказался скрытным, и Екатерина тоже удвоила неискренность. Загнав в угол дона Хуана Манрике де Лара, испанского вельможу, присланного официально скорбеть с французским двором после смерти Франциска II, Екатерина изливала свои чувства по поводу планов однажды устроить блестящее бракосочетание юного короля Карла, провоцируя его и подталкивая (как она призналась в зашифрованном письме Лиможу). Увы, Екатерина ничего не узнала от хитрого дона Хуана по поводу «другой свадьбы». Однако она не потеряла решимости. «Я делаю и продолжу делать все, что в моей власти, чтобы остановить это», – клялась она[484].

Она столкнулась с грозным противником. Де Гизы явно сговорились с испанским послом Шантоннэ, которого Екатерина не выносила. Кого еще они подкупили? Собственные ресурсы Екатерины в Испании были скудны, всего несколько избранных агентов, которые могли сообщить, что знали. «Они говорят, что эта партия будет прекрасной для них, – писала мадам де Клермон, используя завуалированное определение дона Карлоса, – с помощью Шотландии они получат в свое правление Фландрию. А поскольку она, как заявляется, имеет права на английское королевство, то скоро они будут владеть Испанией, Фландрией и Шотландией». Однако мадам де Клермон была полезна только для сбора испанских слухов и не могла влиять на политику Испании. Лишь у епископа Лиможского и Елизаветы были какие-то шансы поколебать позицию Филиппа[485]. Тем не менее, до сих пор Елизавете не удавалось убедить Филиппа ни в чем.

В письмах к Елизавете королева-мать не пользовалась ни шифром, ни намеками на господина. Расшифровка, разумеется, была довольно сложным делом, и Екатерина по-прежнему объясняла идеи простым языком, доступным 15-летней дочери, оставляя нюансы искушенному послу. К тому же, писать Елизавете шифром было небезопасно. Епископ Лиможский жил в собственном доме, тогда как Елизавета – в самом логове льва. Вокруг нее крутились испанские фрейлины, Филипп и дон Карлос регулярно посещали ее. Как будет выглядеть в глазах испанцев зашифрованное письмо, найденное в апартаментах молодой Католической королевы? (Чужие глаза всегда беспокоили королей и королев. По крайней мере, однажды Карл V советовал Филиппу держать документы «в надежном месте, чтобы ни жена, ни какой-либо другой живой человек не могли увидеть» их)[486].

Было надежнее использовать уловки и косвенные намеки. В письмах Екатерины Елизавете – и в ответах Елизаветы – можно отыскать лишь поверхностные указания на Марию, никогда прямо не называя королеву Шотландии. Вместо того, они вплетают намеки в безобидные темы наподобие подарка Елизаветы Екатерине: «четыре дюжины перчаток, из них несколько надушенных белых, несколько надушенных черных и несколько без отдушки, но хорошо промытых». Екатерина поручит епископу Лиможскому проговорить Елизавете детали во время личных бесед[487].

«Вы знаете, о чем я писала вам… относительно готовящейся свадьбы, – говорится в одном из посланий Екатерины Лиможу в конце декабря. – С тех пор я выяснила, что дело движется. Последите за продвижением, чтобы узнать, что происходит».

Екатерина имела обыкновение прямо указывать, что ее корреспонденту следует сказать. Теперь она предписала Лиможу расписать королю Филиппу самую радужную картину положения дел во Франции. Народ так обожает Екатерину, утверждала она, что французские подданные «считают большой удачей, что Господь, хоть и пожелал забрать их правителя, оставил здесь меня, чтобы направлять следующего [короля Карла], который при своем великолепном рождении имеет столь прекрасный характер, что люди надеются получить от него облегчение и много добра».

Тем временем посланник должен предпринимать все, что в его силах, чтобы отвратить Филиппа от брака инфанта с Марией Стюарт. «Вы знаете, как это важно, – заклинала она. – Сразу сообщайте мне обо всем, что узнаете по этому поводу. Используйте гонца, которому я прикажу возвращаться только с ответом на это письмо, без всяких других депеш». И главное: «Хорошо проинформируйте мою дочь о роли, которую она должна играть»[488].

Екатерина строила планы и плела интриги. С одной стороны, она отчаянно хотела помешать Марии Стюарт и Гизам. С другой – она с тем же отчаянием желала, чтобы дон Карлос женился на ее собственной дочери. Достигнув второй цели, она выполнила бы и первую задачу. Соответственно Екатерина сосредоточилась на продвижении кандидатуры Марго. Она воспользовалась всеми приемами, которые смогла придумать, в надежде, что сработает хотя бы один. Она посылала записки королю Филиппу с просьбой о личной встрече в Монсоне. Она льстила Рую Гомесу, поддерживая его расположение к Франции. Она послала в Испанию портрет Марго. И она побуждала Елизавету рассказывать при испанском дворе о прекрасном характере своей маленькой сестры.

Филипп был одной из мишеней Екатерины. Второй мишенью она выбрала принцессу Хуану. Екатерина считала, что Хуану можно склонить к поддержке Марго. Естественно, склонять должна была Елизавета.

Из искусных докладов мадам де Клермон Екатерина знала об успешном развитии отношений Хуаны и Елизаветы. Эти известия радовали королеву-мать. Все знали, что Филипп обожает младшую сестру. Женщина, которая нравится принцессе Хуане, легче найдет путь к сердцу Филиппа. Теперь, в 1560 году, сможет ли Екатерина воспользоваться этой дружбой, чтобы получить то, чего хочет?

Хуана души не чаяла в Елизавете с момента их первой встречи в Гвадалахаре. Прирожденная воспитательница, Хуана любила своего племянника дона Карлоса, несмотря на его частые грубости, и всячески старалась обеспечить ему хорошее здоровье. Кроме того, проявления ее материнских чувств были поистине безбрежны. По глубокой набожности она в 1557 году основала в Мадриде монастырь Святой Клары, расположенный во дворце, где она родилась. Монастырь стал известен под названием Las Descalzas reales («царственных босоногих»), в знак признания обета нестяжания, который давали жившие там монахини. Туда могли удалиться Хуана и ее родственницы, когда придворная жизнь становилась бременем, хотя Хуана, особенно гордившаяся своим статусом, иной раз приносила ее с собой в монастырь. Однако главной ее целью было набрать монахинь для Ордена францисканцев. На одном из портретов, вероятно, написанном Софонисбой в 1561 году, Хуана стоит с юной послушницей, на вид не старше семи-восьми лет. Ребенок льнет к юбкам принцессы. Любой, кто не знает, подумает, что это портрет матери с дочерью[489].

Хуана и на самом деле была матерью. В 1552 году, в возрасте 17 лет, она вышла замуж за своего двоюродного брата, наследника португальского престола Жуана Мануэла. Их супружеская жизнь продлилась менее двух лет, Жуан Мануэл умер в 1554 году, за неделю до того, как Хуана родила их сына. Младенцу Себастьяну было всего четыре месяца, когда Филипп призвал Хуану обратно в Испанию, чтобы передать ей регентство на время его пребывания во Фландрии. Она послушно собрала свой двор, оставив сына заботам его бабушки по линии отца, и отбыла. Она всегда надеялась вернуться в Португалию как регент своего сына, но так и не смогла этого сделать. Хотя она регулярно получала портреты Себастьяна и забрасывала португальский двор письмами, Хуана больше никогда не увидела сына воочию.

Теперь Хуана обратила материнскую заботу на новую королеву. Наверное, Елизавета усматривала черты своей матери в принцессе, которая, как Екатерина Медичи, после смерти супруга всегда носила только строгий черный. Тем не менее настолько же строгой Хуана не была. Ее отец Карл V нередко находил недостатки в своем младшем ребенке, жалуясь, что Хуана «очень заносчива» и что она «ведет неорганизованную жизнь»[490]. Эта юношеская неорганизованность, капля спонтанности в характере Хуаны прекрасно соответствовали живости Елизаветы, хотя они могли показаться полными противоположностями: Елизавета брюнетка, Хуана блондинка с голубыми глазами. «Заносчивость» Хуаны, вероятно, тоже делала Елизавету – единственную женщину при дворе, превосходившую ее по статусу – одной из немногих компаньонок, которых Хуана могла принять.

Их дружба была искренней. В Аранхуэсе мадам де Клермон отметила, что между Хуаной и Елизаветой не проходит и дня без визита или письма. Иногда они целый день проводили вместе. Каждое утро они шли на мессу, потом устраивали пикники и танцевали, планировали маски и балеты, просто болтали, ездили в монастыри, а в близлежащих посещали вечерние службы. Хуана любила музыку и приглашала Елизавету послушать у нее в апартаментах скрипку, арфу или завораживающую игру флейтиста, которого Елизавета привезла с собой из Франции. Елизавета учила Хуану ездить верхом a la française. Это было серьезное испытание: привыкшая к паланкину и мулу, Хуана поначалу падала с лошади. Однако твердо намеренная порадовать Елизавету, Хуана стряхивала пыль и снова садилась в седло, пока более или менее не освоила новое умение[491].

Хуана ухаживала за Елизаветой, когда ей было нехорошо. «В пятницу утром у нее снова началась мигрень, – писала мадам де Клермон об очередном приступе у Елизаветы. – Она не встала из постели, но слушала мессу, обедала и ужинала прямо в постели. Вечером навестить ее приходила мадам принцесса». Скорее всего, у Елизаветы никогда ни с кем не было более близкой дружбы – даже с Марией Стюарт в детстве. Это кажется естественным, поскольку с Хуаной она не испытывала ничего похожего на «страх» – la crainte – который определял отношение Елизаветы к Екатерине[492].

Тем не менее, Екатерина считала, что Елизавета должна быть верна в первую очередь своей матери, а Хуане только во вторую. Принцесса была для Екатерины просто еще одним орудием, и она полагала, что Елизавета разделяет эту позицию. «Не упускай ни одной возможности помешать принцу жениться на ком-либо, кроме твоей сестры [Марго], – писала она дочери. – Я слышала, что принцесса очень любит тебя. Чтобы достичь цели, тебе нужно попросить ее помочь тебе»[493].

Екатерина поручила Елизавете еще одну задачу. Де Гизы отравляли королеве-матери жизнь. Они проталкивали суровую католическую повестку и постепенно подрывали власть Екатерины. Обхаживая тщеславного короля Наварры, они старались убедить его разорвать соглашение с Екатериной и самому стать регентом. Де Гизы подозревали, что, если подсунуть Антуану де Бурбону правильную приманку, он откажется от поддержки гугенотов и перейдет на сторону французских католиков, подрывая усилия Екатерины найти компромисс. Де Гизы убедили Антуана, что он получит обратно наваррские земли, только если сам будет править Францией как регент и контролировать французские армии: только так он заслужит уважение Филиппа II. Когда февраль 1561 года перешел в март, Антуан начал выражать недовольство контролем Екатерины над регентством, ворча по поводу своих прав в Наварре. Он явно играл на руку Гизам.

Потрясенная Екатерина снова написала Елизавете. Ее письмо настолько бессвязно, что сложно понять, чего она хочет. Однако из путаного текста Елизавета извлекла следующее требование: «Если ты хочешь мира для меня, если ты меня любишь, убеди своего супруга [короля Филиппа] сделать [королю Наварры] какое-нибудь предложение». Екатерина надеялась, что Филипп вернет часть испанской Наварры или даст Антуану другое испанское владение, например, Сардинию. Несомненно, получив подобный подарок, король Наварры смягчится и восстановит хорошие отношения с Екатериной.

Это были рискованные просьбы, чтобы обращаться с ними к любому человеку, не говоря уже о юной девочке. Теперь Елизавета должна была не только вмешаться в свадьбу Марии Стюарт, но и повлиять на отношения супруга с собратом-королем. Таково было отчаяние Екатерины.

Королева-мать, похоже, никогда не сомневалась в послушании и верности Елизаветы. И действительно, на протяжении первых лет в Испании Елизавета не давала поводов для сомнений. «Ваша покорная и послушная дочь», – писала девочка в конце каждого письма. Поступки Елизаветы в эти месяцы, пусть и механические, подтверждали ее слова. Более того, ради слепого исполнения желаний матери она выработала навык обманывать даже близких друзей.

В марте, когда интриги против Марии Стюарт возобновились, Екатерина наконец назначила день отъезда мадам де Клермон. Фрейлина, по-видимому, не осознавала степени враждебности испанцев в ее отношении и не допускала возможности, что Екатерина решит забрать ее домой. Екатерина приказала Елизавете сделать вид, что она ничего не знала. «На днях ко мне пришла мадам де Клермон, – призналась Лиможу страдающая от чувства вины Елизавета. – Она заставила поклясться, что я ничего не знаю о ее отъезде, и вы тоже. И поскольку я испугалась, что она заболеет, если я откажусь… Я поклялась, по крайней мере, что вы мне ничего не говорили, и уверяла, что вы ничего не знали. Я заверила ее, что спрошу вас, как совершенно невиновного»[494]. Однако впоследствии Елизавета, вероятно, сожалела, что солгала. Когда мадам де Клермон навсегда покинула Испанию, Елизавета очень по ней скучала. «Не могу вам выразить, как мне грустно потерять такую хорошую компанию», – написала она Екатерине. Екатерина осторожно объяснила, почему мадам де Клермон пришлось уехать: «Чтобы твой супруг не думал, что я использую ее в качестве шпионки». Тем не менее, она по-прежнему ожидала от Елизаветы полного послушания[495].

В представлении Екатерины все было просто. Королева-мать рассчитывала на абсолютное, почти механическое послушание и безграничное доверие Елизаветы. Ни разу она не дала своей дочери возможности подвергнуть сомнению ее решения, например, спросить, не принесет ли брак Марии Стюарт и дона Карлоса пользу Испании, королевству, которым Елизавета теперь должна была править как королева-консорт, или может ли этот брак действительно повлиять на религиозные дела Франции. Екатерина вела себя так, будто Елизавета была продолжением ее собственной воли: там, в Испании, ей следовало служить Екатерине так, как Екатерина считает нужным.

Похоже, королева-мать никогда не думала, что ее интриги могут подвергнуть Елизавету опасности. Она не испытывала опасений, обращаясь к Елизавете с просьбой интриговать против ее мужа, использовать дружбу с Хуаной, которая, несомненно, была неотъемлемой частью счастья Елизаветы в Испании. Точно так же Екатерина не испытывала угрызений совести, когда просила Елизавету мешать браку, который бы устроил и дона Карлоса, нового друга Елизаветы, и зятя, и старинную подругу Марию Стюарт, которую Елизавета по-прежнему называла сестрой и к которой Екатерина когда-то относилась как к дочери. В немногочисленных письмах того периода, которые Екатерина написала открыто, а не шифром, она не выказала ни тени сострадания к скорбящей женщине. Ход мыслей Екатерины был ясен и прост: если Елизавета была продолжением самой Екатерины, то Мария всей душой принадлежала де Гизам.

«Она как всегда раболепствует передо мной, – писала язвительная Екатерина о Марии в марте того года, – но у меня нет сомнений по поводу ее истинных намерений»[496].

Екатерина была уверена, что дружбой можно пожертвовать, если того требует политика. Как только не стало Франциска II, связь Екатерины с Марией прервалась. Однако кровные узы – узы, связывающие мать с ребенком или, по крайней мере, ребенка с матерью – остаются неразрывными, они крепче брачной клятвы.

За предыдущие 18 месяцев Екатерина отправила Елизавете несметное количество писем и подарков. Теперь ее глубокая любовь к Елизавете, надежная привязанность к Франции и семье поддержит Екатерину в политических делах, когда она нуждается в этом больше всего. Елизавета – принцесса Франции: разве она не обязана помогать родному королевству? Когда тревога Екатерины усилилась, в ее письмах появились немного другие ноты: Елизавета должна действовать ради своей матери. Вероятно, она считала, что только такой поворот побудит Елизавету делать то, что нужно. Или, возможно, для Екатерины ее собственная власть и благополучие Франции были неотделимы друг от друга.

Если бы во Франции царил мир, Екатерина, наверное, не искала бы опоры в Елизавете с таким безрассудством. Однако обстоятельства сложились так, как сложились, и в понимании Екатерины она не могла себе позволить оставить Елизавету в покое.

Пришла весна 1561 года. Екатерина получала тревожные и пугающие доклады: усилия Елизаветы не приносят заметных успехов, а брачные планы Марии Стюарт, похоже, быстро продвигаются. Лимож занимался расшифровкой закодированных писем, перехваченных у французского монаха, который (как подозревал посол) приехал в Испанию с поручением от Гизов «расстраивать некоторые свадьбы и организовывать другие». Письма касаются «вышеупомянутого господина», говорил он[497]. Что еще хуже, Елизавета сообщала, что Филипп холоден к идее брака инфанта с Марго. Хотя он и похвалил портрет девочки, но в последующие месяцы не проявлял никакого интереса к младшей Валуа.

В мае Екатерина положила на письменный стол лист бумаги кремового цвета и обмакнула в чернильницу перо. Паникуя и теряя голову, она придумала еще один вариант обрубить перспективы Марии Стюарт: если принцесса Хуана не поддержит Марго, возможно, Елизавета убедит принцессу, свою новую подругу и золовку, саму выйти за дона Карлоса.

И снова Екатерина наставляла Елизавету, что конкретно следует говорить.

«Мадам, моя дочь, я прочла твое письмо относительно свадьбы королевы твоей сестры и принца[498]. Видя, что дело продолжается и приобретает новое дыхание, думаю, что если ты считаешь невозможным брак твой маленькой сестры [Марго] и принца, тогда тебе следует помочь принцессе [Хуане] самой выйти за него, используя все, что в твоей власти… Скажи ей, что ничто не порадует тебя сильнее, чем видеть ее супругой принца [Карлоса]. Поскольку вы подруги, ты хочешь, чтобы она поднялась в статусе как можно выше. А если она сделает это, то вы сможете вместе жить всю оставшуюся жизнь. Попроси ее честно сказать, как она относится к этой идее, чтобы ты могла помочь ей в этом деле. Тебе нужно дать ей понять, что ты любишь ее и хочешь удовлетворить и ее душевный покой, и достоинство. Советую тебе, моя дочь, поскольку ты любишь нас, помочь ей, и сделать все возможное, чтобы она вышла за него».

Перспектива близкородственного брака вряд ли тревожила Екатерину. Она слишком хорошо знала о склонности Габсбургов жениться между собой.

Затем Екатерина обратилась к теме вздорного короля Наварры – второй задаче Елизаветы. Чувствуя нежелание Елизаветы вмешиваться в это дело, Екатерина изменила подход. «Я уже писала тебе по поводу разговора с твоим супругом относительно какой-то компенсации для короля Наварры… поэтому только повторю здесь свои мысли. Умоляю тебя следовать инструкциям, которые я выслала епископу Лиможскому. Если ты хочешь мне помочь, ты должна изо всех сил помогать ему. Это, дочь моя, удовлетворит короля Наварры, а значит, во Франции случится то, чего желает твой супруг».

«Дочь моя, – продолжила Екатерина, – подумай о том добре, которое ты принесешь, если добьешься того, что хочет [Филипп]. Тогда ты сможешь сделать все здесь к радости твоего супруга». Екатерина объединила обязательства Елизавета: помогать Екатерине и быть полезной Филиппу стало в ее изложении единой сущностью.

Екатерина завершила письмо подчеркнутым напоминанием о семье. «Я больше не буду поучать тебя, поскольку не сомневаюсь, что сделаешь все, что сможешь, чтобы последовать совету нашего посла. Я здесь чувствую себя хорошо, твои братья и сестры тоже. Молю Господа, чтобы ты тоже была здорова и чтобы Он длил твое счастье и довольство столько, сколько ты хочешь»[499].

Потому что ты любишь нас. Если хочешь помочь мне. Дочерний долг сводился к любви и послушанию, очищался «страхом», как однажды сформулировала сама Екатерина. Такова была алхимия верности.

Она протягивала любовь как приманку. Елизавета действительно любила свою мать. Ее любовь к Екатерине и желание заслужить одобрение матери были главной константой в ее жизни. Теперь Екатерина подвергла эту привязанность проверке. если Елизавета любит свою мать, она сделает так, как ей говорят, и наступит то, чего всегда желала Елизавета. Мир дома. Одобрение Филиппа. Божье благословение. И, конечно, неизменная любовь ее матери.

Ни много ни мало, королева-мать говорила то, чего хотела и Елизавета.