Зимой 1561 года Екатерине было почти 42. Рождение детей, горе и тревоги делали свое дело, но ни один портрет не отобразил седины в волосах или морщин на лице, и ни один посол не докладывал об усталости королевы-матери или желании уйти в отставку. Напротив, величественная и надежная, плавная и стремительная в движениях, одетая в королевский черный, Екатерина воплощала собою преданную материнскую любовь и пленяла взгляды. Со стороны она казалась опорой для юного Карла, и она тщательно поддерживала этот образ. На одной картине, написанной вскоре после восшествия Карла на престол, Екатерина собирает вокруг себя троих сыновей и дочь, остающихся дома. Все дети похожи друг на друга, как будто подчеркивая обильное наследие Генриха II и бесконечную плодовитость Екатерины. Вот ее дети – дети Франции. Карл почти прижимается к Екатерине, ее пальцы слегка касаются его плеча. Она держит его за руку[458].

Она мать короля. Как мать, она будет защищать своего сына от угроз его верховной власти… Что же, некоторые из этих угроз сидели за столом Совета Карла.

Вскоре после смерти Франциска II де Гизы вскользь намекнули на возможность брака между новым королем Карлом и Марией. Екатерина поспешно отвергла такую возможность, сославшись на близкое родство и возраст мальчика. На самом же деле она стремилась не дать де Гизам снова получить ту же власть, какая была у них при Франциске II. Екатерина полагала, что устроить брак дона Карлоса с Марией де Гизы планировали с той же самой целью: они искали способ так или иначе сохранить контроль над королевским советом и страной. Имея военную и финансовую поддержку Испании, французские католики поняли бы, что компромисс с гугенотами не нужен. Они объединились бы вокруг Гизов. Екатерина через Елизавету старалась убедить Филиппа, что ее политика примирения работает. Она боялась, что если де Гизы породнятся с Филиппом II, ее власть ослабеет.

Де Гизы, однако, были более естественным союзником Испании, чем Екатерина. Шантоннэ позаботился распространить информацию о резко отрицательном отношении Филиппа к Реформации. Особенно не нравилась Филиппу идея государственного совета по делам религий – одно из основных требований гугенотов. Сама идея компромисса с протестантами вызывала полное неприятие Филиппа. Испанский король считал, что политика Гизов истреблять еретиков – единственное решение вопроса[459].

Это была война за сердце Филиппа: последует ли он принципам защитника веры или уважит своего шурина короля Карла и тещу королеву Екатерину? Ради сохранения мира Екатерине было необходимо укрепить семейные узы новым браком. Однако де Гизы вмешивались в ее планы.

Екатерина хотела, чтобы дон Карлос женился не на Марии Стюарт, а на ее собственной младшей дочери Марго. Она заговорила об этом браке еще в 1559 году, когда Елизавета вышла замуж за Филиппа. Тогда сам кардинал продвигал этот брак. «Если будет надежда на принца Испании, – писал кардинал епископу Лиможскому, – мы предпочтем его любой другой партии, которая может появиться». Словно для того, чтобы подчеркнуть значимость послания, Екатерина сама взялась за перо и своей рукой приписала в конце: «Я больше всего на свете желаю видеть [Марго] рядом с сестрой»[460].

В начале 1561 года, с ребенком-королем на троне, второй брак между Валуа и испанской короной представлялся как никогда необходимым. Однако теперь прежний соратник кардинал стал непримиримым противником Екатерины. На пути встала Мария, королева Шотландии.

Екатерина столкнулась с новой опасностью. «Если дон Карлос не женится на женщине, которая будет полностью предана тебе, как сестра Марго, – писала Екатерина дочери в январе, – а твой супруг умрет, и дон Карлос станет королем, ты окажешься под большой угрозой превратиться в самую несчастную женщину в мире»[461]. Снова вставала проблема статуса. Дон Карлос был наследником испанского трона. В случае кончины Филиппа именно в его руках окажется судьба Елизаветы и ее детей, если они к тому времени родятся. Марго обеспечила бы их благополучие. Заслуживает ли Мария Стюарт такого же доверия?

Этим письмом Екатерина старалась заронить в душу Елизаветы сомнения. Любое личное дело королевы становилось политическим. В качестве супруги дона Карлоса Мария угрожала бы положению Елизаветы при испанском дворе: правящая королева Мария по статусу была бы выше. Если она выйдет замуж за наследника престола, испанские подданные будут видеть в Марии мать своих будущих королей. Мария затмевала всех при королевском дворе Франции; она затмит всех и при испанском дворе.

Елизавета – все еще сражающаяся за свое здоровье, любовь супруга и что хуже всего, по-прежнему бездетная – не могла позволить себе иметь соперницу, которая добьется поддержки де Гизов у раболепных испанских придворных. Точно так же ей не была нужна конкурентка в борьбе за восхищение Филиппа II. Мария обладала не только исключительной красотой и обаянием, но и собственным титулом. Екатерине же требовалось, чтобы Елизавета оставалась первой дамой Испании.

Она побьет красоту красотой; она найдет способ привлечь к себе дона Карлоса. В середине января, когда пошли слухи о брачных планах де Гизов, Екатерина тайно отправила милый портрет маленькой Марго Елизавете в Испанию. Пока картина ехала через Пиренеи, королева-мать составляла план. Марго было всего семь лет. Могла ли маленькая девочка сравниться с королевой Шотландии, о которой Ронсар однажды сказал: «прекраснее, чем сама утренняя заря»? Всей изобретательности Екатерины могло не хватить. Она предполагала, что де Гизы тоже уже послали портрет Марии Стюарт[462].

Екатерина волновалась бы еще больше, если бы знала о целях дона Карлоса. Отчаявшись показать себя и заслужить благосклонность отца, юноша жаждал достойного брака. Неясно, насколько хорошо Екатерина, де Гизы или Мария знали дона Карлоса. Ничто в дошедших до нас письмах Елизаветы Валуа не раскрывает необычных качеств принца, хотя она, должно быть, вскоре после знакомства с ним поняла, что дон Карлос особенный. Филипп старался контролировать распространение сведений о сыне. Вероятно, он надеялся, что дон Карлос со временем избавится от странностей.

Нет записей о том, когда поведение мальчика стало вызывать серьезные опасения. Его раннее детство прошло спокойно, почти счастливо. Он родился в июле 1545 года и был назван в честь деда. Принц потерял мать через четыре дня после своего рождения. Некоторое время мальчик жил с принцессой Хуаной, которая его баловала, однако, когда дону Карлосу исполнилось семь лет, Филипп забрал его у тетки и поместил под надзор гувернеров и учителей, которые установили для ребенка строгий ежедневный режим. Филипп II и Карл V организовывали обучение и прочие занятия дона Карлоса, однако в его жизни в основном не присутствовали. С 1548 до 1551 года Филипп оставался в Брюсселе; в 1554 году он снова покинул Испанию, чтобы править Англией с Марией Тюдор, потом снова отправился во Фландрию и оставался там до 1559 года. Когда же Филипп был в Испании, то проводил основную часть времени с документами и советниками. Что же до Карла V, он в 1556 году удалился в монастырь в Юсте, примерно в 150 милях на юго-запад от Мадрида. Теперь император жил ближе к внуку и регулярно получал отчеты о его жизни, но, утомленный, не стремился видеть Карлоса вживую. До смерти в 1558 году Карл лишь раз посетил внука по пути из Фландрии в свое последнее прибежище в Юсте.

Пока его отец путешествовал, а дед молился, юный Карлос проводил отроческие годы под присмотром учителей. Внешне его дни текли безмятежно и плодотворно. По словам гувернера дона Гарда де Толедо, мальчик обильно ел трижды в день и порой перекусывал. Он ежедневно посещал мессу. Он прекрасно спал и проводил положенное время за учебниками и в упражнениях. Не забывали наставники и о светской жизни: каждый день по несколько часов он общался с друзьями.

Однако именно тогда, между 9 и 12 годами, родственники и учителя начали замечать недоброе. Гувернер дон Гарда считал, что его подопечный страдает от «избытка желчи», имея в виду, что он подвержен приступам необузданного гнева. Кроме того, он начал лениться, не желая прилагать усилий к учебе. Дон Гарда так отчаялся, что осмелился очень осторожно предложить посоветоваться с докторами[463].

Позже, в 1558 году, обеспокоенность дона Гарда сменилась неподдельным страхом. Дон Карлос стал необучаемым. «Что касается уроков и физических упражнений, – снова написал гувернер Карлу V, – то он не продвигается так, как я бы хотел. Однако я не думаю, что возможно посредством увеличения заботы и энергии научить его всему, что он должен знать. Я бы очень просил Ваше Величество взять его на время в Юсте, чтобы вы могли сами видеть мальчика. Может быть, вы сможете разглядеть, что мешает его обучению, и решите, что можно изменить в способах, которыми я выполняю свою задачу. Что касается меня, то в данный момент я не вижу, что можно изменить. Однако должен отметить, что даже когда Его Высочество по мере возможности уважителен и послушен, ни мои слова, ни какие-либо дисциплинарные меры (к которым, однако, он весьма чувствителен) не дают желаемого результата».

Принцесса Хуана заклинала отца взять дона Карлоса в Юсте как можно скорее. «Ваше величество не может себе представить, насколько это важно для нас», – умоляла она[464]. Тем не менее, Карл не решился.

Поползли слухи о странном поведении дона Карлоса. Примерно в то же время, когда дон Гарда изложил свои беспокойства в письме императору, венецианский посол доложил о том, что слышал, будучи во Фландрии. «Принцу дону Карлосу двенадцать лет, – писал он дожу в Венецию. – Его голова не пропорциональна остальному телу. Волосы черные. Хилый по комплекции, он уже сейчас демонстрирует зачатки жестокого характера. Здесь рассказывают, что когда кто-нибудь приносит ему с охоты зайцев… он хочет смотреть, как их будут зажаривать живыми. Кто-то подарил ему большую черепаху: однажды она укусила его за палец, и он тут же откусил ей голову. Похоже, он очень безрассуден и крайне расположен к женщинам. Его наставник пытается преподавать ему «Об обязанностях» Цицерона, чтобы умерить импульсивность его характера, но дон Карлос желает говорить только о войне и читать книги, в которых рассказывается про войну»[465].

Что беспокоило мальчика? Никто не знал. С годами восхищение Филиппа сыном и наследником переросло в понимание, что дона Карлоса становится все труднее контролировать. В XVI веке недостатки развития понимались совершенно иначе, чем сегодня. Филипп воспринимал дона Карлоса как Божие наказание. Мальчик страдал «умственной отсталостью, которую Господь, за мои грехи, попустил у моего сына», скажет позже Филипп[466].

Там, где Филипп видел волю Бога, мы можем разглядеть биологию. К проблемам принца, весьма вероятно, привела его генетика. Как отмечают биографы, дон Карлос был потомком многих поколений близкородственных браков, причем не только со стороны Габсбургов, но и бургундских, арагонских и кастильских предков. Его родители приходились друг другу двоюродными братом и сестрой; в свою очередь, их родители тоже были двоюродными. И конкретно эти двоюродные были генетически ближе друг другу, чем все остальные.

«Вместо восьми прадедушек и прабабушек, – пишет историк Джеффри Паркер, – дону Карлосу достались только четверо, и вместо шестнадцати прапрадедушек и прапрабабушек – только шесть»[467]. И даже у тех далеких предков родословная была практически общей благодаря паутине родственных браков. Теоретически Католическая церковь запрещала близкие брачные союзы, однако королевские семьи, такие как Габсбурги и Трастамары (испанские предки дона Карлоса), достаточно легко получали разрешения от римских пап – попросту покупали их. Психическая неустойчивость была неминуема. Наследственная черта «безумия» уже успела проявиться в испанской линии семьи: Карл V держал собственную мать, известную как Juana la loca (Хуана Безумная), под надзором во дворце в Тордесильясе[468].

Браки внутри семьи укрепляли союзные связи и создавали империи. Однако они породили ребенка, чье тело и разум серьезно пострадали. Предполагалось, что дон Карлос, продукт великой династической машины Габсбургов, имеет самую чистую кровь. Вместо того его здоровье было нарушено.

Слишком большая голова, одно плечо выше другого, горбатая спина, впалая грудь. Он прихрамывал на левую ногу, потому что она была короче правой. Дон Карлос отличался пугающей бледностью (этот факт отмечали все послы и зафиксировали портреты того времени) и настолько хрупким телосложением, что его наставник отказывался позволять ему садиться на коня. После тяжелой «квартаны» (вероятно, малярии) в 1560 году он постоянно болел, простужался и потел. Однако сама по себе болезнь не объясняла его слабости. «По своей природе, – объяснял венецианский посол, – он не имеет ни крепкого здоровья, ни энергии»[469].

Подобными деталями пересыпаны дипломатические депеши, но некоторые из них основаны на слухах; неясно, не преувеличивали ли послы физические особенности дона Карлоса, чтобы нарисовать более убедительную картину его предполагаемой мерзости.

К 15 годам Карлоса послы относились к юноше почти как к чудовищу. Его тело было кривобоким, голос – скрипучим, речь – невнятной. Некоторые даже называли его уродом. Он был склонен к обжорству и жестокости. Его умственное развитие, казалось, не превышало уровень семилетнего возраста, и хотя он непрерывно задавал вопросы, он редко понимал, что ему ответили. Его разум занимала только война. Впрочем, не все проявляли к нему абсолютную недоброжелательность. Имперский посол отмечал, что молодой человек демонстрировал образцовую набожность и прекрасную память, хотя и признавал, что у дона Карлоса нет контроля – он просто говорит, что думает[470]. Карлос все понимал только в буквальном смысле. Как отмечали многие наблюдатели, он ненавидел лжецов и, в отличие от своего отца, питал отвращение к шутам и паяцам – скорее всего, потому что не мог понять их шуток и острот.

Однако сильнее всего терзали королевский двор именно вспышки неконтролируемой ярости принца. «Это имеет периоды, – объяснял Филипп, – поэтому в одни моменты больше спокойствия, чем в другие»[471]. Юноша мог недели, даже месяцы, не доставлять лишнего беспокойства, а затем внезапно становился буйным.

«Насколько я могу судить, он никого не любит, – докладывал венецианец, – но есть масса людей, которых он ненавидит до смерти». Если дон Карлос испытывал к кому-то неприязнь, он мстительно преследовал человека. Брантом впоследствии рассказывал особенно мерзкую историю. «Однажды сапожник плохо сшил ему пару сапог. Дон Карлос порубил их на маленькие кусочки и поджарил как говяжий рубец, а затем заставил сапожника в собственном присутствии съесть все, кусок за куском»[472]. Особенно сильно Карлос ненавидел Руя Гомеса, которого Филипп назначил главным майордомом двора сына. С первого дня на этом посту Карлос заподозрил, что Руй Гомес за ним шпионит, и решительно настроился довести придворного до полного отчаяния. Ему также отчаянно не нравилось, что Филипп благоволит Рую Гомесу, человеку сомнительного происхождения, и почти не уделяет внимания ему самому.

В юношеском возрасте дон Карлос заметил тревожную тенденцию. В 1559 году Филипп решил, что в случае его смерти Карлос будет править и Нидерландами, и Испанией, как только вступит в брак. Тем не менее, отец не определил ему официальных обязанностей, тогда как юноше его лет и статуса уже следовало готовиться к роли правителя. Карлос не мог понять такого пренебрежения, и другие тоже отмечали эту странность. Филипп отодвинул Карлоса в сторону, писал имперский посол, не привлекает «его к делам, что очень оскорбляет юношу»[473].

Карлос считал, что Филипп притесняет его, и надеялся, что досаду развеет блистательный брак, если только отец позволит его заключить.

Венецианский посол ошибался: было несколько человек, к которым дон Карлос испытывал расположение, даже любил. Один – его юный дядя дон Хуан, внебрачный сын Карла V, которого Филипп привез в Испанию в 1559 году. Дон Хуан, на два года моложе дона Карлоса, стал вездесущим компаньоном инфанта, «лучшим другом, какого я имел на этом свете»[474].

Другим человеком, которым он дорожил, была Елизавета Валуа. Скорее ровня, чем мачеха, Елизавета познакомилась с доном Карлосом в Толедо, когда впервые приехала туда из Франции в начале 1560 года. Низко склонившийся перед ней принц выглядел лет на двенадцать и был как никогда бледным и слабым. Он только что восстановился после первого серьезного приступа малярии. Она была нежной по природе, он – ранимым. Скоро они подружились настолько близко, насколько позволяли строгие придворные правила, определявшие поведение мужчин в присутствии молодой королевы. Похоже, дон Карлос посещал Елизавету так часто, как ему позволялось.

Ближе к концу века распространились рассказы о том, что дон Карлос влюбился в Елизавету. Он якобы упрекал отца в том, что тот «украл у него жену, Елизавету Французскую, которую обещали ему по мирному [Като-Камбрезийскому] договору, и она должна была быть его. Эта ситуация очень раздражала Карлоса, потому что он всегда любил ее и почитал до самой своей смерти. Конечно, она была одной из самых добрых и милых принцесс в мире. Он сильно гневался, что ее у него отняли»[475]. В последующие века эта история будет господствовать в романтической литературе и оперных либретто, однако в источниках XVI столетия ни о чем подобном не говорится.

Скорее всего, они действительно были просто друзьями. Весьма вероятно, что друг к другу их подтолкнуло одиночество, особенно в первые годы жизни Елизаветы в Испании, когда Филипп часто уезжал или уединялся со своими советниками. «Она изо всех сил старалась доставить [дону Карлосу] какое-то удовольствие по вечерам, – рассказывал епископ Лиможский Екатерине в марте 1560 года, – танцами или другими достойными развлечениями, а он в этом очень нуждается»[476]. Они оба любили искусство. Дон Карлос к тому времени уже собрал внушительную коллекцию картин, и он тоже восхищался творчеством Софонисбы. У Елизаветы хватало политических причин поддерживать дружеские отношения с инфантом, хотя бы чтобы угодить матери, жаждавшей его брака с Марго. Тем не менее, попытки Елизаветы поддержать юношу были совершенно искренними. Она нравилась ему, он нравился ей. «Он проявляет исключительную привязанность к королеве», – писала мадам де Винье[477].

В своих письмах Екатерине Елизавета ни разу не упоминает о хромоте или горбатой спине Карлоса, не рассуждает о неприятных чертах его личности, но откровенно беспокоится о нем. После падения дона Карлоса в Алькале в 1561 году, угрожавшего его жизни, Елизавета и принцесса Хуана провели несколько бессонных ночей, рыдая и молясь о его выздоровлении. Елизавета тогда написала Екатерине несколько писем, полных отчаяния[478]. Дон Карлос одаривал ее драгоценностями и хорошим отношением[479]. «Он был ужасного мнения о всех женщинах, особенно о знатных дамах, считая, что они лицемерны и не верны в любви, а тайно ведут себя даже хуже простолюдинок», – писал Брантом[480]. Однако Дон Карлос никогда не говорил ничего подобного о Елизавете.

Тем не менее, друзья не всегда были полностью откровенны друг с другом.

Портрет Марго, который Екатерина отправила Елизавете, пришел вместе с другим портретом. Историки не знают, кто был изображен на нем; в письмах матери и дочери нет на этот счет даже намека. Портреты прибыли в Испанию в первые дни февраля 1561 года, когда Елизавета только выздоравливала от ветрянки. Она поставила их в своей комнате. Однажды, посещая подругу, принцесса Хуана назвала эти портреты «самыми прекрасными в мире». Ей особенно понравился портрет маленькой Марго. Тут, как будто нарочно, объявили визит принца.

«Он тоже посмотрел на портреты, – через несколько дней написала Елизавета матери, – и со смехом повторил мне три или четыре раза: Mas hermosa es la pequegna» (маленькая прелестнее). Правда, портрет очень милый, я согласилась с ним, что он прекрасно написан. А мадам де Клермон сказала ему, что она была бы очень хорошей женой. Он засмеялся и ничего не ответил»[481].

Что означал его смех, Елизавета сказать не могла. Возможно, его смех служил хорошим предзнаменованием; может быть, неловкому принцу действительно понравилась Марго, и он просто не знал, как об этом сказать. Однако Елизавета чувствовала: наверняка у дона Карлоса была и другая причина для веселья. Весьма вероятно, он смеялся над ней и Екатериной, потому что мысли принца уже развернулись к шотландской королеве.