Наутро после смерти короля Франциска Мария надела прозрачную белую вуаль, спадавшую по плечам и спине ее черного платья. Уже в третий раз за 18 месяцев она носила deuil blanc – траурный белый: первый – по Генриху II в 1559 году, второй – по своей матери в июне 1560 года и сейчас, всего шесть месяцев спустя – по Франциску.

Весь день она не хотела никого видеть, кроме своей бабушки, Антуанетты де Бурбон. Ее окружила суровая реальность, будущее стало смутным: французское королевство больше ей не принадлежало. Увидев Марию после смерти Франциска, венецианский посол Микеле Суриано ощутил только сострадание. «Мало-помалу, – написал он в донесении от 8 декабря, – все забудут о смерти бывшего короля, кроме маленькой королевы, его жены, дамы столь же благородной, сколь красивой и обходительной». Она еще так молода, писал Суриано. «Не принимает утешений, но все время вспоминая то или другое из своих несчастий, сквозь бесконечные слезы и причитания, полные боли и мольбы, она вызывает у всех сочувствие»[435].

Как и предсказал Суриано, короля Франциска быстро забыли. Толки о поспешном погребении без подобающей пышности дошли и до Испании. Говорили, что де Гизы не уделили телу Франциска должного внимания, оставили его на руках нерадивых секретарей, а сами поспешили на совет короля Карла. Испанцы, ярые приверженцы церемониала, давились от смеха, используя эти слухи, чтобы поставить в неудобное положение презренных французских придворных, которые все еще окружали Елизавету Валуа[436].

Однако даже Испания не нашла промахов в поведении Марии Стюарт. Когда ее дядья собрались за столом Совета нового короля, молодая женщина погрузилась в свое горе. «Сразу после смерти супруга, – докладывал Трокмортон английскому Тайному совету, – она сменила жилье, удалилась от всех компаний, ведет настолько уединенную и лишенную мирской суеты жизнь, что до сих пор не видела дневного света, и проведет так все 40 дней». Значительную часть того времени Мария была с Антуанеттой. Днем они вместе обедали, ночью спали в одной комнате[437].

Что теперь ей делать, куда отправиться? По условиям брачного контракта Мария в случае смерти Франциска могла оставаться во Франции. Ребенок предоставил бы ей больше оснований для этого, особенно сын. Ее мать осталась в Шотландии после смерти Якова V, чтобы защитить корону Марии, и Мария, наверное, поступила бы так же. Однако ребенка не было. В 18 лет она стала вдовствующей королевой, но не королевой-матерью[438].

За два с половиной года ее брака с Франциском слухи о ее беременности пошли только раз. «Говорят, что королева Франции беременна», – написал Шантоннэ Филиппу II в сентябре 1560 года, добавив, что «это неточно». Говорят. Вероятно, Шантоннэ был не единственным скептиком. Поражает отсутствие в архивах малейших признаков возбуждения из-за перспективы появления наследника; письмо Шантоннэ – единственный источник, упоминающий о возможной беременности. Скорее всего, Мария так сильно желала беременности, чтобы закрепить французский трон за Гизами, что сама обманулась. Разговоры быстро прекратились, и Шантоннэ тоже больше не упоминал о ее беременности в своих донесениях[439].

Некоторые наблюдатели с самого начала сомневались, что этот брак когда-нибудь принесет плоды. Почти годом ранее, в декабре 1559 года, граф Ферия слышал при дворе Габсбургов во Фландрии, что «шотландская королева вряд ли будет иметь детей». Десятилетия спустя французский автор мемуаров Ренье де Ла Планш описывал, как некие доктора, встревоженные одутловатым и бледным лицом короля Франциска и гнилостными выделениями, которые время от времени истекали из его больного уха через нос, предупреждали де Гизов о дурных последствиях. «Они советовали им тайно уладить дела, поскольку принц не жилец на этом свете. А самое главное, им не следует ожидать, что их племянница королева понесет дитя, если их не зачнет кто-то другой, как по уже названным причинам, так и потому, что гениталии короля полностью деформированы и закупорены»[440].

И Ферия, и Ла Планш считали, что вина за бездетность лежит не на Марии, а на Франциске, болезненном и недостаточно развитом. Венецианский посол заявлял, что пара консумировала брак в первую ночь, но многие сомневались даже в том, были ли у короля и королевы вообще интимные отношения[441]. Брак без половой жизни легко можно было расторгнуть, а де Гизы не хотели рисковать. Не сами ли они пустили слух о беременности Марии, чтобы исключить сомнения?

Без ребенка, связывающего ее с Францией, овдовевшая Мария задумалась о Шотландии. Она нашла способы отложить решение и получить время на раздумья. 12 января, непосредственно перед окончанием 40-дневного траура, Мария сообщила шотландским представителям, что намеревается «вернуться в свое королевство [Шотландию], как только позволят ее дела во Франции»[442]. Якобы лишь затраты на путешествие не дают ей отправиться немедленно.

Перспектива возвращения вызывала у нее противоречивые чувства. Шотландия была далеким и потенциально враждебным королевством, где в Совете преобладали лорды-протестанты и по-прежнему существовала угроза мятежа. Для Марии родным домом давно стала Франция. Франция дала Марии веру, развила ее разум, сформировала язык и взгляды. Франция определила ее во всех деталях, значимых и незначительных: вздымающиеся замки Луары, вкус лепестков фиалки в варенье, поэты, которых она читала, мода, которой она следовала, лицо любимой бабушки. Шотландия для нее была не более чем далеким воспоминанием, чужой и пугающей землей, полной мутной политики и ереси. Корона связывала ее с Шотландией, но душой Мария принадлежала Франции.

Она «в сто раз больше» желала «пребывать во Франции как простая вдова и удовлетвориться Туреном и Пуату, которые получила в приданое, чем отправляться править» в Шотландии, писал Брантом[443].

Екатерина Медичи, должно быть, лучше остальных понимала Марию и могла ей посочувствовать. Обе женщины любили Франциска. Как и Мария, Екатерина приехала во Францию из далекого королевства. Как и Мария, она была дочерью французской аристократки и иностранца. Екатерина могла понимать, насколько спорна связь невестки с Шотландией, понимать ее чувство, что она больше принадлежит к королевству, в котором вышла замуж, чем к тому, где родилась. Однако за прошедшие годы Екатерина полностью соединила себя с Францией. Материнство обеспечило ей место у руля этого судна, в сердце королевского совета. Екатерина встала в центре французского двора, тогда как Мария теперь оказалась между королевствами, на задворках, совершенно чужой.

По крайней мере на бумаге Мария заявляла, что ее связь с Екатериной так же прочна, как и прежде. Королева-мать дала «столько любви и дружеского отношения … сколько дочь может получить от родной матери», – писала она шотландским представителям[444]. При Карле IX, заверяла она их, Старый альянс надежно сохранится. В первую неделю после смерти Франциска Екатерина не давала Марии повода сомневаться в этих словах. Хотя она, как положено, потребовала возвратить королевские драгоценности, королева-мать выказала Марии должное уважение, даже любезность. Однако Мария не могла не заметить, что Екатерина не уговаривала ее остаться во Франции.

Екатерина не доверяла Марии. Между ними нарастало ожесточение, хотя трудно сказать, когда и почему это началось. Отчасти Екатерину, вероятно, вели эмоции: Мария бывала самодовольна и высокомерна. По словам папского нунция Сен-Круа, Мария Стюарт однажды заявила, что ее свекровь «никогда не будет ничем иным, как дочерью торговца». Хотя, конечно, нельзя быть полностью уверенными в достоверности слов Сен-Круа – его донесение единственное рассказывает о таком заявлении.

Часть недоверия Екатерины имела политическую природу. Если верить Ла Планшу, у нее имелись серьезные основания быть настороже: по крайней мере однажды Мария ясно продемонстрировала преданность де Гизам в ущерб Екатерине. В мае 1560 года, за восемь месяцев до кончины Франциска, Мария натолкнулась на свекровь, когда Екатерина читала послание делегации французских протестантов с требованием удалить де Гизов от власти, составить для короля новый совет и учредить государственный совет по делам религий. Молодая королева «по пятам следовала за королевой-матерью», – говорил Ла Планш. Мария спросила, кто прислал меморандум. Екатерина назвала посланца. Герцог де Гиз немедленно арестовал этого человека, а Екатерину вынудили объяснять, почему она общается с еретиками[445].

Если так и было, то этот инцидент подтвердил очевидную истину: будучи королевой-консортом Франции и даже королевой Шотландии, она прежде всего была де Гиз. Ее преданность семье превосходила любое чувство признательности, включая нежность, которую она когда-то испытывала к Екатерине. Марию с детства учили следовать указаниям дяди. Хотя с возрастом она станет увереннее, время не ослабит ее горячей преданности де Гизам, как и убежденности в том, что взгляды Гизов на политику и религию чаще всего верны.

Детская привязанность Марии была бесхитростной, как у любого ребенка. Мария прежде всего слушалась де Гизов. По сути, дочерняя преданность не заслуживала порицания – в конце концов, Екатерина ждала того же от собственных детей. Возможно, таким ожиданиям она научилась именно у де Гизов – семьи, которой долгое время восторгалась.

Однако изменившаяся ситуация в королевстве заставила Екатерину по-другому посмотреть на де Гизов. В последние месяцы правления Франциска их действия ее пугали. Из политических соображений герцог и кардинал были нужны ей в совете короля Карла, но при этом с растущим раздражением Екатерина видела в них личных врагов. Весьма вероятно, ее раздражение граничило с ненавистью. «Они очень разгневаны, что больше не контролируют правительство, – писала она в начале 1561 года Елизавете Валуа. – Пытаются заставить всех ненавидеть меня… думают, что если мы вступим в войну, то я буду вынуждена отдать себя им в руки и следовать их советам: но обещаю тебе, клянусь честью, я никогда не сделаю ничего подобного, потому что они были слишком неблагодарны ко мне. Они нанесли ущерб нашему королевству своими расходами до такой степени, что теперь все лежит в руинах»[446].

Тем не менее, чувства Екатерины к де Гизам были противоречивы. Она не могла без промедления прогнать их от себя: они имели влияние в королевстве, богатство и связи. Держать их поблизости означало возможность следить за ними. К тому же Екатерина, разумеется, не гнушалась использовать де Гизов при необходимости. Порой казалось, что она искренне ценила аристократическое чувство чести герцога и коварное политиканство кардинала. А к Анне д’Эсте и Антуанетте де Бурбон Екатерина всегда испытывала неподдельную привязанность.

Однако Мария, королева Шотландии, была совсем иной. Ее заносчивость раздражала, и политика лишь подпитывала растущую антипатию королевы-матери. Екатерина понимала, что де Гизы используют овдовевшую Марию как оружие, полезное для их дальнейших планов – конечно, противоречащих замыслам Екатерины. Юность Марии, корона Шотландии, право по крови на Англию снова делали ее превосходным предметом торга, инструментом для брака, соответствующего амбициям Гизов. Для Екатерины одно это уже делало Марию опасной.

Траур Марии завершился 15 января 1561 года. Сняв белую вуаль, она не планировала сразу возвращаться в Шотландию. Несколько месяцев прожив при дворе, она отправилась путешествовать по королевству как бы перед отъездом, посещая своих родственников де Гизов в поисках поддержки. Ее первой остановкой стал замок в Нантее, в 14 лье на запад от Парижа. Оттуда она направилась на северо-восток в Реймс, епархию кардинала Лотарингского, где гостила у тетки Рене, настоятельницы монастыря Сен-Пьер.

Немногим позже, в марте 1561 года, тело матери Марии тайно вывезли из Эдинбургского замка и доставили во Францию. В конце концов Мария де Гиз упокоилась в крипте аббатства ее сестры: горькая радость хотя бы так вернуться домой. Однако ко времени этого перезахоронения Мария уже уехала[447].

Мало-помалу она продвигалась на юго-восток, приближаясь к резиденции де Гизов в Жуанвилле. В Нанси, на восточной границе королевства, она посетила дальнего родственника герцога Лотарингского и его молодую жену Клод де Валуа. Мария нашла, что Клод изменилась. Теперь «дерзкая и надменная», юная дама демонстрировала свой брак с величественным Домом Лотарингии как трофей или подарок, чувствуя себя выше Марии. «Ее Высочество имела в виду превзойти и затмить ее Величество, королеву Шотландии», – вспоминал Брантом, наблюдавший этот спектакль. Годы детской дружбы испарились за одну ночь. Всегда ли Клод питала такие жестокие чувства к своей невестке? Или так же, как Елизавета Валуа, Клод была ребенком своей матери и знала, кому должна хранить верность? «Она надеялась как-то соответствовать королеве-матери, когда они увидятся в следующий раз», – делал вывод Брантом. Он не мог не заметить, что если Клод была гордой молодой дамой, то Екатерина «гордилась еще больше»[448].

А чему и кому была верна Мария? Многие хотели об этом знать. В марте, во время ее путешествия, Марию порознь посетили два эмиссара из Шотландии. Первым был католик Джон Лесли, епископ Росский. Он убеждал королеву возвращаться в Шотландию и заверил, что 20 000 католических солдат помогут ей силой вырвать Шотландию из рук протестантских лордов. Мария одобрила его воодушевление, но испугалась новой гражданской войны в Шотландии.

Второй шотландский посланник прибыл от имени протестантских лордов. Внебрачный сын короля Якова V, лорд Джеймс Стюарт приходился Марии сводным братом на двенадцать лет старше. Мария знала его, но не близко: подростком Джеймс сопровождал пятилетнюю Марию, когда она впервые приехала во Францию в 1548 году, но после быстро возвратился в Шотландию, хотя позже также присутствовал на ее бракосочетании. Проповеди Джона Нокса убедили лорда Джеймса, а за годы его вера углубилась. «Один из самых добродетельных аристократов, в котором вера, искренность и благородство царят как ни в каком другом известном мне человеке в любой стране», – говорил о нем Трокмортон[449]. Во время войны в Шотландии в 1559 и 1560 годах влияние Джеймса окрепло. Способный политик и убежденный протестант, он установил близкие связи с единоверцами-англичанами и нашел сторонников среди английских государственных деятелей, таких как Уильям Сесил, Николас Трокмортон и Томас Рэндольф.

Джеймс надеялся убедить сестру продолжить политику религиозной терпимости, которой придерживалась Мария де Гиз, или, что было бы еще лучше, самой принять протестантскую веру[450]. На это Мария не могла согласиться. Однако, как ее мать, она согласилась принять протестантские убеждения своих подданных, хотя и не откажется от собственных.

Мария почувствовала облегчение, когда Джеймс не стал настаивать на своем. Она поблагодарила его за совет; он поблагодарил ее за аудиенцию и удалился. Мария наивно полагала, что нашла путь к своим шотландским подданным. Она точно так же ошибалась, видя в лорде Джеймсе заслуживающего доверия преданного родственника и полагая, что его верность обеспечивают кровные узы. Мария не осознавала глубины приверженности ее сводного брата идее Реформации и недоверия Старому альянсу. Он давно решил, что союз с протестантской Англией предпочтительнее старой дружбы с католической Францией. Мария не знала, что после их встречи в Париже Джеймс возвращался в Эдинбург через Лондон, где пересказал каждое слово их беседы Николасу Трокмортону[451].

И все же, выслушав и епископа, и лорда Джеймса, Мария по-прежнему надеялась вообще не возвращаться в Шотландию. Она оставалась во Франции и по другой причине: уже начались переговоры по поводу ее второго брака. Даже когда король Франциск был еще болен, но жив, при дворе шептались о ее возможном супруге. «Одни говорят о принце Испании, другие о герцоге Австрийском, а кто-то о графе Арране», – писал Трокмортон в ноябре, когда доктора еще надеялись, что Франциск выживет. В марте следующего года, во время путешествия Марии, приходили предложения из Швеции, Дании и Феррары[452].

Мария не была девственной невестой – по крайней мере, официально. Однако если в теории вдовство снижало ее привлекательность на брачном рынке, то в действительности она была завидным призом. Правящая королева Шотландии с правами на английский престол, она к тому же была очень молода, всего 18 лет: материнство было еще более чем возможно.

Сама Мария не собиралась оставаться отстраненным наблюдателем. Она считала, что заслуживает действительно великолепного второго брака. Насколько мог судить Трокмортон, ее не интересовал брак «лишь бы потешить воображение» или получить «небольшую выгоду» от временного альянса. Нет, Мария желала «продолжения ее чести, вступить в брак [с человеком, который] поможет ей стать великой»[453]. Побывав однажды супругой короля, она и в дальнейшем хотела только короля.

В отличие от Екатерины Медичи, Мария не собиралась всю жизнь носить черные платья и вуали; не собиралась она и по примеру от своей кузины Елизаветы Тюдор заявлять о принципиальном нежелании вступать в брак. Вся Европа знала, что королева Елизавета, отказавшись от супружества, вызвала настоящий хаос в парламенте и Тайном совете. Никто ни в Англии, ни за границей не мог понять подобной привередливости: конечно же, молодой королеве, чей трон не вполне устойчив, необходим супруг для защиты и руководства[454].

Юная королева Шотландии не обладала силой характера как у Екатерины Медичи или Елизаветы Тюдор. Мария считала брак единственным путем к силе и стабильности на троне. Естественно, причины для второго брака были более чем реальны: Шотландия нуждалась в наследнике, а сильный супруг мог поддержать ее в борьбе с мятежами вроде того, который положил начало недавней войне. Что еще важнее, Мария сомневалась в собственных возможностях: приученная думать о себе как о консорте, она не могла вообразить свое правление без мужчины.

Однако перспектива другой короны – короны консорта – затрагивала глубокое эго юной королевы. Уроки, преподносимые ей с самого детства, говорили, что однажды она будет править тремя королевствами. Большую часть жизни она наслаждалась беспримерным статусом и сопутствующей ему лестью. Перспектива трех корон определяла ее оценки других и самой себя. Однако теперь она правила только неимущей Шотландией – горькое понижение статуса. Другая корона, столь же великая, как у Христианнейших королей Франции, могла восполнить то, что она потеряла: бесценное возвышение, чувство собственного величия – восторженный прием, столь же знакомый, как вкус сладких фиалок, аллеи Жуанвилля, голубые небеса над Луарой.

Еще до того, как Мария покинула французский двор, Трокмортон нанял нескольких тайных агентов, чтобы проследить ее передвижения. Дело оказалось сложным. Мария бросалась из имения в имение, исчезая на недели в замках друзей де Гизов и монастырях, куда никто не мог проникнуть. Трокмортон хотел знать, с кем Мария общалась, какие советы получала, и главное – какой брак она задумала. Королева Шотландии по-прежнему не решалась ратифицировать Эдинбургский договор, что приводило Елизавету Тюдор в ярость. Трокмортону и королеве Елизавете колебания Марии казались зловещим признаком: она по-прежнему жаждет английского трона[455]. Английская королева предпочла бы изолировать соперницу от любой иностранной поддержки до ратификации Эдинбургского договора. Брачные предложения Марии вызывали глубокую озабоченность англичан; супруг, которого она выберет, покажет, какую позицию Мария планирует занять в отношении Англии.

Не только Трокмортон интересовался вторым замужеством шотландской королевы. В первые дни января 1561 года, когда Мария еще томилась в траурном уединении, между Екатериной Медичи и кардиналом Лотарингским произошел разговор по поводу определенных брачных сплетен. Посол Шантоннэ, узнав о нем (возможно, даже от самого кардинала), пересказал все Филиппу II.

«Уже ведете переговоры о руке Марии? – спросила Екатерина. – А тело моего сына еще не остыло в могиле?»

Ему ничего об этом неизвестно, – хладнокровно ответил кардинал. «Любой делал бы то же самое для самой незначительной придворной дамы, не говоря уже о королеве»[456].

Несколько недель спустя, в начале февраля, Елизавета Валуа прислала матери срочное письмо. «Постарайся не допустить, чтобы моя сестра поехала в Жуанвилль, – предупреждала она. – Нам известно уже больше трех недель, что она планирует туда ехать, даже раньше, чем пришли твои письма. Это заставляет меня думать, что они хорошо знакомы с новостями из Жуанвилля»[457]. Под «сестрой» она подразумевала Марию Стюарт, под «ними» – Филиппа II и его советников.

Расположенный высоко в горах Верхней Марны, Жуанвилль находился совсем рядом с Габсбургскими Нидерландами. Отсюда, из уединения вдали от любопытных глаз французского двора, легко было отправлять тайные послания испанским представителям во Фландрии и получать их ответы.

Письмо Елизаветы лишь подтвердило то, чего боялась Екатерина. Кардинал Лотарингский и де Гизы начали переговоры с Филиппом II о браке Марии. Предполагаемым женихом был принц Астурийский, единственный сын Филиппа и прямой наследник испанского трона, дон Карлос.