Где-то в начале ноября 1560 года, как раз когда Екатерина узнала о проблемах с фрейлинами у Елизаветы Валуа, король Франциск почувствовал странную боль во внутреннем ухе. Ухо периодически беспокоило его несколько лет, поэтому сначала к этому новому недомоганию не отнеслись серьезно. Однако через несколько дней ухо стало болеть и опухать сильнее, чем обычно, и что еще хуже, из уха начались выделения.

По словам королевского пажа Луиса Гонзаги, из уха текло и текло десять дней подряд. Затем 17 ноября у короля Франциска за обеденным столом страшно заболела голова. Вскоре началась тошнота. В постели он трясся от лихорадки. Несколько дней симптомы то усиливались, то ослабевали. К концу месяца Франциск, измученный лихорадкой, бредил и кричал от боли, если кто-то говорил громче, чем шепотом. Доктора были в растерянности: слабительные и прижигания не помогали. Когда гной вытекал, королю вроде бы становилось легче; но когда нарыв закрывался, он, естественно, чувствовал себя хуже. Ноябрь перешел в декабрь, и Екатерина начала готовиться к худшему[397].

Состояние государства повторяло страдания умирающего юноши. За время краткого правления короля Франциска напряжение во французском королевстве усилилось. Законы нарушались, дискуссии прекратились, взаимное доверие полностью разрушилось. Случались периоды замирения между протестантами и католиками, их прерывали раздоры, затем снова возникала надежда на мир между группировками. Но осенью 1560 года надежды обеих сторон были предельно слабы. Никаких путей к религиозному примирению не было видно.

Добрая воля пала под натиском злобы и жажды мести. Схватки разгорались и на улицах, и в залах судебных заседаний. Возникали новые оскорбительные выражения. Слова «папист» и «гугенот» бросали в лицо и соседей, и незнакомцев. Публичные оскорбления воспринимались настолько серьезно, что корона запретила оба слова, хотя слово «гугенот» со временем превратилось в синоним «французского протестанта»[398].

По мере распространения слухов недоверие перешло в страх. Еще в начале марта 1560 года до королевского двора дошли разговоры о заговоре гугенотов, о государственном перевороте, намеченном на середину месяца, о намерении захватить короля и его семью[399].

Рванувшись подавлять мятеж до того, как он начнется, и рассчитывая продемонстрировать свою власть, де Гизы мобилизовали войска и жандармов в районе Тура, где по их предположениям гугеноты планировали атаку. Королевские солдаты лежали в засаде, пока протестанты собирались в лесу, неподалеку от замка Амбуаз.

Лес стал местом массового убийства. Солдаты короля укрывались за деревьями, стреляя в предполагаемых заговорщиков со снайперской меткостью. Кого-то топили в Луаре, складывая тела на берегу. Нескольких пленников притащили к замку, чтобы они погибли от меча палача, а их головы выставили на перекладинах виселиц. Других, избитых и окровавленных, повесили на балконах замка как страшное предостережение всем будущим заговорщикам; когда балконы переполнились, людей стали вешать на башнях[400].

Для гугенотов «Амбуазский заговор» стал сигнальным огнем. Хотя протестанты обвиняли в основном де Гизов, они не снимали вины и с юного короля. Никогда уже французские протестанты не будут полностью доверять монархии: в лучшем случае корона утратила контроль, в худшем – желала убийства собственных подданных. Среди протестантов, собравшихся в тот день в Амбуазе, был человек по имени Обинье. Он едва уцелел. Десятилетия спустя его сын, гугенот-аристократ и поэт Агриппа д’Обинье, будет вспоминать, что спустя месяцы после этого события покрытые мухами головы все еще гнили на виселицах перед дворцом. Всего восьми лет от роду, Обинье ехал с отцом через Амбуаз в Париж, когда увидел это ужасное зрелище. Проехав замок, отец повернулся к сыну и взял с него клятву отомстить. «Если ты попытаешься увильнуть от священной мести, – сказал он мальчику, – я тебя прокляну».

Подобные картины и звуки впечатываются в память и формируют личность. Так же, как мальчик, забравшийся на крест на Гревской площади, чтобы видеть сожжение Дюбура, Обинье еще ребенком понял, что не существует оттенков серого. Есть мы и они. Есть правильное и неправильное. Соотечественник теперь может быть врагом. Постепенно поколение французских детей, протестантов и католиков, привыкло к насилию. Родители готовили сыновей к войне[401].

Ради собственного сына Екатерина делала все возможное, чтобы избежать этой войны. Избиение в Амбуазе возмутило ее. Она считала, что мирные переговоры, поиск компромисса – единственный путь воссоздать утраченные связи, которые объединяют французскую аристократию. Через пять месяцев после Амбуазского заговора, в августе 1560 года, Екатерина устроила в Фонтенбло переговоры между религиозными противниками. Некоторое время дискуссия, казалось, давала надежду на благоприятный исход; даже кардинал Лотарингский проявлял гибкость, выражая готовность согласиться на некоторые требования гугенотов. Однако закончились переговоры ничем. Противники оказались слишком непримиримы. Братья Бурбоны, Антуан и принц де Конде, отказались явиться на встречу, а герцог де Гиз источал раздражение и враждебность, высмеивая нового лидера французских реформистов Гаспара де Колиньи[402][403].

Историки склоняются к мысли, что Екатерина недооценила пыл, поддерживающий религиозную ненависть во Франции, поскольку сама не испытывала таких эмоций. Пока она искала мира, гугеноты и католики стремились к войне. Она пыталась напомнить обеим сторонам, что все французы, независимо от религиозных убеждений, в первую очередь подданные короля Франциска, ее сына. Она надеялась, что Франциск вырастет в сильного короля, как его отец и дед, и под его рукой королевство исцелится. Однако вскоре, всего через три месяца после переговоров в Фонтенбло юного короля не стало.

Король Франциск умирал три недели. Его конец был настолько мучительным, что, по словам одного историка, «всем почти хотелось, чтобы он скорее умер»[404]. В полдень 5 декабря короля соборовали. К двум часам дня конечности юноши похолодели. Он скончался тем же вечером, между десятью и одиннадцатью часами[405]. Ему было 17 лет, и его правление продлилось всего 17 месяцев.

Той ночью корона перешла второму сыну Екатерины – Карлу. Мальчику было десять лет.

Даже ужасный несчастный случай с Генрихом II, наверное, не так ранил Екатерину, как несколько недель до и после смерти Франциска II. Прошли считаные дни, и королева-мать получила известие о том, что ее дочь в Испании тяжело заболела ветрянкой. Зная, какую утрату только что понесла Екатерина, король Филипп II быстро подтвердил начавшееся выздоровление Елизаветы в непривычно мягком тоне. Однако Екатерина все равно дрожала в страхе. В течение нескольких дней она оказалась под угрозой потерять сразу двоих детей – своего короля и своего миротворца – горе невероятной силы. Конечно, вскоре она вернулась к своей беспримерной практичности, но под нею корчилась от разрывающих душу мук.

«Молю вас, – написала она Филиппу, – пожалуйста, скажите [Елизавете] выполнять все, что ей говорят доктора… потому что я не вынесу так много несчастий. Пусть Господь позволит ей жить, чтобы она могла служить на радость вам, продолжить дружбу между вашим королевством и Францией, ради которой я буду работать, чтобы поддерживать ее и расширять до конца своей жизни»[406].

Она писала и с полным отчаянием, и с обретенной вновь целеустремленностью. Как уже было известно королю Филиппу, Екатерина взяла на себя управление королевством малолетнего Карла. Смерть Франциска создала вакуум власти, королевство находилось на грани войны. Теперь Екатерине предстояло собрать осколки и снова соединить их, один за другим.

Когда Екатерина решила взять в свои руки бразды правления? По крайней мере, в первые дни декабря, когда у Франциска началась предсмертная агония, она уже предприняла необходимые шаги. Согласно венецианскому послу, ее сыну долгое время предсказывали неминуемую смерть. «Она помнит все предсказания астрологов, которые в один голос говорили, что Его Величество долго не проживет», – сообщал он[407]. Весьма вероятно, что она давно готовилась к кончине Франциска.

На протяжении всего краткого правления сына Екатерина питала неприязнь к де Гизам. Помимо недовольства их политикой у нее были и личные основания. «Они пытались отнять у меня мужа», – напишет Екатерина Елизавете Валуа, вспоминая давние времена, когда король Франциск I едва не отправил ее обратно в Италию, а Клод де Гиз предлагал на ее место свою дочь. – Они пытались настроить против меня твоего брата». В присутствии Гизов юный Франциск «боялся». Екатерина не могла позволить, чтобы Карл попал в такое же положение[408].

Это было предельно неподходящее время для того, чтобы корона перешла к ребенку. Французская традиция предполагала, что король может официально объявить о своем совершеннолетии, когда он «вступит в свой 14-й год». Поскольку Карлу было только десять, ему требовался регент как минимум на три года. Для королевства на грани гражданской войны три года – слишком долгий срок, чтобы оставаться в неопределенности[409].

Итак, кто же должен был править за Карла? Даже в мирное время регентство было уязвимой и пугающей формой управления государством. В правление ребенка соперничающие претенденты на престол и даже сопредельные королевства видели благоприятную возможность захватить трон. Честолюбивые придворные и аристократы могли использовать ребенка-монарха в собственных интересах. Кроме того, непопулярный регент мог спровоцировать на мятеж недовольных подданных. Предполагалось, что регентство обеспечивает устойчивость монархии в случае восшествия на престол ребенка, на деле оно обнажало слабость монархической власти.

К тому же, выбор регента всегда был тяжелым вне зависимости того, находилось королевство в состоянии войны или мира. Иногда короли предписывали, кто примет регентство в случае их болезни или смерти, однако Франциск II, еще совсем юноша, не принял таких мер предосторожности. Ни отдельный человек, ни Совет не имели права объявить регента короля Карла в декабре 1560 года. Существовали только прецедент и обычай.

Екатерина нашла и прецедент, и поддержку. Ей было хорошо известно, против чего она выступает. Прежде всего, она столкнулась с грозным противником в форме векового прецедента, известного под названием Салический закон престолонаследия[410].

Несмотря на фоновое неодобрение англичане, испанцы и шотландцы примирились с идеей правящей королевы. Однако французы ее совершенно не принимали. Даже намеки на женщину, правящую из-за трона, приводили их в ярость. «Салический закон престолонаследия» – скорее обычай, чем правовая норма – возник в XIV веке в уме коварного принца, страстно желавшего получить трон. В 1316 году Филипп V, второй сын короля, взошел на французский престол после смерти своего старшего брата, короля Людовика X, и его новорожденного сына. У Людовика была дочь Жанна, и она считала, что корона принадлежит ей. Однако Филипп утверждал, что мать Жанны была неверна супругу, а значит, остаются сомнения в отцовстве Жанны. Подкупив юристов, аристократов и советников, Филипп обеспечил поддержку своим притязаниям. «В это время, – писал один хронист, – было объявлено, что женщина не может наследовать корону Франции»[411].

В 1340 году папа римский Бонифаций XII признал французскую практику исключать дочерей из линии престолонаследия приемлемой просто потому, что французы хотели ее продолжить. В конце XIV века обычай распространился на детей дочерей, включая мальчиков. «По разумному обычаю французов, – писал папский юрист в 1377 году, – дочь короля не может наследовать королевство, а в результате и ее сын не имеет на него права»[412].

Салический закон престолонаследия быстро стал политически удобен французскому королевству. Не оставалось сомнений – власть переходила от короля к сыну или от правящего короля к принцам крови, от мужчины к мужчине; это сводило к минимуму конфликты вокруг наследования короны. Кроме того, при такой практике французский король всегда оставался французом: сын французской принцессы, выданной замуж за иностранца, не имел ни единого шанса унаследовать трон.

Такой образ мысли оказался особенно полезным в XV веке во время Столетней войны между Англией и Францией. В спокойные годы Салический закон престолонаследия отчасти утратил значение, но столкнувшись с английскими притязаниями, французские юристы снова вспомнили об этом «законе». Англия не имеет права на французский трон, говорили они, поскольку их притязания идут через женщину: Изабеллу Французскую, мать короля Англии Эдуарда III[413]. Для укрепления своей позиции они же придумали долгую историю Салического закона. Замалчивая его создание в XIV веке, юрист Жан де Монтрёй заявил, что Салический закон фактически восходит к античному Римскому праву. Другой анонимный трактат прослеживает его до времен папы Бонифация I, покровителя святого Августина в V веке. Чтобы никто не ошибся в понимании его труда, автор озаглавил свой трактат «Салический закон – первый закон франков»[414].

К XVI веку Салический закон имел больше силы во французской культуре, чем любой другой. Он также приобрел отчетливо националистические нотки. И опять-таки он был удобен. Если бы не Салический закон, король Франциск никогда бы не получил трон. Вместо него корона перешла бы к старшей дочери Людовика XII Клод. Словно пытаясь скрыть свой путь к трону, король Франциск женился на Клод, таким образом объединив две ветви династии Валуа. Кроме того, он приказал видному политическому теоретику Клоду де Сейсселю написать книгу «Великая монархия Франции», в которой объясняется, насколько «вредным и опасным» может быть правитель иностранного происхождения. Иностранный король почитает другие традиции, говорит на другом языке, его «образ жизни сильно отличается от того, как живут люди на земле, которой он приходит управлять»[415]. Благодаря Салическому закону, король Франциск сохранил Францию для французов[416].

Французы убеждали себя, что Салический закон совершенно естественен и дан Богом, при помощи определенной круговой логики. Женщины не могут наследовать французский трон, рассуждали они, потому что их нельзя помазать из Святой Стеклянницы – священный елей во время коронации делал французских королей почти святыми, их власть благословлялась Богом, но этот елей предназначался только мужчинам. Женщина также не могла поднять другой великий символ французской монархии – Орифламму, боевую хоругвь «золотого пламени». Когда она колыхалась над головами солдат, это значило, что французы не будут брать пленных. Но женщины не ходили на войну. Это были древние и легендарные святыни: история Орифламмы уходила в XII век, а Святую Стеклянницу якобы использовали при крещении Хлодвига, короля франков. Водрузить французскую корону на голову женщины означало нарушить вековую традицию – традицию, которая делала королей священными и превращала простых солдат в христианских воинов[417].

Кроме того, разве женщины способны править? Разве природа не сотворила их уступающими мужчинам? Традиция твердо соблюдалась еще и потому, что ее логика была понятна большинству французов XVI века. «Законы природы» говорили им, что женщины уступают мужчинам. Какая необходимость искать прецеденты в римском или церковном праве, когда женщины, несомненно, сотворены для семейного очага, а не для общественной жизни? Так отвечали на вопросы об управлении по крайней мере с конца XIV века. «Женщин считают неискренними», – писал один автор, имея в виду, что они лгуньи, а еще и «непостоянны, безрассудны и злобны; во всех делах они следуют диктату своих случайных желаний». Более того, они слабы. Уже по одной этой причине, только мужчины должны править: «Мужчина лучше поддерживает и защищает, чем женщина»[418].

Салический закон не только спасал французов от иностранцев. Он также спасал Францию от женщин.

Итак, Салический закон регулировал престолонаследие. Однако о регентстве в нем ничего не говорилось. Тем не менее он определил неприятие французами всех женщин, которые осмеливались приблизиться к власти. Конечно, бывали исключения. Короли по всей Европе на время отсутствия, чаще всего – на время военного похода, назначали регентами жен. Логика была проста: что верная жена будет действовать в интересах своего супруга. Кроме того, для помощи супруге в государственных делах король обычно оставлял совет или нескольких вельмож; именно этим мужчинам король доверял государственные печати, так что оставалось мало сомнений, кто правит на самом деле. И, разумеется, во время такого непродолжительного регентства королева не могла выйти замуж за другого и передать корону в руки иностранного правителя. На таких условиях Екатерина Медичи дважды становилась регентом, когда Генрих II отправлялся воевать. Предполагалось, что подобное регентство длится самое большее несколько месяцев[419].

Долгое регентство при ребенке-короле создавало более тревожную ситуацию, поскольку требовало заместителей и советников на годы. Для такой задачи женщины – из-за «природной слабости» – не казались подходящими. Считалось, что в этих случаях регентство должно переходить к дяде короля или – в частности, во Франции – вышестоящему принцу крови. Однако, как показывали прецеденты, дядья и принцы зачастую оказывались гораздо хуже женщин.

Юристы, советники и историки обычно сходились во мнении: дядья несут опасность. Они склонны питать надежды на престол. Не использует ли честолюбивый дядя корону к собственной выгоде? Не откажется ли отдать власть, когда король станет совершеннолетним? По иронии судьбы, именно такой поворот событий установил обычай Салического закона: король Филипп V, дядя Жанны, продемонстрировал, насколько коварным может оказаться дядя.

В 1560 году Екатерине и ее советникам не было необходимости обращаться к настолько давним временам в поисках примера интригующих дядьев короля – достаточно было посмотреть за Ла-Манш. Англия утопала в подобных историях. Ходили разговоры, что Ричард III Английский убил племянников, чтобы узурпировать трон. Он сам погиб от руки Генриха Тюдора в битве при Босуорте, что привело к началу новой династии. Не так давно Эдуард Сеймур, герцог Сомерсет, регент при племяннике Эдуарде VI, превратил того в радикального протестанта. Его религиозная политика заставила страдать подданных католического вероисповедания, а военная опустошила Шотландию. Другой дядя короля Эдуарда VI, Томас Сеймур, замышлял отобрать власть у герцога Сомерсета, своего брата, использовав и ребенка-короля, и сестру короля Елизавету Тюдор (но потерял голову на плахе). Непорядочные дядья могли собрать армию, подкупить союзников, найти сторонников за рубежом. Слишком часто они ставили собственные интересы выше интересов короля и королевства. Их человеческие недостатки уничтожали династии.

Подавая эти факты под углом регентства, Екатерина, по сути, стремилась убрать с дороги нескольких хватких родственников. Породнившись с королем Франциском через брак, де Гизы вели себя нечестиво, и этого очень боялись юристы и вельможи. Де Гизы использовали корону для продвижения своих религиозных взглядов, подстрекая к насилию по всему королевству. Екатерина чувствовала, что ни один из них совершенно не годится на роль регента для нового короля. Де Гизы и сами подозревали, что их власть закончилась. Когда их племянник страдал на смертном одре, они готовились возвращаться в Жуанвилль[420].

Теоретически регентами могли стать принцы крови – высокопоставленные принцы из рода, следующего в линии престолонаследия, но они были не лучше де Гизов. Само понятие «принцы крови» обеспечивало беспрепятственный переход власти от одной династии к другой. Однако право на наследование престола делало их совершенно ненадежными. Принцы крови наследуют королевский престол, если правящая династия прекращается: сделать их регентами значит дать им почувствовать близость короны, о которой они мечтают.

Гугеноты, что логично, поддерживали выдвижение принцев Бурбонов. Однако в декабре 1560 года Бурбоны проявили себя откровенными изменниками: их заподозрили в участии в Амбуазском заговоре. Антуан де Бурбон и его брат принц де Конде проигнорировали требование короны, не явившись на ассамблею в Фонтенбло. Конде казался особенно склонным к измене. В октябре 1560 года, за два месяца до смерти короля Франциска, до королевского двора дошли слухи, что Конде собирает протестантскую армию. Его арестовали, допросили и признали виновным в lèse-majesté (оскорблении монарха). Опасаясь ярости гугенотов и возможных беспорядков, Екатерина задержала казнь, упросив канцлера Мишеля де Лопиталя, умеренного политика и ее преданного советника, не подписывать смертный приговор. Однако в итоге только прискорбная смерть короля Франциска спасла Конде от виселицы. 4 декабря, когда король почил, Конде еще был в тюрьме[421].

Идеального варианта не было. Однако Екатерина и ее советники смогли доказать, что женщина – самый безопасный вариант в столь сложные времена. По прихоти судьбы Екатерина обнаружила, что итальянское происхождение в этих обстоятельствах играет в ее пользу. Королева иностранного происхождения не могла иметь опоры в королевстве, поскольку была связана с этой землей только через своего маленького сына. Теоретически она не была заинтересована в приобретении землевладений. Она не имела – тоже теоретически – сети клиентов, которые защищали бы ее. Те же «законы природы», которые определяют женщину как слабое существо, неспособное править, превозносят матерей как любящих по своей природе: королевы иностранного происхождения связаны с королевством не честолюбием или стремлением к власти, а материнской любовью.

Незадолго до смерти Франциска советники Екатерины обнаружили ценнейший прецедент. Изучая пыльные архивы, они наткнулись на историю Бланки Кастильской, матери крестоносца Людовика IX, причисленного к лику святых. В 1226 году Людовик унаследовал французский престол в возрасте двенадцати лет. Его мать Бланка правила от его имени до 1234 года, восемь лет защищая королевство сына от мятежных феодалов, отказывавшихся признать его права. И даже когда Людовик уже правил самостоятельно, мать по-прежнему оставалась его надежным советником.

Советники Екатерины не могли бы найти более подходящей истории. Благодаря своей материнской любви Бланка Кастильская спасла французское королевство для самого почитаемого короля. У этого исторического урока имелось и другое достоинство: Святой Людовик был предком Бурбонов. Екатерина надеялась, что принцы крови увидят в истории Бланки признание их высокого происхождения. К тому же, возможно, эта история напомнит им, что и сама Екатерина – потомок Святого Людовика через свою мать из того же рода, Мадлен де ла Тур-д’Овернь. Екатерина не враг Бурбонам. Она их родственница и союзник. Они могут довериться ей и передать французскую корону в ее руки.

Если противники королевы-матери имели в своем арсенале Салический закон и женскую слабость, то на стороне Екатерины были Бланка Кастильская и материнская любовь. Любовь превратила королеву в хорошую мать, добродетельную и великодушную, готовую защитить своего сына и его интересы. Не были ли его интересы и ее собственными? Именно этот тезис доказывал юрист Жан дю Тийе во время правления Франциска II, защищая место Екатерины рядом с юным королем. «Согласно писаным и природным законам, мать любит своих детей более сострадательной любовью, с более милосердным сердцем и преданно поддерживает их, более внимательно охраняет их тела и их владения, чем какой-либо другой человек, не важно, насколько близок он по крови». Мать, продолжал он, «должно предпочитать всем остальным»[422]. Какой удачной оказалась аргументация дю Тийе теперь, когда королем стал маленький Карл!

5 декабря, в день смерти Франциска, Екатерина знала, что использует материнскую любовь для утверждения своего права управлять королевством. Она уже набирала сторонников. «Я возьму на себя необходимые обязанности по управлению, – писала она наместнику короля в Бургундии, – следуя добрым советам принцев и вельмож, в которых у нас нет недостатка, слава Богу…» Будьте уверены, говорила она, королевство в безопасности – не вопреки полу Екатерины, а именно потому что Екатерина выполняла свой долг королевы. «Спасибо Господу, Он не оставил Францию без законных и истинных наследников, которым я прихожусь матерью»[423].

В других обстоятельствах ее пол, материнство и флорентийское происхождение могли бы ослабить ее позицию[424]. Екатерина, напротив, сумела превратить их в свою сильную сторону.

Вечером 6 декабря, на следующий день после смерти короля Франциска, вельможи королевства собрались в Орлеане на первое заседание Совета короля Карла IX. По повелению Екатерины присутствовали де Гизы и их соперник Антуан де Бурбон. Умеренный политик Мишель де Лопиталь (вскоре он станет канцлером) тоже занял место среди них. Король Карл сидел во главе стола – строгое напоминание о том, что все присутствующие присягали ему одному. Из главных вельмож королевства отсутствовал только коннетабль Монморанси. Он прибудет в Орлеан на следующий день[425].

Разумно и осторожно ведя переговоры, Екатерина успешно откупилась и от Гизов, и от Антуана де Бурбона. Гизов убедить оказалось сравнительно легко: разочаровавшись в своей жизни при дворе, они ухватились за возможность играть роль в новом правительстве. Зная, что де Гизы располагают легионами преданных последователей, и понимая, что они послужат буфером против влиятельного клана Монморанси и ненадежных Бурбонов, Екатерина включила их в совет нового короля.

Уговорить Антуана де Бурбона оказалось сложнее. Как первый принц крови Антуан заявлял, что регентство положено ему по рождению[426]. Екатерина не желала уступать ни пяди. Она нанесла встречный удар, объявив его изменником, как его брата Конде. «Чтобы доказать свою лояльность», он предложил отступиться от регентства. И оказался в ее ловушке. Екатерина потребовала подтвердить отказ от регентства в письменном виде.

Тем не менее, Екатерина стремилась успокоить эго короля Наварры. В качестве жеста доброй воли она согласилась освободить из тюрьмы Конде. Кроме того, она пообещала сделать Антуана генерал-лейтенантом королевства, поручив ему командование армиями. А самое главное – она также пообещала похлопотать за него перед Филиппом II в отношении утраченных земель в Наварре. (С этого момента Екатерина будет забрасывать Елизавету Валуа тревожными письмами с просьбами о помощи.)

Официально они договорились о том, что Антуан будет играть определенную роль в регентстве. Однако Екатерина ясно дала понять, кто реально встанет во главе королевства[427].

Свечи освещали лица собравшихся в зале совета короля Карла; двери были закрыты, стояла стража. Мишель де Лопиталь изложил вельможам дело Екатерины. Однако его речь была лишь представлением. Сделки уже состоялись. Когда Екатерина вошла в зал заседаний, правительство было в ее руках. Вместе появившись за столом, де Гизы и Бурбоны просто признали власть, которую уже вручили ей.

Она никогда не называла себя регентом. И не просила Парижский парламент предоставить ей этот титул. Екатерина знала, что ей как женщине скромность может сыграть на руку. Немногие взялись бы утверждать, что она стремится к власти для себя, если она никогда не требовала титула. Она лишь трудилась как «правительница королевства» только для сохранения Франции и власти ее сына – бескорыстный поступок любящей матери[428]. Тем не менее с первого дня Карла IX на французском троне Екатерина по сути была регентом.

Когда завершилось первое заседание королевского совета, кардинал Лотарингский взял печать короля Франциска и разломил ее на две части, символизируя окончание правления Франциска. Повернувшись к Екатерине, он вложил ей в руки новую печать короля Карла. Эта королевская печать теперь появится на каждом королевском документе, на каждом эдикте, на каждом патенте.

Кто владел печатью, тот держал ключи от королевства. Теперь печать принадлежала Екатерине.

Впрочем, если Екатерина считала, что передача власти пройдет гладко, когда королевский совет официально одобрит ее кандидатуру, то она ошиблась. Еще несколько месяцев во власти царил беспорядок.

В конце декабря депутаты Генеральных Штатов в Орлеане нехотя одобрили правительство Екатерины[429]. Однако, когда Генеральные Штаты собрались в Париже через три месяца после смерти Франциска, депутаты попытались отменить предыдущее решение. На этот раз в составе преобладали гугеноты и умеренные; они стремились изгнать де Гизов от двора, реорганизовать королевский совет, а роль Екатерины сократить до «опеки над личностью короля и других ее сыновей», то есть фактически до уровня няньки. Регентом они желали поставить Антуана де Бурбона. Перспектива получить протестантского регента породила волнения в рядах нового королевского совета. Герцог де Гиз и его заклятый враг Анн де Монморанси парадоксальным образом объединились, создав объединенный фронт во имя католической веры[430]. Открыто они выступали против нарастающей угрозы протестантства в правительстве, но помимо этого они также пытались подорвать власть Екатерины. Гиз и его приверженцы начали распространять слухи, что Екатерина «меняет веру».

Более чем когда-либо Екатерина нуждалась в поддержке своей дочери. «Мадам моя дочь, ты поняла из предыдущего письма, какую боль они причиняют мне», – писала она Елизавете. В письме измученной Екатерины мысли скачут, почерк отражает ее отчаяние[431]. Хотя Екатерина старалась создать образ холодного спокойствия, она была полностью разбита. Сражаясь с правительством, она не снимала глубочайший траур. Франциск II был ее королем, но также ее сыном, ее первенцем.

«Господь забрал у меня твоего отца, – нацарапала она в другом письме, 7 декабря, всего через два дня после смерти Франциска. – И не удовлетворившись этим, Он забрал твоего брата, которого я любила, как ты знаешь. Он оставил меня с тремя маленькими мальчиками в совершенно разобщенном королевстве. У меня нет ни единого надежного человека, который не имел бы своих тайных планов. Пусть я стану примером для тебя, любовь моя… чтобы ты не забыла вверить себя Господу. Поскольку, когда Ему будет угодно, Он может поставить тебя в такое же положение, в каком оказалась я. А мне лучше умереть, чем видеть тебя в такой ситуации, боюсь, ты не сможешь вынести боль, которую я испытываю. Я держусь только с Божьей помощью».

Убитая горем, страшась за Карла, она предавалась воспоминаниям. «Вверяйся Господу, – писала Екатерина Елизавете, – потому что когда-то ты видела меня такой же довольной, как ты сейчас. Я заботилась только о том, чтобы король твой отец любил меня так же сильно, как я его»[432]. Когда-то она была почти счастлива. Однако судьба – или Бог – теперь изменили все.

Конечно, Екатерина преодолела свое горе – как почти всегда. Двенадцать дней спустя она восстановилась достаточно, чтобы написать Елизавете более взвешенное письмо, скрывая некоторые закулисные дела.

«Мадам, дочь моя, я была так измучена вчера, когда писала тебе… что не смогла сказать, чего очень желала бы, чтобы ты сделала для твоего брата, который теперь король, и для нашего королевства. Я отправляю гонца к послу, чтобы сказать тебе, дочь моя, m’amye, что, поскольку ты нас любишь, ты должна постараться побудить короля твоего супруга сохранить ту доброжелательность, которую он чувствовал к твоему отцу и [старшему] брату, как и расположение, которое он выказывал в частности мне. Заверь его, что пока я жива, он будет видеть от нас только дружбу и глубокое понимание, и что я взращу короля моего сына в такой же дружбе. Он также должен знать, что в данный момент власть и управление нашим королевством лежат на мне. И даже если рядом со мной есть король Наварры (поскольку законы Франции требуют, чтобы при малолетстве короля рядом с его матерью были принцы крови), [твой супруг] может быть уверен в моих словах, потому что король Наварры полностью покорен мне и следует только моим приказам»[433].

Екатерина опять облекала политику в материнскую любовь: если Елизавета любит мать, она распространит историю материнской любви Екатерины.

Нет никаких сомнений, что Елизавета поговорила с Филиппом именно так, как ей сказали. Кроме того, получив письмо матери, Елизавета написала свое королю Карлу. «Я должна тебе сказать, – писала она, одно дитя другому, – раз нам обоим так повезло, нам следует молить Господа за нашу королеву-мать. Пусть Он хранит ее для нас. Я знаю, что ты всегда будешь слушаться ее, но я все равно хочу напомнить тебе, что ты должен ее сильно любить и почитать». «Потому что, – объясняла она, – ты обязан ей всем, что есть у тебя ценного и хорошего»[434].