Елизавета Валуа вскоре обнаружила, что жизнь Католической королевы жестко контролируется. Ход аудиенций был предопределен, приветствия писались заранее, прогулки следовали строгому протоколу – от украшения седел до порядка следования по рангу паланкинов, фрейлин и лакеев. Даже при собственном дворе Елизаветы царил церемониал, а придворные, и французские, и испанские, с утра до вечера не спускали с нее оценивающих взглядов. Поскольку она была очень молода, окружающие ее взрослые проявляли особую бдительность. Мадам де Клермон держалась рядом. Поблизости реяла camarera mayor, суровая графиня Уренья, руководя фрейлинами. Все они спали и ели вместе под неусыпным присмотром сопровождающих дам. Помимо этого, у Елизаветы был мажордом – граф Альба. Холодный граф стал сторожем королевы. Каждый вечер, когда Елизавета ложилась в постель, он запирал дверь спальни на ключ и передавал этот ключ графине Уренья. В дневное время дверь в спальню открывалась только с его разрешения. Ночью выставлялась стража[355].
Даже принцесса Хуана была скорее надзирательницей, чем наперсницей новой королевы, по крайней мере вначале. На десять лет старше Елизаветы, она выросла при строгом этикете испанского двора, введенном ее отцом Карлом V. Известная некоторой претенциозностью Хуана любила установленный порядок и ожидала того же от Елизаветы. Принцесса была добра к своей молодой невестке, но, скорее всего, рассказывала Филиппу многое, что узнала о Елизавете.
В Толедо жизнь Елизаветы проходила неспешно и невинно. Елизавета наслаждалась уроками рисования с Софонисбой Ангвиссолой, ее называли одаренной ученицей. Она «скоро превзойдет даже госпожу, которая обучает ее, а та настоящий мастер», – щебетала мадам де Винье Екатерине, желая польстить и новой королеве, и ее матери. Епископ Лиможский полагал, что обнаружил в молодой королеве настоящий талант. Он отправил Екатерине особенно впечатляющий карандашный рисунок. «Узнаете?» – спросил он. Елизавета запечатлела самого епископа[356].
В первый же год своего пребывания в Испании Софонисба написала большой портрет Елизаветы в три четверти для галереи в загородном дворце Эль Пардо. Художница изобразила цветущую юность королевы: Елизавета была одета в черное испанское платье с красными деталями, ее изящные руки утопают в привязных рукавах, отделанных нежным кружевом. Через правую руку была перекинута блохоловка – частый аксессуар того времени, шкурка куницы, увешанная цепочками с драгоценными камнями. Драгоценности – чтобы сверкать, мех – чтобы не подпускать блох. Лицо Елизаветы было написано очень спокойным, но ее глаза улыбались. Ко времени создания портрета Софонисба успела стать одной из любимиц юной королевы[357].
Искусство радовало ее, но Елизавета не могла рисовать целый день. Послеобеденное время она проводила, читая или заново украшая свой cabinet, много времени посвящала переписке: отвечала на письма, писала матери. Повинуясь долгу, она занималась с учителями испанским языком и даже отправила несколько записок Екатерине. И все-таки Елизавета никогда не предавалась учебе всей душой. Даже годы спустя ее письменный испанский страдал массой ошибок[358]. Написав матери несколько коротких писем на испанском, она снова стала писать ей по-французски.
Каждое утро Елизавета следовала за принцессой Хуаной на мессу. Потом она болтала со своими фрейлинами, слушала альт или – что нравилось ей больше всего – играла в карты, в кости, в фанты.
Это приятное времяпрепровождение стало привычным и, разумеется, немного однообразным, хотя в первые месяцы Елизавете пришлось многое освоить: не только новый язык, но и незнакомые обычаи и непривычную манеру одеваться. Она уделяла самое тщательное внимание своим нарядам, следуя строгому наставлению Екатерины: если она желает удовлетворить ожидания испанцев, ей следует выглядеть не менее чем грандиозно. Елизавета привезла в Испанию множество платьев и нередко переодевалась даже дважды в день. Ее фигура постепенно приобретала новые формы, становилась более привлекательной. Она осваивалась с новыми деталями, получая новые оборки и опушки. Король Филипп, как и его бургундские предки, предпочитал черный цвет, по-церковному строгий, но элегантный. Елизавета заказала себе черные платья из бархата и парчи[359]. Она добавила украшений в волосы и начала носить обувь на высокой пробковой платформе. Когда она обнаружила, что испанцам кажется, будто французы носят мало украшений, она стала подхватывать свои платья по бедрам широкими поясками с драгоценными камнями. Елизавета также поняла, когда можно дать себе поблажку: мадам де Клермон объяснила Екатерине, подробно описывая наряды молодой королевы, что если в этот день она не ожидает встречи с королем, то иногда остается в одном и том же платье с утра до самого обеда – прежде всего ради передышки от утомительных часов, необходимых, чтобы затянуть и застегнуть ее платье.
И все-таки не каждый новый день был похож на вчерашний. Случались праздники и банкеты, новые игры и новые лица. Вскоре Елизавету начали посещать дон Карлос и его молодой дядя дон Хуан, внебрачный сын Карла V, которого Филипп взял ко двору осенью 1559 года. Довольно быстро юноши стали ее друзьями. Было облегчением проводить время в охотничьей резиденции Вальсаин в предгорьях Сеговии, где в лесах водилось много ибисов и диких кабанов. Но еще сильнее ей нравился летний дворец в Аранхуэсе, всего в нескольких милях на юг от Мадрида, выстроенный в мавританском стиле и говорящий одновременно о прошлом, настоящем и будущем Испании. Здесь сохранялись следы веков до Реконкисты, когда дедушка и бабушка Филиппа, католики Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский, объединили свои королевства. Созданные испанскими скульпторами великолепные фонтаны украшали сады с фруктовыми и ореховыми деревьями; впрочем, сады вскоре преобразит один из французских садовников, присланных Екатериной в подарок[360].
В Аранхуэсе, вырвавшись из-под проницательных взглядов дипломатов и посланников, Елизавета могла немного расслабиться. Екатерина, разумеется, продолжала зорко следить за дочерью благодаря мадам де Клермон и ее дневнику, описывающему все занятия Елизаветы как в обычные дни, так и в праздники. Однажды в Аранхуэсе, писала мадам де Клермон, Елизавета и принцесса Хуана отправились на верховую прогулку и нашли луг, где паслись козы и коровы. Почему бы не попробовать подоить одну из них? Однако ведра у них не было… Подоив животное в шляпу Хуаны, они ломали хлеб, макали его в теплую жидкость и жадно ели. Филипп, казалось, тоже чувствовал себя в Аранхуэсе непринужденно, писала мадам де Клермон. Он проводил больше времени с Елизаветой, после короткого дневного сна иногда посещал ее или под присмотром Хуаны сопровождал на прогулку вдоль реки – Филипп верхом, дамы в паланкине. Однажды он даже прервал свой обед, чтобы присоединиться к обеду у Елизаветы. Это было очень серьезное нарушение обычного протокола, и конечно, по мнению мадам де Клермон, очевидно показывало, насколько ему приятна компания Елизаветы[361].
В Мадриде, куда двор переехал в 1561 году после завершения строительства королевского alcázar, жизнь пошла веселее, но ненамного. Елизавета старалась разнообразить свои дни и дни двора, привнести немного французской красоты, тратила огромные суммы на увеселения, какие устраивались при дворах ее отца и брата, приводя в восторг многих испанских придворных. Те, кто вернулся с Филиппом в 1559 году из Нидерландов, находили свою родную страну унылой, особенно в сравнении с роскошным двором Голландии. Графине Ферия, которая провела за границей годы, Испания казалась скучной. «Испания – самая отсталая провинция на лице земли, – жаловалась она, – и будь я проклята, если не соберу половину того, что имею, и не вернусь во Фландрию»[362].
Даже Елизавета признавала, что иногда ей «скучновато». Она тосковала по более веселой обстановке французского двора, по беззаботному общению мальчиков и девочек. Здесь в Испании, писал епископ Лиможский, «визиты… не так в моде, как во Франции». Из-за холодной графини Альба и недружелюбной графини Уренья при дворе королевы постоянно царило напряжение и уныние[363].
«Должна сказать, Мадам, – однажды написала Елизавета матери, – что если бы не любезность моего здесь окружения и не счастье ежедневно видеть моего господина короля, я бы посчитала это место самым безотрадным в мире». Затем, однако, она передумала жаловаться. «Но заверяю вас, Мадам, – бросилась она оправдываться, – у меня такой добрый муж, и я так счастлива, что даже если бы все было в тысячу раз хуже, я все равно не стала бы расстраиваться»[364].
Сетовать было не в правилах Елизаветы. Ее счастье не имело отношения к делу. Елизавета понимала важность ее брака для испано-французского альянса, однако в 14 лет ставки в политических играх, должно быть, воспринимались острее. К тому же, если она хотела порадовать Екатерину, она должна была нравиться Филиппу.
Получалось ли у нее? Никто не мог сказать наверняка. Мадам де Клермон, мадам де Винье и епископ Лиможский надлежащим образом докладывали, что видят признаки истинной любви. Филипп почтителен и заботлив, говорили они. Если Елизавета заболевала, он присылал лучших докторов и каждый день навещал ее. Если она хотела поговорить с ним, он всегда шел навстречу. Если она желала спектаклей и балов, он платил за все. Наконец, он часто посещал ее спальню. На первый взгляд все шло хорошо.
Тем не менее, Екатерина ясно понимала, что Филипп пока не доверяет Елизавете: так или иначе она продолжала задавать вопросы и требовать ответа. «Королева ваша дочь и король ее супруг продолжают пребывать в добром здравии, – писала мадам де Винье в августе 1560 года. – Их взаимопонимание сохраняется, и мне кажется, что королева недавно предприняла отважный шаг поговорить со своим супругом более интимно и открыто о некоторых государственных делах»[365]. Однако Екатерина понимала, что отвага Елизаветы не принесет ничего существенного Франции, если Филипп не начнет к ней прислушиваться.
Итак, Елизавета день за днем терпеливо стояла, пока фрейлины одевали ее в изысканные платья. Она продолжала искать способы оказаться на пути Филиппа в надежде на слово или улыбку. Она ездила на прогулки с принцессой Хуаной и приглашала Филиппа в свою спальню. Французские фрейлины утверждали, что эта тактика работает, но по тону их писем Екатерина, по-видимому, заподозрила, что это лишь догадки и надежды.
Ее подозрения разделяли и другие. Дипломаты обратили внимание, что Филипп, разъезжая по государственным делам, не берет с собой Елизавету. Один венецианец пришел к выводу, что между мужем и женой царит лишь вежливая учтивость, отметив, что Филипп не предоставляет Елизавете никакой власти, даже «в управлении собственным двором». К тому же в другом письме, полном энтузиазма, одна из фрейлин неосторожно проговорилась, что даже в Аранхуэсе Филипп проводит долгие часы с советниками, оставляя Елизавету заниматься собственными делами[366].
По всей вероятности, Екатерина справедливо оценивала реальность: когда наступало время решать государственные проблемы, Филипп удалялся к документам, оставляя Елизавету играть с принцессой Хуаной и другими фрейлинами.
Весь первый год Елизавета оставалась уязвимой. Во многих отношениях она еще росла, причем не только в переносном, но и в самом буквальном смысле этого слова. «После обеда Ее Величество проводит некоторое время в своем кабинете, одевая своих кукол», – писала Екатерине мадам де Клермон. Но она же осенью 1560 года была счастлива сообщить, что Елизавета стала выше ее самой и округлилась так, что «все платья ее гардероба пришлось расставлять на четыре пальца». Волноваться нет оснований, успокаивала она Екатерину: в Испании «не ценятся худощавые женщины». Мало-помалу Елизавета обретала фигуру взрослой женщины; она стала столь пышногрудой, что испанцы изумлялись. «Они нашли это удивительным для ее возраста», – отмечала мадам де Клермон[367].
Возможно, если мадам де Клермон так стремилась сообщать хорошие новости, ей нередко приходилось писать и о плохом, по крайней мере, когда дело касалось здоровья Елизаветы. Несмотря на то, что девушка росла и полнела, она часто болела, причем самым настораживающим образом.
К большой тревоге Екатерины, Елизавета заболела всего через несколько дней после приезда в Испанию. 23 февраля 1559 года королева-мать получила полный отчет от епископа Лиможского. Болезнь Елизаветы застала всех врасплох. Вечером она с удовольствием танцевала со своими фрейлинами, а на следующее утро у нее поднялась температура, и на лбу появились «гнойнички или кровянистые пузырьки». Сразу подумали на оспу – болезнь в лучшем случае уродующую, а в худшем – смертельную. К счастью, вскоре после того, как ей пустили кровь из руки, жар спал, а гнойнички начали исчезать[368].
Скальпель разрезал плоть, и тонкая красная струйка потекла в чашу. Елизавета «переносила процедуру добродетельно и очень смело», – заверял Лимож. Екатерине была ненавистна сама идея кровопускания, но она, находясь за сотни миль, не могла вмешаться. Болезнь оказалась скоротечной и вовсе не внушающей ужас оспой.
В XVI веке господствовала медицинская теория четырех гуморов – жидкостей, текущих в человеческом теле: кровь, мокрота, желтая желчь и черная желчь. Здоровье человека зависело от их баланса. Умеренное преобладание в организме одной из жидкостей определяло темперамент: человек с легким избытком крови становился жизнерадостным «сангвиником», а тот, у кого наблюдался избыток желчи, легко впадал в гнев. Более серьезный дисбаланс гуморов по этой же теории неизбежно становился основой для болезни. Причиной же дисбаланса могло стать почти что угодно, включая изменение обстановки или питания.
Епископ Лиможский считал, что причиной болезни Елизаветы стала перемена климата: «жара этой страны и смена воздуха. Воздух в Испании такой же, как испанское мясо, очень коварный и жгучий, так что немногие иностранцы могут избежать подобных болезней, особенно весной, которая сейчас быстро наступает». Он не сомневался, что Елизавета скоро приспособится к новой стране. А пока сухой воздух Испании сделал ее «излишне полной» – иначе говоря, у нее стало слишком много крови. Когда ближе к концу болезни у Елизаветы пошла носом кровь – естественный процесс очищения, по мнению докторов эпохи Ренессанса, – Лимож счел, что его суждение подтвердилось[369].
Как и предсказывал епископ, Елизавета начала адаптироваться, и все же опасность не миновала. Не прошло и года, как Елизавета и ее кузина мадмуазель де Монпасье слегли. На сей раз доктора были уверены, что это ветрянка. Масса мокнущих волдырей покрыла лицо и тело Елизаветы, высокая температура держалась больше недели[370]. Испанские врачи снова пустили ей кровь. Филипп отправил специального гонца, чтобы проинформировать Екатерину и одновременно заверить ее, что Елизавета пошла на поправку. Однако мало ли что могло случиться за ту неделю, которая потребовалась для доставки письма? Только после того, как Филипп написал снова, подтвердив выздоровление Елизаветы, королева-мать смогла вздохнуть спокойнее.
Теперь, тревожась, что Филипп может найти причину для развода, Екатерина сосредоточилась на состоянии лица дочери. «Постарайтесь сохранить ее зрение и не допустить появления рубцов», – предупреждала Екатерина епископа, одинаково боясь и слепоты, и оспенных отметин. Она посоветовала смесь голубиной крови и крема, чтобы лечить кожу, и отправила мадам де Клермон успокоительный бальзам. Следующие несколько недель та ежедневно делала Елизавете ванны из ослиного молока и втирала мазь в лицо и руки, где струпья были особенно крепкими. «У нее так много волдырей», – писала Клермон, – что «невозможно представить себе еще больше»[371].
Самой же молодой королеве Екатерина запретила выходить на улицу 20 дней, «потому что если выйдешь слишком рано, то может начаться очень опасное расстройство желудка»[372].
Устроившись в своих комнатах, Елизавета рассматривала присланные Екатериной портреты, расставив их по порядку: сначала мать, потом братья и сестры по старшинству. Елизавета пыталась шутить по поводу своей болезни: у мадмуазель де Монпасье «на всем теле меньше волдырей, чем у меня на одной руке», писала она матери, «и она такая маленькая, что ее правда можно назвать маленькой оспинкой». О себе Елизавета говорила, что выздоравливает хорошо[373].
Однако на самом деле восстановление шло медленно и тяжело. Еще в феврале она страдала от приступов лихорадки, один из которых заставил ее «вытошнить целых три чаши мокроты». Ветрянка спровоцировала возвращение старых проблем: вдобавок к рубцам и расстройству желудка у нее начались мигрени, а кишечник болел от запора. Мадам де Клермон так боялась геморроя, что сделала Елизавете клизму по собственному рецепту. Однако мигрени требовали другого средства. «Она справляется с головной болью лучше, чем обычно, – заверяла Екатерину мадам де Клермон, – но у меня закончились семена майорана, поэтому должна просить вас прислать мне немного с первым курьером, потому что сезон их посадки уже закончился, и больше их невозможно найти»[374]. Очевидно, добродетельная матрона обращалась к своим запасам не один раз.
Головные боли не были новостью, так же как и запоры, проблемы с желудком и дни напролет в постели. Задолго до того, как на коже Елизаветы появились первые волдыри, мадам де Клермон уделяла внимание слабому здоровью девушки. Как становится ясно из ее писем Екатерине, Елизавету часто тошнило, иногда с небольшими предвестниками, она была предрасположена к носовым кровотечениям, порой теряла сознание. Приступы накатывали волнами; в перерывах Елизавета демонстрировала крепкое здоровье и часто казалась энергичнее обычного. Однако потом приходила очередная волна. Удручающие симптомы вскоре стали привычными: за все годы, что Елизавета прожила в Испании, они так полностью и не отступили[375].
Мы не можем сейчас определить природу болезни Елизаветы. Очевидцы из далекого прошлого (и случайные наблюдатели, и профессионалы-медики) – ненадежные рассказчики, их описания симптомов расплывчаты, окрашены собственными взглядами на медицину и анатомию. Кроме того, в дошедших до нас письмах используются удивительно туманные формулировки и описания, которыми пользуются мадам де Клермон, Екатерина и даже епископ Лиможский при описаниии недомогания Елизаветы. Они как будто говорят шепотом, намекая на что-то всем им известное еще с тех пор, когда Елизавета жила во Франции, нечто бессимптомное, что мадам де Клермон должна была держать под контролем. Возлагалась ли на нее обязанность держать это вне поля зрения непосвященных?
Елизавета де Валуа была отнюдь не единственным подростком королевских кровей, страдающим от неопределенных повторяющихся недомоганий. Елизавета Тюдор в возрасте около 20, во время правления ее старшей сестры, пережила несколько приступов водянки. Мария Тюдор в юношеские годы тоже страдала от мучительной болезни с разнообразными симптомами; приступы происходили сезонно и настолько регулярно, что Мария называла это состояние своей «старой болезнью», а остальные – «старым гостем». Несмотря на прекрасное здоровье в раннем детстве, в юности шотландская королева Мария Стюарт страдала от периодической лихорадки, проблем с желудком и болей в боку. Всю оставшуюся жизнь эти симптомы проявлялись снова и снова, особенно при нервном напряжении[376].
В марте 1559 года, за несколько месяцев до бракосочетания Елизаветы Валуа, Мария мучалась обмороками. В мае того же года Трокмортон отмечал, что молодая шотландская королева «выглядит от этого совсем больной; она очень бледная и зеленая, к тому же тяжело дышит». Начались разговоры, что она долго не проживет. Мария, конечно, выжила, но расстройства желудка продолжались, а обмороки случались такие, что ее приходилось приводить в чувство при помощи acqua composite – запахов соли и спирта[377].
Один из таких обмороков случился сразу после смерти Генриха II, летом 1559 года, вызвав удивление среди испанских послов во Франции и страх у де Гизов и Екатерины. В августе, когда посол Шантоннэ и герцог Альба нанесли один из визитов скорбящей королеве-матери, дабы выразить соболезнования, Мария Стюарт была при Екатерине. Когда они вошли, Шантоннэ сразу увидел, что Мария больна. «Она упала в обморок от недомогания, – написал он позже королю Филиппу, – и была так слаба, что кардиналу пришлось провожать ее из комнаты». «Она совсем потеряла сознание, поэтому ее положили отдыхать на кровать короля, поскольку королевская спальня оказалась ближайшей, – писал Шантоннэ. – Конечно, было очень неловко видеть ее такой больной и бледной».
Вероятно, Шантоннэ увидел лишнее, прежде чем кардинал увел Марию. Посол в своем письме не акцентирует этот момент, однако его острый слух уловил еще одну деталь. «Они называли это «ее бледность», – написал Шантоннэ о болезни Марии. Чем бы она ни была, состояние было достаточно привычным, чтобы французы дали ему отдельное название[378].
Некоторые предполагают, что Мария страдала порфирией – заболеванием крови, другие говорят о недомогании, которое, как считалось, поражало девочек-подростков и юных женщин. В Англии эту болезнь называли «бледная немочь» («greensickness» – букв. зеленая болезнь), в Нидерландах – «белая лихорадка», среди врачей было принято латинское наименование «chlorosis» – хлороз. Многие люди знали ее как «болезнь девственниц» (скорее соответственно возрасту, чем сексуальному статусу пациенток). Некоторые историки полагают, что болезнь назвали «зеленой» не из-за оттенка кожи (хотя Трокмортон писал, что Мария выглядела «бледной и зеленой»), а благодаря тому, что поражала она всегда «зеленых» – то есть юных[379].
Врачи эпохи Ренессанса думали, что организмы женщин и юных девушек особенно горячи, влажны, негерметичны и предрасположены к образованию излишней крови. Считалось, что излишняя кровь покидает здоровое женское тело во время менструального цикла, а у кормящей матери – с молоком. Также полагали, что лишняя кровь, в том числе менструальная, может покинуть тело через носовые кровотечения и рвоту. А если женщина менструировала нерегулярно, ее состояние облегчали при помощи кровопускания: именно такую процедуру перенесла Елизавета Валуа.
Что же касается девушек, пораженных белой немочью, многие врачи XVI века полагали, что причина в слабой печени, которая производит слишком много воды и недостаточно хорошей крови. О симптомах не спорили: пациентке обычно было от 13 до 20 лет, она страдала от головной боли и обмороков, имела проблемы с пищеварением (ела или плохо, или неподходящую еду). Чаще всего бросались в глаза два симптома: такая девушка обычно была «бледна» – с землистым цветом лица, – и редко менструировала, если это вообще случалось.
Бледная немочь была не столько болезнью конкретного возраста, сколько способом докторов XVI века классифицировать специфический набор симптомов. Тем не менее, этот термин использовался довольно долго; врачи диагностировали бледную немочь даже в XIX столетии. Однако историки отмечают еще одну любопытную деталь, которая может свидетельствовать о характере наблюдаемых симптомов: этот диагноз начал исчезать с появлением других болезней, поражающих юных девочек и женщин. Самыми значительными из них стали нервная анорексия и булимия[380].
Екатерина Медичи никогда не давала названий недомоганиям Елизаветы Валуа. Нет никаких упоминаний чего-либо вроде «старого гостя» или «бледной немочи», нет даже описательных названий наподобие «ее бледности». Екатерина старалась молчать о здоровье дочери. Ни один документ не отмечает ничего необычного до того, как Елизавета покинула Францию, хотя ее отъезд несколько раз откладывался из-за «расстройства желудка», приступов головной боли, носовых кровотечений и того, что Екатерина и епископ Лиможский расплывчато описывали как «припухлости». Возможно, Екатерина опасалась, что Филипп посчитает Елизавету испорченным товаром. Когда эти недомогания продолжились в Испании, тревога Екатерины только возросла.
Были и другие признаки, намекающие на то, что ежедневные привычки Елизаветы далеки от здорового образа жизни. Иногда Екатерина замечала, что Елизавета позволяет себе лишнее, и готова «отправиться в постель, едва почувствует малейшее недомогание». Она пренебрегала физическими упражнениями, слишком любила мясо, была склонна слишком часто перекусывать, что, по мнению Екатерины, приводило к рвоте. Окружение Елизаветы тоже замечало эти нездоровые привычки. Когда Елизавета оправилась от ветрянки, епископ Лиможский посчитал необходимым осторожно высказать свои опасения в одном из писем к Екатерине.
«Хотелось бы, чтоб она управляла собой несколько более упорядоченным образом, – писал он. – Не то, чтобы она недостаточно умеренна, но поднимается она в разное время и иногда, поскольку так молода и имеет хороший аппетит, не может удержаться от еды в неурочные часы. Я попросил ее доктора написать вам, чтобы вы могли упомянуть ей об этом»[381]. Дипломатичный Лимож старался не подчеркивать значение этих новостей. Но само то, что он вообще озаботился написать Екатерине о привычках дочери и тем более попросил врача написать ей, показывает степень его беспокойства.
Из всех «симптомов», беспокоящих Елизавету, один особенно тревожил Екатерину: как многие анемичные девочки, 14-летняя Елизавета крайне редко менструировала.
Были ли вообще у Елизаветы менструации до отъезда из Франции? Если Екатерина поздно достигла половой зрелости, как утверждают некоторые историки, то, возможно, и у ее дочери созревание затянулось. Вероятно, впрочем, что Елизавета менструировала, но нерегулярно, как многие девочки-подростки. Традиция требовала, чтобы цикл у девочки устанавливался до замужества, вследствие смерти Генриха II Екатерина сосредоточилась исключительно на заключении франко-испанского альянса. Несмотря на то, что она затягивала отъезд Елизаветы в Испанию, Екатерина боялась, что долгое ожидание даст Филиппу повод передумать и найти предлог разорвать соглашение, особенно если ему станет известна причина задержки.
Екатерина поручила мадам де Клермон отслеживать цикл Елизаветы. Первая фрейлина спальни мадам де Винье тоже заявляла, что знает, когда Елизавета кровит, а когда нет. Обе дамы считали недели между любыми признаками цикла и дни, в которые продолжается кровотечение. Нередко, к большому огорчению Екатерины, эти недели превращались в месяцы.
По всей видимости, королева-мать получала противоречивые известия. В сентябре 1560 года епископ Лиможский отправил многозначительное письмо о том, что Елизавета опять заболела. На этот раз, однако, доктора считают, что «болезнь продлится девять месяцев, хотя еще несколько дней нельзя сказать точно»[382]. Екатерина отнеслась к новости скептически. «Боюсь, что этого не может быть. Учитывая письма докторов, какой-то избыток жидкостей вызывает у нее тошноту и бледность… Очень боюсь, что это пустые надежды». Она расспросила мадам де Клермон, и сомнения подтвердились. После сентября никто больше не упоминал о беременности, а Екатерина снова отправила распоряжение мадам де Клермон: «Известите меня, когда у нее начнется менструация»[383].
Однако этого не произошло ни в следующем месяце, ни в последующие. В январе, когда Елизавета оправилась от ветрянки, Клермон написала, что доктора делают молодой королеве ванны, чтобы «вызвать менструацию». Даже когда критические дни начали наступать чаще (вероятно, где-то в середине 1561 года), ее цикл остался непредсказуемым. «Все не так регулярно, как нам хотелось бы», – писала огорченная мадам де Винье осенью 1561 года[384].
Екатерине оставалось только ждать. Состояние дочери болезненно напоминало о ее собственных годах бесплодия с огромными политическими последствиями. Оставались и другие загадки. Имели ли супруги вообще интимные отношения? Никто из информаторов Екатерины людей не мог сказать уверенно. Как ни удивительно, мадам де Клермон и мадам де Винье не были посвящены в постельную жизнь подопечной. По словам мадам де Винье, король проводил ночь с женой, если только Елизавета была здорова, а Филипп не уезжал по государственным делам. Однако двери спальни плотно закрывались, и фрейлинам, как и всем остальным, оставалось только гадать, что происходит дальше. Да, они видели проявления привязанности между супругами: они вместе обедали! Они мило беседовали! Филипп заботился! Однако Екатерина допускала, что король просто следует правилам испанского этикета. По всей видимости, она не спрашивала Елизавету прямо.
Некто, впрочем, знал о событиях в королевской спальне. «Человек, который имеет возможность знать что-то об этом, – признается мадам де Винье в начале 1561 года, – сказал, что король Филипп «любит [Елизавету], как только можно», и не решается прикасаться к своей юной супруге, чтобы «не причинить ей беспокойство» и не поранить своей «мощью» – намекая на размер пениса короля»[385].
Что знал супруг о цикле Елизаветы? Скорее всего, что-то в этом вопросе он понимал. Еще до женитьбы на Марии-Мануэле Португальской советник говорил ему, что «по словам ее фрейлин, [у нее] … очень регулярный цикл с самого его наступления, а это, по их мнению, самое важное для зачатия детей»[386]. Что бы там ни было, Екатерине становилось катастрофически ясно, что Филипп посещает свою супругу по ночам исключительно из чувства долга, чтобы выразить уважение. Возможно, он даже ложился в постель, однако, по всей видимости, не предпринимал дальнейших шагов. Он чувствовал, что спит с ребенком.
Старая история. Место Елизаветы при испанском дворе могло быть обеспечено только если она забеременеет. До этого момента ее благополучие полностью зависело от расположения Филиппа. С супругой, которая не менструирует – следовательно, не может зачать, – легко развестись. Спасти ее могла только любовь короля, как Екатерина знала на собственном опыте.
Пока Елизавета не родила, мадам де Клермон было поручено руководить юной королевой в политическом лабиринте испанского двора. Екатерина и де Клермон понимали друг друга: «Прошу вас продолжать сообщать мне новости о моей дочери, – писала Екатерина, – а я буду заботиться о ваших делах, как о своих собственных»[387]. А потому, когда королеве-матери стало известно, что мадам де Винье угрожает положению мадам де Клермон при дворе Елизаветы, Екатерина запаниковала. А затем пришла в ярость.
Слухи об этом скандале впервые дошли до Екатерины в ноябре 1560 года, когда в Париж приехал дон Антонио де Толедо, верный сторонник герцога Альба[388]. Хитрый Дон Антонио как бы невзначай рассказал непристойную сплетню: королева Елизавета уделяет неподобающее внимание мадам де Винье, предпочитая ее всем остальным фрейлинам, даже благородной мадмуазель де Монпасье, принцессе королевской крови Бурбонов и гостье Испании. Все внимание королева отдавала фрейлинам, забывая о матронах. Среди француженок начались ссоры. Испанский двор погрузился в такой скандал, что слухи о нем дошли даже до короля Филиппа.
Екатерина писала гневные письма епископу Лиможскому, требуя выяснить все обстоятельства. То, что он узнал, оказалось гораздо хуже того, о чем рассказал дон Антонио. Скандал разгорелся из-за вакансии при дворе Елизаветы: ее любимая няня вернулась во Францию, а мадам де Винье пожелала занять опустевшее место. Однако мадам де Клермон, как высокопоставленная французская фрейлина, хорошо понимающая, что от нее ждут постоянного наблюдения за Елизаветой, тоже претендовала на эту вакансию. Мадам де Винье начала говорить о мадам де Клермон оскорбительные вещи. Соперничество приняло настолько безобразные формы, что мадам де Винье обвинила мадам де Клермон в краже у Елизаветы 10 000 крон[389].
По словам Лиможа, де Винье не испытывала угрызений совести. Она заявила, что заслуживает повышения. Она популярна у испанских фрейлин. К тому же, она уже стала «близкой слугой королевы ночью», и кроме того, посвящена во «все секреты королевы»[390].
Все секреты королевы. Эти слова отдавали шантажом. «Всякий старается обеспечить свой интерес и получить повышение от своего господина», – писал циничный Лимож. Екатерина встревожилась. Она решительно предостерегала: ни при каких обстоятельствах мадам де Винье не должна угрожать мадам де Клермон или «вмешиваться в дела королевы моей дочери». Она приказала Лиможу уладить проблему как можно скорее и любыми средствами, даже вопреки неудовольствию испанцев. А если он осмелится хотя бы подумать солгать ей о положении дел – «Помните, у меня достаточно агентов, которые расскажут мне обо всем»[391].
Екатерина считала мадам де Клермон своей надежной рукой; а теперь эта надежная рука сама заваривала кашу. Как прекрасно знала Екатерина, испанцев давно раздражало присутствие раздутой французской свиты Елизаветы. Графиня Уренья так и не смягчилась после поражения в Памплоне и особенно негодовала по поводу мадам де Клермон, которая постоянно находилась рядом с Елизаветой и исполняла обязанности, по праву принадлежавшие, по мнению графини, ей самой. Пререкания фрейлин только укрепят испанцев во мнении, что французам следует отправляться домой. Однако ради Елизаветы, ради сохранения ее брака, Екатерине было отчаянно нужно, чтобы мадам де Клермон оставалась в Испании.
Епископ Лиможский понимал всю опасность сложившейся ситуации. Конечно, мадам де Клермон «необходима юной королеве, пока Господь не даст ей детей»[392].
Он принялся за работу. Сначала нужно было взять верх над графиней Уренья. Лимож метался между Елизаветой и дружелюбно настроенным к французам Руем Гомесом, совершая истинные чудеса, чтобы собрать в одном помещении мадам де Клермон, графиню Уренья и короля Филиппа. Затем, как планировалось, на первый план вышла Елизавета и, играя роль примирителя, красиво похвалила королю верную службу обеих дам. Филипп кивком выразил свое одобрение. Все выглядело так, будто французская и испанская аристократки объявили перемирие. Лимож полагал, что спас положение мадам де Клермон при дворе Елизаветы. Что же касается мадам де Винье, то она, несомненно, должна была взять себя в руки теперь, когда Филипп безусловно благословил мадам де Клермон. Впервые за долгие дни Лимож почувствовал, что может спокойно отдохнуть.
В конце ноября епископ написал Екатерине подробное письмо в несколько хвастливом тоне[393]. Однако в начале декабря ему пришлось иметь дело с действительно важным посетителем.
У короля Филиппа была манера использовать вельмож и придворных как своего рода послания, практически как код. Когда король желал передать французам дружественное послание, он обычно посылал Руя Гомеса. Но для предостережения он присылал герцога Альбу.
В этот зимний день на пороге епископа Лиможского появился именно герцог Альба.
На следующий день подавленный епископ снова написал Екатерине: мадам де Клермон придется уехать. По словам Альбы, испанских вельмож «шокирует», что за их королевой ухаживает «иностранка». Король Филипп чувствует необходимость пойти по меньшей мере на некоторые уступки своей знати. «С ними становится сложно в других серьезных вещах, – сказал Альба, – если их не удовлетворить в таких незначительных».
Что еще важнее, объяснил Альба, король Филипп более всего любит Испанию и желает, чтобы Елизавета, которой он очень дорожит, стала «совсем испанкой», а присутствие мадам де Клермон этому мешает. Если Елизавета станет настоящей испанской женщиной, она «больше повлияет на своего супруга», говорил Альба, – «потому что [Филипп] не любил своих предыдущих жен так сильно, как любит ее»[394]. Разумеется, Екатерина сможет понять, что присутствие мадам де Клермон ухудшает взаимопонимание между мужем и женой. И герцог Альба, и король Филипп понимали, что именно взаимопонимания Екатерина желала больше всего.
Королеву-мать поймали. Король Филипп разглядел в мадам де Клермон то, кем она и была: заместительницу Екатерины в Испании. Он увидел, как епископ Лиможский старался сохранить ее в стране. Визит герцога Альбы был способом Филиппа сказать своей теще, что пора отойти в сторону. Понимая, что выбора нет, епископ Лиможский рекомендовал отозвать мадам де Клермон домой и заменить ее мадам де Винье. Он считал эту молодую женщину лояльной. В конце концов, она уже близко знакома с Елизаветой.
Это сражение Екатерина проиграла. Ей пришлось уступить и согласиться на отъезд мадам де Клермон. Тем не менее, урон был нанесен. Екатерина злилась на мадам де Клермон за то, что она дошла до скандала при дворе Елизаветы. Она сердилась на епископа Лиможского за то, что он не сделал достаточно, чтобы защитить мадам де Клермон. Ее гнев пал и на Елизавету: очевидно, что дочь не усвоила все уроки.
В разгар этих событий Елизавета, открыв очередное письмо, нашла следующее:
«Мадам моя дочь, один человек из Испании сказал мне, что твои фрейлины не ладят, а мадам де Винье изо всех сил старается вмешиваться в твои дела. Это поразительно плохо; тебе следует посмотреть на письма, которые я посылала мадам де Винье и мадам де Клермон по этому поводу. Ты должна делать так, как я говорила тебе, когда ты уезжала, чтобы ты поняла, какие серьезные последствия будут, если кто-нибудь узнает, что с тобой. Если об этом узнает твой муж, можешь быть уверена, что он больше никогда не посмотрит на тебя».
Если кто-нибудь узнает, что с тобой. Говорила ли Екатерина о ссорах между фрейлинами при дворе юной королевы или о чем-то еще, что мучило дочь? Даже пять столетий спустя эта фраза вызывает вопросы. Однако Елизавета, вне всяких сомнений, поняла, что имеет в виду ее мать. Екатерина продолжала:
«Я верю, что мадам де Винье может быть преданной тебе, но я слышала о ее большой любви к подаркам и благодеяниям. Такие дамы иной раз забывают о долге перед своей госпожой, чтобы угодить господину, а твой супруг имеет гораздо больше возможностей порадовать ее, чем ты».
«Я также слышала от тех, кто бывал при твоем дворе, что ты благоволишь к мадам де Винье больше, чем к остальным твоим фрейлинам. Более того, что ты не оказываешь никому такого внимания, как мадам де Винье – ни [мадмуазель де Монпасье], ни даже ее матери или мадам де Клермон. И теперь все испанцы вместе с твоим мужем обсуждают это и смеются над тобой».
«По правде говоря, учитывая твой титул и положение, ситуация выглядит отвратительно и слишком явно показывает, что ты еще ребенок, способный так обращаться со своими фрейлинами на глазах у посторонних. Одна в своих комнатах, без свидетелей, наслаждайся играми с мадам де Винье и другими фрейлинами. Однако в присутствии других ты должна оказывать внимание кузине и мадам де Клермон, уважать их. Слушай их советы, потому что они мудры и хотят тебе только чести и счастья. Что же касается остальных девиц, то от них не научишься ничему, кроме безрассудства и глупости».
Это были суровые слова. Однако в конце письма Екатерина отбросила кнут.
«Делай, что я говорю, если хочешь, чтобы я была довольна тобой и любила тебя, если хочешь, чтобы я верила, что ты любишь меня, как должна, будучи хорошей девочкой, какой я тебя знала. Потому что больше всего в мире я хочу видеть тебя счастливой и радостной, довольной всю твою жизнь. Твоя преданная мать Екатерина».
Это было предельно резкое послание, повелительное и безжалостное. Екатерина не могла рисковать. Нельзя было допускать настолько детских ошибок.
Дело между фрейлинами разрешилось, когда Елизавета начала выздоравливать после ветрянки в январе 1561 года. Руками, намазанными лимонным притиранием, молодая королева написала Екатерине, восхваляя и мадам де Винье, и мадам де Клермон за их внимательный уход во время ее болезни. Она снова старалась восстановить мир. Кроме того, Елизавета была благодарна и Филиппу за то, как часто он навещал ее. «Он действительно добрый муж», – писала она.
Елизавета по-своему извинялась перед матерью за неприятности, которые доставила. «Скажу вам, что я счастливейшая женщина в мире, и этим счастьем обязана вам. Мадам, не могу себе представить лучшего, чем удостоиться вашего руководства. Буду стараться быть полезной вам, как требует от меня дочерний долг»[395].
Если судить по последующим годам, Елизавета сдержала слово. Она всегда стремилась помогать матери и выказывать ей уважение. Однако это означало, что она должна действительно стать хорошей женой Филиппу. Получалось ли это у Елизаветы? Когда она поднялась из постели после болезни, все пошло обычным порядком: бесконечные попытки завоевать внимание и уважение Филиппа, изо дня в день шитье платьев из тяжелых тканей и украшение их драгоценными камнями – все, чтобы создать образ великолепия по испанским правилам и понравиться королю. Однако под платьями тело юной Елизаветы болело и мучилось, испытывало тошноту и голодало, кровило то слишком обильно, то недостаточно. Тело никак не желало поддаваться контролю.
Елизавета осознавала последствия, которые могут наступить, если альянс развалится. Она уже чувствовала материнский гнев. Возможно, давления обстоятельств было достаточно, чтобы вызывать головные боли и рвоту, кровотечения из носа и обмороки, чтобы кровь отливала от ее лица, чтобы заставить ее тосковать. «Думаю, – писал французский врач Екатерине, – она может страдать от приступов меланхолии»[396].