Екатерина не собиралась позволять Елизавете забыть, откуда она родом. Она рассчитывала, что Елизавета станет мостом между двумя королевствами, между родной семьей и новой. «Помни, что какой бы великолепный брачный союз тебе ни достался, – наставляла собственную дочь Анна Французская в начале XVI века, – ты никогда из какой-то глупой гордости не должна переставать высоко ценить собственных предков, тех, от кого ты происходишь. Не ценить их неправильно и неразумно»[316]. Для женщин благородного происхождения этот принцип определялся здравым смыслом. Жене следует служить семье мужа, но никогда не забывать о своей родной.

Екатерина представляла себе, что мать и дочь составят команду: Елизавета будет стараться, чтобы Филипп полюбил ее или по крайней мере уважал, а королева-мать постарается укрепить политический альянс на основе «естественной» связи между породнившимися королевствами. Все же теперь они стали единой семьей. Екатерина прибегала к семейному лексикону, как будто Испания и Франция любили друг друга из поколения в поколение. «Католический король, мой добрый сын», называла она Филиппа всякий раз, когда обсуждала с послом Шантоннэ свои планы посетить Испанию[317]. Разумеется, она поедет к Филиппу: акт любящего уважения королевы-матери к правящему монарху, женщины к своему зятю. Это были не просто учтивые разговоры – Екатерина имела серьезные причины отправиться в Испанию, причем, эти причины носили одновременно и личный, и политический характер. Несмотря на все уловки, альянс был ненадежен, а при религиозной угрозе миру во Франции она не могла допустить какой-либо враждебности Испании. Но точно так же сильно она хотела снова увидеть Елизавету. Как только дочь уехала, Екатерина сразу затосковала по ней.

Письма Елизавете оказались в подседельной сумке гонца задолго до того, как Екатерина добралась из Шательро в Амбуаз. Это ярко говорит о глубоких душевных страданиях Екатерины, которые были настолько очевидны всем, что ее прощание с Елизаветой стало популярной темой у художников и писателей на столетия вперед. Уже в XIX веке французский художник романтического направления Эжен Изабе запечатлел момент их расставания: рыдающую Елизавету, одетую в белый траурный цвет, придворные тянут к ожидающей карете, выражение их лиц мрачно и скорбно; Екатерина в черном королевском платье теряет сознание, простирая руки к дочери. В XVI веке ходила поэма, адресованная Елизавете от имени Екатерины. «Я молю Господа, – говорилось в ней, – чтобы Филипп стал для тебя отцом и матерью, мужем и другом». Маловероятно, что Екатерина действительно сама написала эту поэму. Как часто случалось в эпоху Возрождения, кто-то другой стал ее автором, стремясь выразить известные всем чувства Екатерины[318].

В первые недели пребывания Елизаветы в Испании письма от посланников Екатерины потоком лились во Францию. Королева-мать внимательно следила за путешествием, читая депеши и выспрашивая детали у гонцов. За годы, прожитые вместе при дворе, она привыкла к тому, что дочь рядом. Теперь она как-будто возвращалась в дни «маленького двора», когда жила отдельно от детей: Екатерина всегда немного беспокоилась о дочери, размышляла, не пытаются ли те, кто присылал ей отчеты, польстить ей (как делали Клуэ и Юмьеры), или Екатерина может верить (как верила художнику Ле Маннье), что они говорят ей правду, и плохое, и хорошее.

Существовал способ разрешить такие сомнения: много депеш от разных людей, так чтобы можно было проверить факты. Иначе, кому верить? Даже беспристрастные очевидцы подпадают под влияние других людей, от волнения или рассеянности, когда раскрывают ключевые детали. Однако если все описания совпадают, то Екатерина может успокоиться – или начать волноваться всерьез.

К счастью, большинство писем несло хорошие вести. В Сарагоссе люди из всех слоев собирались вдоль дороги, когда по ней проезжала Елизавета и ее свита. Они называли ее «Isabel de la paz», приветствовали как «la reyna de la paz y la bondad!» – королеву мира и доброй воли. Должно быть, Екатерина трепетала, читая описания великолепных въездов Елизаветы в города Памплону и Гвадалахару, где новую королеву ожидали бесчисленные банкеты, представления, балы и бои быков – первые в ее жизни. Зрелище было захватывающим и воинственным. В Памплоне тысячи солдат выстроились вдоль улиц, а сотни танцоров, рыцарей в доспехах и тореадоров давали представления по пути процессии. Над толпами возвышались триумфальные арки. Воздух оглашали звуки труб и бубнов. Из окон каждого дома махали флагами с вышитыми инициалами Филиппа и Елизаветы.

Отправка писем следовала за каждым шагом юной королевы. Эти первые дни имели важное значение, они были продолжением тревожной передачи королевы испанцам в Ронсевале. Елизавете требовалось исполнить все достойно. В Памплоне, узнала Екатерина, ее дочь встретилась со степенной и церемонной графиней Уренья, которая будет служить ее camarera mayor – главной камер-фрейлиной двора[319]. В Гвадалахаре Елизавету встречала гораздо более приятная донна Хуана, младшая сестра Филиппа. Выйдя замуж за Жуана Мануэла, наследника португальского престола, Хуана овдовела через два года после их свадьбы и вернулась в Испанию в 1558 году. С тех пор ее называли принцессой скорее в память о ее высоком титуле в Португалии, чем о статусе в Испании. Принцесса была на 13 лет старше своей новой невестки, но сразу выказала расположение к Елизавете. Вечером того же дня, 28 января, Хуана настояла, чтобы Елизавета поужинала с ней. За столом их обслуживали ее собственные слуги и фрейлины. Это был несомненный знак благосклонности принцессы[320].

Все это очень порадовало Екатерину.

Королева-мать наставляла Елизавету обращать внимание на основные движущие силы при испанском дворе, особенно на герцога Альбу и Руя Гомеса де Сильва. Елизавета уже встречалась с обоими мужчинами во время бракосочетания и последующих трагических событий. Как и мать, она знала, что они презирают друг друга со жгучей злобой[321].

В Испании, как и во Франции, при дворе процветала ревность, однако никакое соперничество не вскипало сильнее, чем противостояние де Сильва[322] и герцога Альбы. Руй Гомес приехал в Испанию с двором супруги Карла V Изабеллы Португальской. В конечном счете он служил пажом юному принцу Филиппу и скоро стал принцу верным другом и компаньоном, поскольку старшего брата у Филиппа никогда не было[323]. Филипп в значительной степени полагался на советы Гомеса, особенно в первые годы своего правления. В конце концов, дипломаты даже прозвали португальского дворянина «Rey Gómes» – «король Гомес»[324].

Руй Гомес обладал бархатными карими глазами и расчетливым умом. Искушенный придворный, он был одарен необыкновенной способностью читать по лицам людей и понимать настроение своего господина. Тем, что мы теперь назвали бы «эмоциональной чувствительностью», Руй Гомес владел в самой высокой степени. Он был вторым сыном иностранного дворянина, не имевшим ничего, кроме имени. Состояние Руя Гомеса составляли его обаяние и умение откровенно льстить. В конце 1540-х годов звезда придворного начала свой головокружительный взлет. В 1553 году Филипп помог Рую Гомесу жениться на красивой, невероятно богатой и очень знатной Ане де Мендоса, чья повязка на глазу (вероятно, она была слепа на один глаз) только добавляла ей привлекательности. Когда Филипп вернулся в Нидерланды из Англии в 1558 году, он назначил Руя Гомеса первым камергером королевской спальни. А непосредственно перед бракосочетанием с Елизаветой в июле 1559 года Филипп пожаловал своему другу титул принца Эболи.

С Фердинандом Альваресом де Толедо, третьим герцогом Альба, совсем другая история. Он «бесцеремонный, раздувшийся от гордости, пожираемый честолюбием, падкий на лесть и завистливый», – жаловался венецианский посол[325]. Один из последних представителей старой гвардии Карла V, Альба в феврале 1560 года отметил свой 52-й день рождения. Если Руй Гомес был искусным царедворцем, то Альба – превосходным воином. Он происходил из древнего знатного рода и считал, что положение в обществе определяется высоким происхождением и достижениями на поле боя, а потому не терпел фатовства цепких придворных, сосредоточенных на достижении благосклонности и «карьере». Его бесило, что король Филипп предпочитает человека низкого происхождения, игнорируя правила ранга и статуса, по которым Альба должен был стать ближайшим советником короля. Воин и придворный соперничали за превосходство в оценке Филиппа, и каждый боялся оставлять короля надолго, чтобы другой не успел добиться большего расположения. Но всякий раз, когда Филипп предпочитал прислушаться к мнению Руя Гомеса, а не Альбы (что случалось нередко), вспыльчивый герцог уезжал в свои имения, чтобы похандрить.

В отношении Франции они занимали прямо противоположные позиции из совершенно эгоистических соображений. Руй Гомес предпочитал мир – время, когда процветает искусство придворного, – и потому выступал за союз с Францией. Однако герцог Альба преуспевал на театре войны, где завоевываются слава и награды. Он верил, что Испания должна господствовать и в старом, и в новом мире. Несмотря на его благопристойную учтивость на бракосочетании с Елизаветой, Альба по-прежнему видел во Франции неприятеля[326].

У Екатерины, хорошо разбиравшейся в людях, необходимая стратегия не вызывала сомнений: с Руем Гомесом следует поддерживать дружеские отношения, а герцога Альбу нужно успокоить. Елизавета должна стремиться угодить обоим.

В Гвадалахаре торжества продолжились с новой силой. Самое главное событие произошло 30 января, через два дня после прибытия Елизаветы в город: тем вечером Филипп наконец нанес первый официальный визит своей супруге и остался доволен девушкой[327]. На ночь он не остался. На следующий день, 31 января, кардинал Бургосский снова совершил церемонию бракосочетания во дворце Эль Инфантадо. Вечером после праздничного бала и ужина в апартаментах Елизаветы Филипп ушел переодеться. «В десять часов, – сообщал свидетель, – он вернулся, чтобы спать с ней и оставался до семи утра следующего дня». Мы не знаем, состоялась ли той ночью консумация брака, но Филипп не жаловался[328].

Затем Елизавета снова отправилась в путь, теперь в компании Филиппа, направившись сначала в Мадрид, а потом в Толедо – последний пункт путешествия. Епископ Лиможский – задыхавшийся на испанской жаре, но все равно послушный долгу – подтвердил благополучное прибытие Елизаветы. Екатерина успокоенно выдохнула. «Не могу выразить, какое удовольствие вы доставляете мне, – писала она Лиможу, – сообщая новости о королеве моей дочери с описанием малейших деталей. Поверьте, я так рада слышать, что она любима королем ее супругом и почитаема его подданными. Я очень довольна, что она ведет себя таким образом, чтобы радовать короля и его министров»[329].

Это были головокружительные дни облегчения от завершения Итальянских войн и возбуждения по поводу новой королевы. Однако присутствие огромной французской свиты Елизаветы вызывало у испанцев некоторую тревогу. Иностранные королевы всегда привозили с собой придворных из родных стран, но французских сопровождающих Елизаветы было непривычно много. Тем не менее, по настоянию короля Филиппа испанские придворные соблюдали приличия. Первые дни Елизаветы в Толедо предвещали только хорошее. Она развлекалась и танцевала со своими фрейлинами, писал радостный Лимож. Даже дама строгих правил графиня Уренья делала над собой усилие. Как рассказывал другой очевидец, Елизавета показывала графине, как любят одеваться французские дамы. Какие изящные и прелестные одежды, ворковала графиня. Она выражала надежду, что Елизавета скоро опять будет их носить[330].

Этот любопытный факт, несомненно, ободрил Екатерину, потому что, как подтверждали все письма из эскорта Елизаветы, между французскими фрейлинами и графиней при отъезде из Памплоны произошло столкновение. Когда готовили лошадей, Елизавета пригласила графиню Уренью присоединиться к ней и мадам де Клермон в первом паланкине. Графиня вежливо отказалась. Однако, когда кортеж тронулся, носилки графини рванулись вперед, оттолкнув те, в которых находились принцессы де Бурбон, следовавшие сразу за королевой, нарушив порядок старшинства.

Поводья натянули, колеса перестали крутиться, кортеж остановился. Все взгляды обратились к Елизавете. Еще раз она запуталась в сложном танце статусов аристократок, которые легко усматривали обиду в любом недоразумении. Действительно, графиня Уренья была в Испании дамой самого высокого ранга, но мадмуазель де Монпасье и ее тетка – принцессы королевской крови во Франции. Кто выше кого в огромном кортеже этого бесконечного путешествия? На эти тонкие вопросы церемониала не было ни четких ответов, ни достаточно прецедентов. Какие правила в чужом королевстве – ее новом королевстве? Елизавета, которой еще не было и 14, знала только, что они имеют значение.

Ситуация сложилась неловкая, переводчик монсеньор де Лансак переводил жесткие выражения, графиня Уренья сознательно не понимала. В итоге Елизавета решила дело в пользу французских дам. Принцессы династии Бурбонов – королевские гости, а не испанские подданные, объяснила она графине с непроницаемым лицом. Графиня Уренья уступила, но ее неудовольствие не вызывало сомнений. При первой возможности корреспонденты Екатерины отправили во Францию взволнованные записки. Все знали, что испанцы педантично следуют церемониалу. Графиня принадлежала к влиятельному испанскому роду и была верным другом Дома Толедо – семьи герцога Альба. Елизавета и ее французская свита не могли себе позволить превратить графиню, или Альбу в своих врагов[331]. Это был первый тест на дипломатичность, и Елизавета прошла его недостаточно успешно.

Такой серьезный светский промах в самом начале правления ее дочери – потенциальная нагрузка на хрупкую франко-испанскую дружбу и еще один повод беспокоиться для Екатерины.

У королевы-матери меж тем уже было слишком много поводов для беспокойства. Сын Екатерины, король Франциск, унаследовал королевство, измученное чумой и голодом после череды неурожаев. Долги королевства, и так уже тяжелые вследствие двенадцати лет войны с Испанией, только выросли. Де Гизы награждали друзей, клиентов, родственников землей и деньгами, одновременно настаивая на сокращении расходов. Они задерживали жалование королевским солдатам, распускали армии и перекладывали проценты по королевскому долгу на народ. Если кто-то жаловался, будь то солдат или дворянин, его могли наказать. Поднимались волны гнева. Принимал ли мальчик-король самостоятельные решения? Контролировал ли хоть кто-нибудь де Гизов?

При короле Франциске преследования французских протестантов усилились, кардинал и герцог де Гиз намеревались подавить новую религию до того, как она успеет укорениться. Они разрушали и жгли, как будто еретические воззрения могли развеяться, как пепел на ветру. Ересь приведет к бунту, говорили Гизы, а король Франциск так молод. Они сносили дома, которые, по сообщениям, использовались для собраний протестантов, и убеждали двор принять законы, обязывающие французских подданных осуждать протестантство под страхом смерти. Доносчиков богато награждали. Каждый, хотя бы в малом обиженный на соседей, теперь обладал возможностью объявить их еретиками. Новые законы создавали атмосферу подозрительности, мстительности и страха. Мало-помалу общественный строй ветшал[332].

Как в Англии при Марии Тюдор, сожжения на кострах превратили религиозные гонения в публичный театр. Еще в декабре 1559 года, когда Елизавета Валуа укрывалась от рождественских снегопадов в По с королем и королевой Наварры, король Франциск отправил на костер парижского судью по имени Анн Дюбур. Дюбура арестовали летом 1559 года, незадолго до несчастного случая с Генрихом II. В присутствии короля Генриха молодой юрист осмелился предложить, чтобы суды преследовали «богохульников, прелюбодеев, лжесвидетелей и страшных распутников», а не тех, кто, не нарушая законов, «называет по имени своего господина в молитвах». Последовавшие допросы подтвердили, что Дюбур симпатизирует еретикам, но именно высказывание о прелюбодеях определило его судьбу: взбешенный Генрих решил, что молодой человек намекает на его отношения с Дианой де Пуатье[333].

Кончина Генриха II отложила казнь Дюбура, но ненадолго. Де Гизы наказали молодого юриста в назидание другим, приговорив сначала к повешению, а затем сожжению – двойная казнь за двойное преступление, ересь и изменническое оскорбление короля.

Утром 23 декабря плотники застучали молотками, строя виселицу на Гревской площади перед ратушей Отель-де-Виль в Париже. Днем двухколесная повозка ввезла на площадь Дюбура. Молодой человек, одетый лишь в изорванный халат, стоял прямо. Очевидцы могли услышать его голос, когда он запел псалмы. Реакция толпы, по всей видимости, была неоднозначной: для французских протестантов это было демонстрацией веры и актом протеста, католики же считали такое пение подтверждением еретических убеждений.

Верховые, вооруженные пиками, сдерживали толпу. В Отель-де-Виле те, кому повезло оказаться впереди, столпились у окон верхних этажей. Вся площадь заполнилась людьми.

Палач надел петлю на шею Дюбура, набросил веревку на ворот, прибитый к виселице. Молодой человек сложил руки в молитве. Веревка натянулась, ворот повернулся, и тело поднялось в воздух. Под болтающимися ногами Дюбура вязанки хвороста занялись пламенем, потрескивание огня превратилось в рев. В толпу полетели тучи пепла. На Гревской площади стоял большой деревянный крест, воздвигнутый парижскими чиновниками в знак благочестия Парижа, самого католического из французских городов. Впоследствии известная гравюра запечатлеет сцену: разгорается костер, мальчик забрался на крест, чтобы лучше видеть, в дыму покачивается тело Дюбура, и языки пламени лижут его пятки[334].

Раскол углублялся. Казнь Дюбура возбудила эмоции обеих сторон. Екатерина оказалась под прицелом. Один ожесточенный протестантский пастор написал ей гневное письмо. Господь накажет их всех за смерть Дюбура, писал он, так же как отмстил Генриху II. «Карающая длань Бога уже воздета, чтобы опуститься на нее и ее детей. Его суд будет понятен, ничто не скроет и не исказит его»[335].

Письмо ужасало. Однако ответ Екатерины был взвешенным. Хотя и католичка, она оперировала практическими понятиями – собранными войсками и обеспеченными денежными средствами, а не огульными фанатичными декларациями о благочестии и вере. Екатерина понимала: если король слаб, то и монархия будет слабой. Власть уже перетекала в руки влиятельных знатных семей, окружавших трон – де Гизов и Бурбонов. Видя долги короны, аристократы искали покровительства у старых и богатых семей королевства[336]. Новые отношения дружбы и верности создавали группировки при дворе и в провинциях, но теперь эти фракции укреплялись религиозной враждой. Какая из сторон возьмет верх, зависело от ресурсов: количества людей и денег.

Однако Екатерина не поддерживала политику религиозных гонений де Гизов и отказывалась отстаивать решительные меры. Что предпримут протестанты, если их загнать в угол? Среди приверженцев новой веры было несколько влиятельных знатных семей, которые могли угрожать короне ее сына. Она знала, что протестанты собираются восстановить место Антуана де Бурбона при дворе по праву крови, обычая и закона. Екатерина стала бояться государственного переворота. Она приступила к сбору информации, задавала вопросы, встречалась с лидерами протестантов. На какую народную поддержку действительно могут рассчитывать протестанты? Их ответ должен был определить ее последующие действия[337].

Она стремилась одновременно и выиграть время, и найти решение, купировать проблему до того, как угроза короне Франциска станет очевидной. Усилия Екатерины подпитывались надеждой на компромисс между противоборствующими сторонами. Следующие десять лет она будет продолжать тешить себя этой надеждой.

Меж тем ее сын полностью зависел от матери. Хотя в 15 лет он с юридической точки зрения был слишком взрослым для введения регентства, все видели его неопытность и незрелость. Худенький юноша маленького роста лишь отдаленно напоминал своего отца. Екатерина de facto стала его советником, символом стабильности в королевстве, шатающемся при слабом короле.

В то время, как кардинал и герцог де Гизы нависали позади трона, Екатерина стояла рядом с королем Франциском как его помощница и совесть. В своих черных одеждах она была непоколебимым символом, ее вдовий траур напоминал о лучших временах, когда правили сильные французские короли – предки Франциска II, который обязательно возьмет свое. А пока Екатерина служила мостом. Выглядело так, будто эти двое, почтенная женщина и неловкий юноша, вместе составляют верховную силу, которой в обратном случае не хватало бы. Екатерина лично появлялась с Франциском на каждой дворцовой церемонии, на каждом заседании Совета. Она выступала с ним даже на бумаге, в начале официальных документов, выпущенных от имени короля. «С благоволения королевы, моей матери, – писали секретари короля, – поскольку я тоже одобряю все оценки, которых она придерживается»[338].

Обычно историки считают временем, когда Екатерина пришла к власти, более поздние годы – правление Карла IX. Тем не менее, в определенном смысле именно правление Франциска II потребовало от нее больших усилий. Именно при нем Екатерина поняла, как использовать реальную власть. Именно при нем придворные и послы привыкли к ее черной фигуре возле трона, знакомой и успокаивающей.

Когда-то одинокая девочка, в 40 лет Екатерина стала при дворе совершенно необходимой. Однако эта работа была изнурительной, к тому же она все еще горевала по своему супругу. Екатерина часто болела. «Если бы король, ее сын, не был так послушен ей, – писала встревоженная Мария Стюарт своей матери в Шотландию, – то, думаю, она бы скоро умерла». А ее смерть, продолжила Мария, «будет самым большим несчастьем, которое может постичь нас в этой бедной стране»[339].

В Испании юная Елизавета едва ли могла облегчить бремя своей матери. Или все-таки могла? При других обстоятельствах Екатерина, наверное, дала бы Елизавете возможность повзрослеть и приспособиться к своему новому королевству, прежде чем просить ее о помощи. Однако зимой 1560 года времени на это у нее не было.

Все понимали, что королева-консорт будет вступаться перед своим супругом за тех, кто обратился к ней за помощью, будь они простые люди, дворяне или дальние родственники. Корни такой роли уходили в библейские предания об Эсфири в Ветхом Завете или Богородице Марии, которая ходатайствовала перед своим Сыном за тех, кто ей молился.

В XVI веке женщины также обычно играли роль нейтральных хозяек в сложных ситуациях. Предполагалось, что мягкое прикосновение женщин помогает охладить горячие головы мужчин. Поэтому именно женщины устраивали у себя подписание мирных договоров – как в 1559 году, когда под пристальным наблюдением Кристины, герцогини Лотарингской, французские и испанские представители формулировали условия Като-Камбрезийского мира[340].

Екатерина не питала иллюзий. Елизавета, конечно, не Эсфирь, она еще ребенок. Ее приветствовали как Isabel de la paz, но она едва говорила по-испански. Тот факт, что Екатерина обратилась к дочери в 1560 году, говорит о ее сильной обеспокоенности: Филипп II не станет долго мириться с нарастающей волной протестантства во Франции, тем более если ересь перейдет на территории Габсбургов. Ей было необходимо, чтобы Елизавета успокоила супруга, напомнила ему, что Франция дружественна Испании.

Не было никаких иллюзий: чтобы помочь матери, Елизавете самой понадобится серьезная помощь. Екатерина обратилась к своему послу в Испании епископу Лиможскому и заручилась поддержкой мадам де Клермон. При этом Екатерина считала себя лучшей наставницей Елизаветы[341]. С того самого момента, как Елизавета покинула Францию, Екатерина начала писать своей дочери, посылала письмо за письмом и до конца жизни Елизаветы не переставала писать.

Екатерина Медичи обладала ценным талантом: она знала, что сказать, когда и кому. Этот ее талант приводил в неистовство обе стороны религиозного конфликта. Противники считали ее лицемеркой, почитатели полагали, что она дипломатична. Екатерина использовала свое умение убеждать и в письмах, ее голос как будто звучал с бумаги. Иногда читатель слышал голос матери, иной раз голос друга. И в любом случае с ним говорила королева – повелительная и обычно (хоть и не всегда) уверенная в себе.

В своем cabinet, личной комнате в каждом из королевских дворцов, Екатерина держала письменный стол: как правило, небольшой дамский стол из прекрасно отполированного и покрытого лаком дерева со столешницей, имеющей изящный наклон, удобный для руки, пера и шеи. Если возникала необходимость – а она возникала – в ее распоряжении всегда были и столы большего размера, задвинутые в углы комнат и залов. Для поездок имелись маленькие переносные столики, поскольку в переписке никогда не случалось перерывов. У Екатерины были пачки бумаги, сотни перьев и, скорее всего, десятки перочинных ножичков, чтобы соскребать ошибки, но она оставляла эту работу секретарям. Не имея времени исправлять ошибки, она зачеркивала написанное или даже просто оставляла ошибку. Она уже переключалась на следующую мысль, иногда даже забывая закончить предыдущую[342].

За годы с первых письменных опытов в монастыре Мурате Екатерина создала целое сообщество по переписке. У нее были сотни корреспондентов, которые узнавали ее печать, ее неповторимую подпись. Она писала самые разнообразные письма: официальные и бытовые, гневные и ласковые, благодарственные и уведомительные, семье и друзьям. Она была не одинока: бесчисленные аристократки постоянно писали, чтобы поддерживать связи с семьей и союзниками из разных королевств. Женщины де Гизов, особенно Антуанетта де Бурбон, вели обширную переписку, и, вероятно, в собственной переписке Екатерина следовала их примеру. Однако если другие женщины писали послания сотнями, то Екатерина – тысячами. Копии ее писем доступны нам частью потому, что она была столь продуктивна, а частью – поскольку она проявляла аккуратность. Как вспоминал Брантом, Екатерина выработала привычки: она предпочитала писать в послеобеденное время и практически всегда делала копии[343].

Никто не смог бы написать столько писем собственной рукой. Как многие королевские особы, Екатерина полагалась на секретарей. Они писали письма от ее имени, а она утверждала; они делали копии, она добавляла свою подпись. Однако на письма родственникам и письма особой важности Екатерина находила время и писала их сама в качестве жеста особой любви, а иногда и знака, что получателю следует хранить содержание в секрете. Первые шаги Екатерины в учебе были непоследовательными, и ее орфография всю жизнь сохраняла следы первых лет обучения в Италии. Что характерно для XVI века, пунктуация была необязательной; в письмах Екатерины редко встречаются запятые и практически нет точек. Ее почерк – широкие наклонные каракули. Собственной рукой Екатерина чаще всего писала королю Филиппу и всегда – дочери[344].

Ее письма Елизавете наполнены нежностью. Екатерина называла дочь Ma fille или m’amye – это слово невозможно перевести абсолютно точно, ближайшие аналоги, наверное, «моя любимая» или «моя самая дорогая». Она любила Елизавету, и тем не менее, с нарастанием напряженности во Франции эта любовь начала приобретать дополнительные оттенки. Настоящая бесхитростная любовь между матерью и дочерью стала роскошью, которую Екатерина не могла себе позволить. Ей была нужна помощь Елизаветы. Все письма, хотя и совершенно искренние, кроме прочего служили напоминанием Елизавете о ее родной семье: о людях, которых она любила, и о том, чем она им обязана.

Между тем, Екатерина нашла другие способы поддержать дружбу между королевствами и напомнить Елизавете о доме. Когда Елизавета приехала в Толедо, начался обмен подарками, не только между матерью и дочерью, но и между их слугами и дворами. Это были вещи, которые просто невозможно найти в Испании и которых нет во Франции. Обычно подарки представляли собой предметы роскоши, большие и маленькие: например, испанские ковры, «превосходные для Шенонсо», как написала Елизавета, когда отправляла их Екатерине. Мадам де Клермон отправляла Екатерине десятки пар перчаток. Мария Стюарт умоляла одного из секретарей Екатерины попросить епископа Лиможского прислать дамские панталоны, в деталях указав, что ей нужно: одну пару «синего цвета», а другую «малинового», «из гранадского шелка».

Иной раз подарками служили люди. Екатерина отправила своего любимого садовника построить террасу для отдыха королевской семьи в Аранхуэсе. (Бедняга умер в дороге, и в следующем письме Елизавете Екатерина пообещала прислать другого.) Несколько месяцев спустя Елизавета отправила молодую испанскую горничную на службу матери. Екатерина призналась, что очень довольна навыками молодой женщины. В другой раз Елизавета написала по просьбе одного лютниста, который пришел к ней в Толедо от герцогини Савойской. Хотя детали остаются неясными, он как-то набедокурил во Франции, что заставило его спешно покинуть королевство. Однако он тосковал по французской еде и хотел бы вернуться, как объясняла Елизавета, рекомендуя его матери как хорошего музыканта. Пожалуйста, прости его «из любви ко мне», писала она, тоже испытывая тоску по дому[345].

Екатерина хотела вышить французские постельные покрывала испанским шелком. Елизавета предупредила, что это займет время. В Испании большим спросом пользовались бальзамы Екатерины для ухода за кожей, поскольку мадам де Клермон убедилась, что у испанцев нет ничего похожего. Составы Екатерины со взбитыми яичными белками и ароматами лекарственных растений успокаивали кожу и улучшали цвет лица[346]. Француженка до мозга костей, мадам де Клермон совсем не доверяла испанским средствам и была особенно щепетильна в заботе о коже лица.

Любимыми подарками Елизаветы стали погрудные портреты Екатерины и младших детей работы Клуэ. «Вечерами, после молитвы, – писала Екатерине одна из фрейлин Елизаветы, – она всегда делает реверанс сначала перед вашим портретом, а потом перед портретами короля, ее брата, и другими». А однажды Екатерина прислала Елизавете псалтырь. «Твой брат, – написала мать (скорее всего, это был девятилетний Карл), – хотел подарить тебе эти четки и надписать псалтырь». Когда Елизавета открыла обложку, ее приветствовали знакомые каракули. «Я не мог отправить это письмо, – написал мальчик в другой записке, – не добавив свои благословения и слова, что у меня все хорошо». Екатерине оставалось лишь прибавить: «Ты узнаешь этот почерк»[347].

Однако ни один подарок не мог вполне сравниться с материнскими письмами. Значительную часть того, что мы знаем об отношениях между Екатериной и Елизаветой, дают нам их послания друг другу. При этом многое остается непонятным только потому, что мы не можем разобрать написанного. Хотя Екатерина никогда не пользовалась шифром в письмах к Елизавете, она и ее секретари часто писали закодированно, особенно если дело касалось государственных секретов. Их тайнопись сложна даже для лучших шифровальщиков. «Пишите только необходимое, [если] пользуетесь шифром», – однажды сказал англичанин Уильям Сесил своему послу, когда расшифровка оказалась особенно трудоемкой[348]. Женщины находили другие средства скрывать смысл, касаясь деликатных тем, использовали намеки и упоминали тайное между более невинными разговорами.

К тому же многое из того, чем обменивались мать и дочь, было устным, а не письменным. Часто в делах публичных и частных, особенно если они не имели отношения к самым тайным из государственных секретов. Письмо было лишь символом: настоящее послание находилось в голове курьера.

Екатерина царапала, подписывала, складывала и запечатывала. Потом, вручая письмо гонцу, говорила ему, что действительно хотела сообщить. При королевских дворах не было недостатка в тайных агентах, придворных или кухонных слугах, готовых выкрасть письмо за горсть монет. Лишь одно место было совершенно безопасным: верный дворянин, умело владеющий кинжалом, мечом и мушкетом, имеющий надежную память и хорошего коня. Екатерина часто писала только минимум, возлагая доставку настоящих известий на самого гонца. «Мадам, дочь моя, – писала Екатерина Елизавете, – я поручила этому курьеру многое сообщить тебе, что освобождает меня от необходимости писать более длинное письмо». Этот «монсеньор де Пакье», этот «монсеньор де Сен-Сюльпис», или просто «этот перевозчик», «этот курьер», «этот господин» были доверенными людьми Екатерины. Елизавета знала, что если гонец доставил письмо, написанное рукой матери, она может верить его словам[349].

Все же в других письмах Екатерина выплескивала свои мысли, не прибегая ни к шифру, ни к курьеру. Ее перо царапало бумагу, выкладывая всю сокровищницу материнских советов и наставлений. Делай это, не делай то; ешь это, а не это; говори так, а не эдак; доверяй ему, а не ей. Гонцы Екатерины скакали по разбитым дорогам в Вальядолид, Толедо и Мадрид со строгой инструкцией возвращаться с ответами Елизаветы.

Письма Екатерины вызывали у Елизаветы смешанные чувства. Однажды епископ Лиможский написал Екатерине, как тоскующая по дому Елизавета высказывала ему, что прошло слишком много дней без писем от матери. Но Брантом позже скажет, что всякий раз, когда Елизавета получала письмо от Екатерины, она трепетала от страха[350].

В мае 1560 года Екатерина написала Елизавете с просьбой о политической поддержке. Впервые она прямо попросила свою дочь. Прошло три месяца, как Елизавета приехала в Толедо. Она только что отметила свой 14-й день рождения.

В Шотландии случилась беда. Вдовствующей королеве Марии де Гиз угрожало восстание. Напряжение в Шотландии копилось годами. Шотландцы презирали своего «старого врага» – Англию, но не слишком-то любили и французских союзников. Они стремились к независимости, и им не нравилось, что Франция относится к Шотландии как к второстепенной сторожевой заставе.

Хотя шотландская знать восторгалась Марией де Гиз на посту регента – ее сдержанностью, ее интеллектом и терпимостью к протестантству, в последнее время все насторожились. Во время последнего всплеска Итальянских войн Мария де Гиз отправила шотландскую армию сражаться за французов – шаг, очень непопулярный у шотландцев, не имевших собственного интереса в этой схватке. Влиятельным шотландским вельможам не нравилось, что королева-регентша наполнила свой совет французами. Они начали рассматривать Марию де Гиз как исполнительницу французских планов, а их молодую королеву Марию Стюарт – как орудие для реализации честолюбивых целей Франции. Женщины – слабые правители, а супругов-иностранцев следует опасаться. Если королева Мария выйдет замуж за дофина, не окажется ли Шотландия окончательно в руках французов? Когда до шотландских представителей дошли слухи о секретных дарственных Франции, которые Мария Стюарт подписала накануне бракосочетания, шотландский национализм разгорелся с новой силой.

Если национальная гордость породила в обществе разногласия, то религиозные споры довели страну до полноценного раскола. К 1559 году в Шотландии укрепился протестантизм, все больше влиятельных шотландских аристократов переходило в новую веру. Вдохновленные пламенной риторикой кальвинистского проповедника Джона Нокса, чьи радикальные проповеди превращали сомневающихся в глубоко верующих неофитов, вельможи сочли, что протестантство поможет добиться независимости Шотландии от более сильных держав. В 1557 году несколько шотландских лордов создали группу, известную под названием Лорды Конгрегации, которая в 1559 году собрала армию, чтобы сместить Марию де Гиз и ввести протестантское правление. Быстро разгорелась гражданская война. Осознавая свою слабость против французской военной мощи, лорды отправили Нокса в Англию просить королеву Елизавету I о помощи от имени ее единоверцев.

Елизавета Тюдор имела и религиозные, и политические причины поддержать лордов-протестантов. Решив вернуть свое королевство к Реформации после провального католического правления Марии Тюдор, она одобрила идею введения протестантской власти у северных соседей. Ее собственные северные провинции твердо держались католической веры – протестантские союзники в Шотландии будут их сдерживать. Кроме того, она желала новой дружбы между Шотландией и Англией, отказа от вековой враждебности и Старого альянса с Францией. Однако самым главным для нее было то, что поражение католиков в Шотландии подорвет наследные права Марии Стюарт на английский трон.

Этот вопрос для Елизаветы Тюдор был очень болезненным. Королеву Елизавету, дочь Генриха VIII и Анны Болейн, многие английские и заграничные католики считали незаконнорожденной без права на престол. Ее раздражало, что Франциск II Французский и Мария Стюарт взяли себе за правило при любой возможности соединять гербы Франции и Шотландии с английским – как будто Мария уже законная королева Англии, а Елизавета не более чем узурпатор. Победа протестантов в Шотландии положит конец этой наглости и укрепит положение Елизаветы на собственном троне.

Несколько недель Елизавета колебалась – военные расходы, человеческие потери, унижение и политический риск в случае поражения, – а затем отправила в Шотландию английскую армию.

Английская королева вела бескомпромиссную войну. Выступая в роли короля Шотландии, Франциск II поклялся сокрушить мятежников, но солдат ему не хватало. За южной границей лежала Испания, новый друг Франции, доблестное католическое королевство. Филипп II, конечно, поймет необходимость приструнить мятежный аванпост.

Теперь, в мае, Екатерина взяла на себя задачу попросить дочь о помощи. «Мадам моя дочь, – начала она, – ты узнаешь от епископа Лиможского, какая у меня проблема. Королева Англии готова совершить безумство, если король, монсеньор, мой добрый сын, не положит этому конец. По этой причине, m’amye, я должна попросить тебя: если ты имеешь какое-то влияние на супруга, нужно поговорить с ним таким образом, чтобы он изложил свои намерения [королеве Елизавете] настолько ясно, чтобы она сочла небезопасным разжигать страсти в Шотландии. Со своей стороны, я могу заверить тебя, что пока жива, обеспечу, что король, мой сын, твой брат, никогда не начнет никакой войны с Испанией, и более того, будет считать большим несчастьем, если мы потеряем мир…»

В конце концов она решила, что легче всего просто сказать Елизавете, что надо сделать. «Покажи Филиппу мое послание, – написала она, – в котором он найдет выражение моей глубочайшей благодарности»[351].

Это было рискованное предприятие. В 14 лет, всего через три месяца после свадьбы, могла ли Елизавета что-то значить для своего мужа? «Слава Богу, – написала Екатерина епископу Лиможскому, – я никогда не сомневалась, что если она берется за дело, то делает его хорошо. Однако поскольку она молода, то пока не имеет достаточного опыта и знания жизни. Я знаю поэтому, какую пользу приносят ей ваши мудрые советы»[352]. В отличие от молодого короля, Елизавета не имела ни регента, ни совета, чтобы принимать решения от ее имени. Будучи еще подростком, она оказалась вовлечена в сложнейшую ситуацию. Со временем, надеялась Екатерина, она научится использовать обаяние и любовь для формирования мнения Филиппа.

Между тем, королева-мать продолжала писать, указывая, подталкивая, вкладывая слова в уста дочери, посылая ей письма, предназначенные для глаз Филиппа.

Если Елизавета Валуа и последовала инструкциям матери, то не смогла справиться с задачей: Филипп не согласился поддержать французов. Несмотря на то, что Като-Камбрезийский договор положил конец Итальянским войнам, Филипп вел все ту же кампанию: конфликт просто перешел в фазу холодной войны. Король опасался, что с испанской помощью французы действительно смогут подчинить Шотландию, затем развернутся и вторгнутся в Англию, сместят Елизавету Тюдор и посадят на трон Марию Стюарт. Англия станет французской территорией, и Филипп сам вручит им эту победу.

Филипп вежливо отказал французам, продолжая оказывать молчаливую поддержку Елизавете Тюдор[353].

В итоге конфликт в Шотландии исчерпал себя. После нескольких унизительных поражений Елизавета попросила мира, а французы, занятые собственными внутренними проблемами, не захотели продолжать войну за рубежом. Эдинбургский договор, подготовленный в июле 1560 года, предусматривал, что королева Мария и король Франциск перестанут соединять английский герб с шотландским и французским, а также настаивал на отказе Марии от притязаний на английский трон. Более того, французы должны были вывести из Шотландии все войска.

Последнее и наиболее важное для шотландских Лордов Конгрегации условие договора состояло в том, что Мария должна была сформировать новый Совет для управления страной: шесть советников по выбору Марии и шесть других по усмотрению шотландских лордов. Всем иностранцам (конечно, имелись в виду французы) запрещалось занимать должности в Совете. Это был удар по Старому альянсу.

Договор устраивал англичан, хотя королева Елизавета раздраженно спрашивала государственного секретаря Уильяма Сесила, почему при переговорах не обсуждалось возвращение Кале. Де Гизы, желающие вернуть полки во Францию и благодарные за то, что не сдали Кале, тоже согласились на условия мира[354].

Если кто-то и проиграл, то это Мария Стюарт. Вынужденной отказаться от притязаний на Англию в пользу королевы Елизаветы, Марии также пришлось уступить часть власти при формировании Шотландского совета. Неизвестно, смогла бы Мария де Гиз обеспечить дочери более выгодные условия. Она умерла в Шотландии в июне 1560 года, всего за несколько недель до окончания войны, так никогда и не вернувшись во Францию, как она мечтала.

На первый взгляд Елизавета Тюдор и шотландские протестанты вышли победителями в этой войне: протестанты закрепили свое положение в правительстве Шотландии, а Елизавета защитила английский престол от притязаний Марии.

Однако Мария и Франциск не готовы были сдаться так легко. Как вскоре предстояло узнать Елизавете, у молодой шотландской королевы был в запасе один ход: хотя Мария и Франциск согласились на предложенные условия, они не стали ратифицировать Эдинбургский договор.