Последний раз Елизавета Валуа виделась с Марией Стюарт в конце ноября 1559 года во дворце Шательро на северной границе провинции Пуату, юго-западнее Луары. Елизавета собиралась ехать в Испанию, и королевский двор собрался, чтобы попрощаться с ней. Юная Елизавета надеялась, что Екатерина сможет сопроводить ее дальше на юг, хотя бы до Лузиньяна, но король Франциск так боялся оставаться без матери, что запретил Екатерине ехать[288].

В Шательро наступила ранняя зима. Землю засыпал снег. В день отъезда Елизаветы собралась огромная свита, примерно 160 человек. Новый испанский посол во Франции Томас Перрено де Гранвель, монсеньор де Шантоннэ, впал в панику. Одна только свита и бесконечные повозки с багажом довели секретаря до ночных кошмаров. Приданое новобрачной – груды посуды и белья, множество драгоценностей, кучи ковров, картин и мебели – наполняло массу повозок, а Екатерина добавила еще несметное количество подарков, чтобы Елизавета раздавала их по пути. Все было упаковано в неуклюжие «корзины, воловьи повозки и сундуки вдвое длиннее, глубже и шире», чем те, что видел Шантоннэ в Испании. Надежды перепаковать не оставалось. Платья новой королевы были настолько богато украшены, что дорожные сундуки меньшего размера не позволили бы сохранить отделку. «Лучше всего отправить основную часть вещей из порта Байонны», – предложил Шантоннэ королю Филиппу, – если, конечно, Его Величество не собирается проложить новую горную дорогу из Байонны в Памплону[289].

Настроение царило безрадостное – странное сочетание печали, тревоги и нетерпения. Многие почитали за честь сопровождать новую королеву в Испанию. Другие ощущали нечто близкое к чувству долга и с нетерпением ожидали возвращения во Францию через несколько месяцев. Сама Елизавета не знала, вернется ли когда-нибудь домой. Уроки в детстве, в классной комнате и вне ее стен, готовили ее к тому, что ждет впереди. Каждое изречение, произнесенное ее наставниками, каждое вручение знака отличия любому маленькому принцу, разбор каждого крылатого выражения, каждое движение танца имели целью превратить Елизавету в королеву-консорта, которая сможет руководить своим двором, вызывать любовь подданных, уважать супруга и служить своей семье. Елизавета получила гораздо больше знаний о поведении королевы, чем досталось ее матери Екатерине.

Последующие письма дают возможность предположить, какие наставления давала Екатерина Елизавете в месяцы перед ее отъездом. Думай о своих нарядах и одевайся соответственно обстоятельствам. Остерегайся ревности между твоими фрейлинами, чтобы они тебе подчинялись. Держи себя в чистоте и аккуратности, без пятен и запахов, ради короля Филиппа. Самое главное: повинуйся своему супругу, почитай его и старайся угодить ему. Последний урок имел особую важность. Теперь, когда умер король Генрих II, прочность альянса между Францией и Испанией зависела от успеха Елизаветы в качестве королевы Филиппа.

Тем не менее, даже такая бдительная мать, как Екатерина, не могла подготовить свою дочь абсолютно ко всему. Мы не знаем, что матери говорили дочерям о брачной постели и рождении детей. Книги наставлений были полны советов об охране девственности девочек, но, стыдливые и благоразумные, воздерживались от разговоров о сексе. Вероятно, Елизавета имела в этом отношении какие-то познания. Однако то, чем мать могла поделиться со своей дочерью наедине, оставалось слишком постыдным, чтобы доверять это бумаге. Супругу Елизаветы было 32 года, он уже дважды овдовел. Эта ситуация в корне отличалась от брака Марии Стюарт, которая вышла замуж за мальчика, знакомого ей с детства. Возможно, в сложившейся ситуации Екатерина посчитала, что лучшим учителем будет опыт.

Испанцы были недовольны тем, сколько французов Елизавета привезла с собой, но Екатерина стремилась продемонстрировать величие Франции. Она также хотела, чтобы французских мужчин и женщин, помогающих Елизавете на испанской земле в исполнении ее новых обязанностей, было достаточно. В Гвадалахаре новую королеву уже готовился встретить Себастьен де л’Обеспин, епископ Лиможский и французский посол в Испании. К тому же, Екатерина очень тщательно подбирала французскую свиту Елизаветы. В качестве компаньонки поехала 11-летняя мадмуазель де Монпасье, дальняя родственница Елизаветы по линии Бурбонов и одна из богатейших наследниц во Франции. Девочку сопровождала ее тетя мадам де Рие. Главной фрейлиной свиты Елизаветы Екатерина выбрала свою ближайшую подругу почтенную Луизу де Клермон. Отчасти как гувернантка и заместительница матери, мадам де Клермон будет помогать советом и охранять Елизавету, а также сообщать Екатерине об успехах дочери. Мадам де Клермон уже служила Елизавете с тех самых пор, как девочка стала жить при дворе. Как однажды заметила Екатерина, за исключением ее самой, лучше всех Елизавету знает мадам де Клермон[290].

Екатерина поручила мадам де Клермон еще одну задачу. Как высокопоставленная французская аристократка, мадам де Клермон должна была занять почетное место при испанском дворе. Екатерина рассчитывала, что она будет регулярно писать о политических событиях в Испании, чтобы разобраться в хитросплетениях, которые Елизавета, по молодости, понять не могла. Таким образом, мадам де Клермон должна была рассказывать Екатерине обо всем, что слышит и видит.

Другими словами, мадам де Клермон предполагалась своего рода шпионкой.

Произошла заминка. Когда Елизавета узнала, что ее мать не сможет проводить ее дальше, она попросила задержаться в Шательро еще на три дня. Однако она не могла отложить отъезд навсегда. Наступило время прощаться, и даже испанский посол был тронут разразившимися рыданиями[291].

В какой-то из этих последних дней Мария, королева Шотландии, передала Елизавете свое письмо королю Филиппу.

«Монсеньор мой добрый брат, – начала она. – Если королева, моя сестра, собирается уезжать куда-то, а я не буду уверена, что ее ждет счастье, то не смогу не горевать, что останусь без нее, потому что мне это очень важно. Ее отъезд – огромная потеря для меня, я боюсь, что больше никогда не найду такой [ее дружбы] снова. Однако поскольку я знаю, что ей повезло, то постараюсь забыть собственную печаль и буду радоваться, что она счастлива с вами. А вы, я уверена, будете так очарованы ею, что пожалеете короля, моего господина и супруга, за то, что он потерял ее. Добродетели Елизаветы, а также дружелюбие, которое вы к ней проявили, уже достаточно характеризуют ее. Тем не менее, чтобы показать, какие дружеские чувства я испытываю к ней, я не могу не добавить собственные похвалы. Прошу вас принять их, поскольку они исходят от человека, который любит ее больше всех в мире».

Мария тщательно поработала над черновиком. Сначала она подписалась «Ваша добрая сестра». Затем, еще поразмыслив, она зачеркнула подпись и заново подписала: «Ваша очень добрая сестра». Она всегда шла впереди Елизаветы. Не пыталась ли она опять предвосхитить ее, нахваливая Елизавету Филиппу как привыкшая командовать старшая сестра – как стоящая выше королева, не стесняясь в средствах в борьбе за место в глазах испанского короля?

В то же время, возможно, ее намерения были абсолютно чисты и полны грусти от расставания, как будто подчеркивая собственное расположение к Филиппу, Мария могла смягчить сердце короля в отношении «сестры», которую она так любила[292].

Громадный эскорт загрохотал на юг. Маршрут пролегал сначала на Бордо и Беарн, через коварные горные перевалы в Пиренеях вниз в Байонну, затем поворачивал к Памплоне в испанской Наварре. Местность постепенно изменялась. Округлые холмы и луга уступали место голым каменистым поверхностям, выступающим из белоснежного зимнего снега. Лица людей тоже менялись, как и их языки, и местная еда. В перерывах между рыданиями Елизаветой овладевало любопытство. Говорят, она спрашивала: «А в Испании такие же дома? Испанцы носят такие же одежды?»[293]

В Бордо к эскорту присоединился Антуан де Бурбон, король Наварры. Брачный контракт предусматривал, что новую королеву должен сопровождать человек самого высокого рождения, как подобает ее рангу. При помолвке все решили, что Елизавету сопроводит ее отец. Теперь его место занял Антуан де Бурбон как первый принц крови. Это был подобающий выбор, однако де Гизы отдали эту роль Антуану главным образом для того, чтобы держать его подальше от Парижа и Совета короля Франциска. Гизы не испытывали к нему уважения; тем не менее, они боялись его. Им было прекрасно известно, что французский народ чтит древнюю королевскую кровь Бурбонов и уверен, что они займут престол, если прекратится дом Валуа.

Еще больше, чем королевской крови Антуана, Гизы боялись его религиозных убеждений. Антуан явно сочувствовал французской Реформации. Хотя он еще полностью не укрепился в этих взглядах, жена Антуана, Жанна д’Альбре, приняла протестантство, как и его младший брат Людовик, принц Конде. Протестанты настаивали, чтобы Антуан потребовал для Бурбонов более серьезной роли в новом правительстве, а его горячий брат побуждал его восстановить законное место Бурбонов при королевском дворе[294]. Клановое соперничество переплелось с религиозным вопросом. Отправив Антуана на юг, католики Гизы получили возможность усилить свой контроль над правительством без вмешательства и протестантов, и Бурбонов.

Антуан де Бурбон понимал, что Гизы отодвигают его в сторону. «Время принесло многочисленные изменения», – написал он епископу Лиможскому, послу Екатерины в Испании. Однако в этой поездке он нашел свой интерес. К большой тревоге французских протестантов, Антуан серьезнее заботился о собственных землях, чем о новом правительстве в Париже. Антуан де Бурбон стал королем Наварры, женившись на Жанне, единственном ребенке Маргариты Наваррской[295] Это древнее королевство в феодальном союзе с французами простиралось по обе стороны Пиренеев. В 1512 году испанцы захватили половину Наварры; теперь, в 1559 году, Антуан де Бурбон надеялся уговорить Филиппа II вернуть хотя бы часть захваченных земель. Юная Елизавета предоставила великолепный предлог для его собственных политических интервенций. В ее возрасте, размышлял Антуан, «длительность путешествия и плохая погода скорее поможет, чем повредит ее здоровью». Он ухватился за возможность поехать с ней[296].

С приближением Рождества караван осторожно двинулся в Пиренеи. Снег падал, «как будто из злости». Иногда сев в седло, иногда свернувшись под мехами в своих носилках, Елизавета чувствовала каждый шаг лошадей и сильно уставала от путешествия. Она никогда не оставалась одна, рядом постоянно были ее родственники Бурбоны – мадмуазель де Монпасье и мадам де Рие, – или мадам де Клермон. Уединение, как мы его понимаем – это современное изобретение. Елизавета, никогда не знавшая его, вероятно, от этого и не страдала. Ее караван был театром, Елизавета в нем – главной актрисой, и каждую ее улыбку или слезу замечали ее спутники. Каждый день ее любимая няня, Клод де Но, измеряла ей температуру, а мадам де Клермон присматривала за ее расположением духа. Курьеры Екатерины прибывали и отбывали, забирая письма вместе с депешами, написанными переводчиком Елизаветы монсеньором де Лансаком (поскольку новая королева Испании практически не говорила по-испански), или ее секретарем монсеньором де л’Юлльер, который писал почтительные доклады и королеве-матери, и кардиналу Лотарингскому, описывая ход путешествия[297].

В течение этих долгих недель Елизавета, должно быть, размышляла о Филиппе. Перед свадьбой она видела его портрет – обязательный подарок при любых переговорах о династическом браке. Возможно, он напоминал знаменитый портрет Филиппа, написанный примерно в 1558 году Антонисом Мором, любимым фламандским портретистом Филиппа. На картине Мора Филипп стоит, отставив немного согнутую в колене ногу с расслабленными икрами, как будто его застали на дневной прогулке – идеальная поза, чтобы продемонстрировать его роскошный гульфик. Грудь Филиппа вздымается под поблескивающей золотом кирасой, украшенной габсбургскими крестами Бургундии. С его шеи свисает маленький украшенный драгоценными камнями барашек – символ католического Ордена Золотого руна, основанного бургундскими предками Филиппа. Мор поймал эмоциональное противоречие между аристократическим изяществом короля и мощной королевской властью, воплощением превосходства габсбургских католиков[298].

Правитель империи был в расцвете сил. Не слишком красивый Филипп сохранял молодость и силу, густая борода смягчала знаменитую выступающую челюсть Габсбургов, каштановые волосы немного отступали с висков. Что могла увидеть Елизавета в голубых глазах Филиппа, когда разглядывала его портрет? Она, конечно, слышала о его суровости и надеялась, по крайней мере, на любезность.

Теперь она принадлежала Испании, где в детстве страдал ее отец. Возможно, ее защищала собственная наивность. В дороге она написала письмо своей родственнице, говоря, что еще горюет об отце: его потеря «почти нестерпима для меня». Однако ее успокаивают «заверения в дружелюбии, которые я получила от моего господина короля. Я надеюсь, что он станет мне и супругом, и отцом»[299].

В Вальядолиде, средневековой резиденции королей и королев Кастилии, Филипп II ждал известий от своих курьеров. Когда французский эскорт приблизится к испанской границе, он собирался отправиться в Гвадалахару встречать Елизавету, чтобы оттуда вместе проследовать в столицу страны Толедо.

Филипп тоже видел портрет Елизаветы, картину на основе рисунка Клуэ, сделанного в 1558 году накануне свадьбы Марии Стюарт[300]. Елизавета стала первой невестой Филиппа, на которой он женился по собственному желанию. Два предыдущих брака (первый – с габсбурго-испано-португальской кузиной Марией Португальской, второй – с другой кузиной испанской крови Марией Тюдор Английской) устраивал его отец Карл V для продвижения интересов Габсбургов. Филипп любил отца, уважал и повиновался ему, самое большее вяло поворчав. Однако, когда Карл V умер, Филипп почувствовал свободу самостоятельно принимать решения. В отличие от прежних жен Филиппа, Елизавета не имела отношения ни к Габсбургам, ни к союзникам Габсбургов.

Филипп во многом походил на Генриха II Французского. Замкнутый и застенчивый, как Генрих, Филипп тоже старался выйти из тени отца и из-под его влияния. Как и Генрих II Французский, Филипп жаждал отцовского одобрения; правда, в отличие от Генриха, он обычно добивался его. Однако Филипп не полностью разделял взгляды отца. Рожденный и воспитанный во Фландрии, Карл V всегда ощущал себя больше голландцем, чем испанцем. Филипп, рожденный и воспитанный в Кастилии, предпочитал Испанию – испанское солнце, испанскую землю и религию. Карл V рассматривал Францию как своего старого и общепризнанного врага. Филипп из-за финансовых затруднений согласился на продолжительный мир, хотя и унаследовал от отца стремление к империи. Он никогда полностью не примет Францию как друга.

Филипп проявлял искреннее уважение к женщинам, даже если, возможно, не ко всем. Он любил свою мать Изабеллу Португальскую – она умерла, когда ему было двенадцать лет. Он обожал своих светловолосых голубоглазых сестер Марию и Хуану, считая их способными и знающими, относясь к ним скорее как к соратницам, нежели как к слабым существам. К первым двум женам он испытывал не совсем такие же чувства, хотя, как требовал этикет, оставался любезным как минимум на словах, если не в делах. Чувства короля к ним осложнялись необходимостью продолжить род, что приводило более молодого Филиппа в чрезмерное беспокойство. По всей видимости, Карл V научил его бояться секса. Когда Филипп был подростком, Карл несколько раз писал ему длинные записки о том, «как быть королем» в случае его смерти. В одной из них Карл поучал, что неумеренный секс может убить принца. «Очень важно, чтобы ты обуздывал свои желания и в столь юном возрасте не допускал чрезмерных упражнений, которые могут нанести физический ущерб, потому что … [секс] может привести к такой слабости, которая мешает зачатию детей, и даже стать причиной смерти». По сути, Карл говорил, что чрезмерный секс убил принца Хуана Трастамарского, его дядю по материнской линии. Именно вследствие его смерти Карл V в конце концов унаследовал корону Испании[301]. Одно желанное свидание, похоже, могло заметно изменить судьбу королевств[302].

Филипп уже знал, что секс может убивать женщин. Его собственная мать умерла в родах, и от этой травмы он так никогда и не оправился.

В 16 лет женившись на Марии-Мануэле, Филипп, по-видимому, испытывал неловкость, хотя и рыдал, когда она умерла всего через четыре дня после рождения их сына Карлоса. Мальчик остался постоянным и мучительным напоминанием о своей матери. Филипп едва ли скорбел по Марии Тюдор, на которой женился неохотно, учитывая разницу в их возрасте: Марии на момент бракосочетания было 37 лет, а Филиппу только 27. Он не скрывал своего облегчения, когда его бывшая свояченица, королева Елизавета Английская, не приняла его предложения после смерти Марии Тюдор. У него с самого начала были определенные сомнения, хотя ему нравилась идея сохранить контроль над политикой Англии. К тому же он прилагал усилия, чтобы вернуть в Англию католичество и не хотел оставлять дело незавершенным. Но главное – поскольку Филипп по-прежнему считал Францию соперником, ему требовалось, чтобы Елизавета Тюдор крепко сидела на троне, не допуская к нему французов и их пешку Марию Стюарт. Женившись на Елизавете, он смог бы защитить ее. (Филипп плохо знал бывшую свояченицу: он полагал, что Елизавета не может постоять за себя.)

Тем не менее, идея жениться на еретичке вызывала у Филиппа тошноту, и когда Елизавета отказала, Филипп вздохнул с облечением. Он будет тайно поддерживать незаконнорожденную королеву-протестантку ради собственной империи. Однако им, по крайней мере, не придется делить супружеское ложе.

Теперь, переключившись на Елизавету Валуа, Филипп, похоже, с нетерпением ожидал приезда новобрачной. В отличие от Марии Тюдор, которая казалась Филиппу старой, Елизавета Валуа была юной и привлекательной. К тому же, Филиппу требовалось больше наследников. Как подвел итог один министр, «Его Величество не будет иметь оснований жаловаться, что его заставили жениться на старой некрасивой женщине»[303].

Филипп был рабочей лошадкой, привыкшей трудиться по 16 часов в день, закрывшись со своими советниками и документами. Он вынашивал бесконечные имперские устремления, желая покорить Европу и возвратить Англию, Шотландию, Фландрию и Германию в лоно католической церкви. Он с жадностью смотрел на Новый Свет и жаждал господствовать в северной Африке. Если Карл V любил говорить, что Испания – «империя, в которой никогда не заходит солнце», то Филипп в итоге возьмет другой девиз: «Non sufficit orbis». Несомненно, Филиппу II и всего мира было мало.

Однако Филиппа нельзя назвать бессердечным. Хорошо понимая юношеские страхи невесты и зная, какую травму она переживает, Филипп писал нежные письма, заверяя Елизавету в своих добрых намерениях. Он великодушно согласился на большой французский двор для своей новой королевы, чтобы она чувствовала себя в Испании как дома. Он отправил самых высокородных из своих аристократов голубой крови, Мендосов, встречать ее в Пиренеях – это была демонстрация глубочайшего почтения. Филипп также выдал своим представителям строгие инструкции не производить никаких изменений во французской свите Елизаветы до того, как она доберется до Гвадалахары. Ни одно французское перо не должно было шелохнуться[304].

Он задумал еще кое-что. Перед отъездом герцога Альбы на бракосочетание в Париж Филипп попросил его побольше узнать о невесте. Узнав, что Елизавета любит рисовать, Альба вспомнил одну молодую итальянскую аристократку, о которой слышал, когда управлял Миланом. Софонисба Ангвиссола родилась в Кремоне и училась в Риме у Микеланджело. Вести о ее талантах прокатились по всей Италии. Ею восхищался флорентийский художник Джорджо Вазари. «Софонисба из Кремоны, – писал он, – …сделала в рисунке больше и изящнее, чем любая другая дама нашего времени, потому что она не только великолепно рисовала, писала красками с натуры и копировала работы других, но и создала собственные редкостные и прекрасные картины»[305]. Вазари считал ее художественным талантом – некоторые говорили, что она превзошла даже самого Леонардо.

Филипп навел справки; Софонисба согласилась присоединиться к свите Елизаветы в Испании как ее фрейлина.

Переезд Софонисбы в Испанию воспроизводил путешествие самой Елизаветы: она следовала путем очень многих женщин, вынужденных покинуть родной дом. В письме Филиппу отец Софонисбы, Амилькаро Ангвиссола, повторял слова Марии Стюарт об отъезде Елизаветы, его фразы окрашивают такие же страдания. «Как верный подданный и вашего покойного отца, и Вашего Величества, – писал он, – я охотно отдаю ее с большой любовью поступать на службу королеве… Благодаря вашим выдающимся качествам я утешаюсь, они ослабляют печаль, которую я и моя семья испытываем из-за отъезда нашей дорогой дочери»[306].

Софонисба покинула дом, только «повинуясь Вашему Величеству», отмечал герцог Сесса, организовавший ее поездку, и в его словах читается некоторый упрек. «Она приехала сюда с той же доброй волей, уехав так далеко и оставив своих родителей, родственников, родной дом и страну»[307]. Отец Софонисбы, слишком старый для такой поездки, попросил двух родственников доставить дочь в Испанию. В январе 1560 года, когда Елизавета и ее огромный эскорт взбирались в Пиренеи, Софонисба со своей скромной свитой мужественно плыла по Лигурийскому морю в Барселону. Оттуда она проехала три сотни миль до Кастилии и присоединилась к испанскому двору в Гвадалахаре как раз вовремя, чтобы встретить Елизавету. Они не будут нуждаться в услугах переводчика монсеньора де Лансака: Елизавета говорила по-итальянски, на языке своей матери, который совершенствовала на уроках и отточила в компании Клариче Строцци.

Обосновавшись при дворе королевы, Софонисба будет учить молодую королеву рисованию и живописи. Не в полном смысле свадебный подарок, но, тем не менее, некоторое вознаграждение за то, что Елизавета оставила в родном доме.

На всем протяжении путешествия Елизаветы не переставая шел снег. В горах дул ледяной ветер. Рождество предоставило Елизавете и ее сопровождающим небольшую передышку. Они комфортно провели его во дворце в По, резиденции короля и королевы Наварры. Неделю они играли в разные игры, бросали жребий и часами беседовали[308]. Но слишком скоро пришлось снова седлать лошадей и пускаться в путь.

В городке Сен-Жан-де-Люз неподалеку от Байонны они встретили подкрепление, посланное Филиппом, чтобы заменить уставших лошадей и повозки, слишком громоздкие для рискованных петляющих горных дорог. Под «холодным небом» с грозовыми облаками дороги становились мокрыми и скользкими. На одном перевале половина багажа, принадлежащего фрейлинам, свалилась со скалы. Промокшие и грязные вещи удалось найти только через несколько дней. Временами шел такой густой снег, что всадникам было трудно продолжать путь[309].

К моменту, когда они добрались до Ронсеваля высоко в Пиренейских горах, весь французский эскорт промерз до костей, люди обессилели после шести недель дороги. Когда лошади уже не могли идти, они пешком двинулись по глубокому снегу к монастырю. Встав лагерем в близлежащей деревне Эспиналь в Испанской Наварре, Мендосы, герцог Инфантадо и кардинал Бургосский, ожидали их прибытия.

Елизавете долгие недели путешествия дали урок терпения и дипломатичности. Несмотря на годы подготовки при дворе, она по-прежнему иногда терялась в тонкостях ранга и статуса. Приближаясь к испанской границе, Елизавета обратилась к матери с вопросом. Королева Наварры еще находилась в их компании, как и мадам де Рие, принцесса рода Бурбонов. В этом случае нужен один паланкин или два? «Они сказали мне, что при вас не было других паланкинов, кроме вашего», – писала девушка Екатерине, боясь нарушить неизвестное неписаное правило. «Я не хочу сделать что-то не так, как вы мне говорили»[310].

Антуан де Бурбон тоже создавал дополнительные проблемы. Пытаясь произвести впечатление на испанских представителей в эскорте, он вел себя требовательно и нелепо, приказывая растерянным местным жителям в каждом городке преклонять колени перед новой испанской королевой. Городские чиновники были вынуждены объяснять ему, что такие почести оказывают только французскому королю. После пересечения границы французской Наварры Антуан стал напыщенным. Он демонстрировал свои королевские права, настаивая, чтобы лучшее жилье предоставляли ему, а потом уже Елизавете. Испанцы в эскорте злились, но, по всем свидетельствам, Елизавета никогда не жаловалась.

В Ронсевале процедура передачи оказалась скомканной. Планировалось, что официальная передача королевы состоится перед монастырем – на нейтральной полосе между королевствами Франции и Испании, однако Антуан решил, что погода слишком плохая, чтобы держать Елизавету на улице для обязательных церемоний. Он настаивал, чтобы кардинал Бургосский и герцог Инфантадо приехали в Ронсеваль. Испанцы упирались. Приезд в Ронсеваль нарушит равенство между королевствами и изменит необходимые ритуалы. Это будет уступкой королю Наварры, второстепенному монарху! Тупиковая ситуация сохранялась несколько дней. Боясь вызвать недовольство Филиппа, Елизавета упросила Антуана де Бурбона держаться первоначального плана. Они уже упаковали багаж и запрягли лошадей, когда появились гонцы, известившие о том, что испанцы, в конце концов, прибудут[311].

Король Наварры заторопил Елизавету обратно в дом, ее фрейлины бросились менять платья, а носильщики срочно распаковали балдахин Елизаветы. Когда Мендосы вступили в аббатство, Елизавета сидела в кресле малинового бархата, фрейлины и принцессы Бурбон красиво стояли слева, а король Наварры справа от Елизаветы – в собственном кресле: в качестве уступки королевскому эго Антуана французы согласились, что он может сидеть.

Далее последовал едва контролируемый хаос. После обязательных приветствий в комнату набилась масса испанских аристократов. Они оттеснили в сторону фрейлин, устремившись целовать руку Елизавете. «Мы узнали, – ворчал один француз, – что безрассудство, нетерпеливость и неучтивость царят не только во Франции, но еще больше в Испании». Елизавета держалась прекрасно. Екатерина, конечно, беспокоилась, что подумают о ее дочери Мендосы. Один французский очевидец не замедлил подтвердить, что испанцы были очарованы найти «столь красивую, необыкновенную и добродетельную принцессу, которая в свою очередь… вела себя разумно и уверенно, но в то же время с естественной мягкостью». Явно нервничая поначалу, сообщил другой очевидец, она скоро успокоилась.

Ее мягкость, однако, не смогла предотвратить неприятных насмешек по поводу второстепенного события на церемонии. Постоянно озабоченный собственным королевским достоинством Антуан удивил всех импровизированной речью, сказав, что хотя испанцы пересекли границу Французской Наварры, чтобы забрать свою королеву, он не сдает своей территории Испании. На это растерянные испанцы смогли лишь ответить «Все прекрасно, прекрасно». Антуан скорчился от унижения, когда мстительный герцог Инфантадо надел головной убор до того, как король Наварры успел надеть свой – воздаяние за то, что Антуан осмелился покровительственно положить руку на плечо испанца. В итоге усердная горделивость Антуана не принесла результата: испанцы относились к нему как к бедному выскочке[312].

Наконец многословные речи, широкие улыбки и бесконечные поклоны завершились. Снова подошло время прощаться. Перед расставанием Елизавета поцеловала Антуана де Бурбона. Вздрогнувшим испанским аристократам она объяснила, что ее мать «приказала сделать это», поскольку Бурбоны «родственники и принцы крови. Во Франции такая традиция». Этот случай станет последним, когда она последует французской традиции. Зазвучали трубы и флейты, Елизавета вышла из аббатства и села в испанский паланкин в сопровождении кардинала Бургоса и герцога Инфантадо[313].

Эскорт, теперь руководимый испанцами, двинулся сквозь снегопад. В большом холле аббатства Антуан де Бурбон задержался на несколько минут, по словам одного очевидца, «счастливый, что выполнил миссию, но сильно опечаленный тем, что пришлось расстаться с королевой»[314].

Официальное сообщение французской короны, опубликованное в наступившем году, приветствовало вручение Елизаветы Испании как победу, утешение для королевства, все еще с подозрением относящегося к Испании и до конца не пережившего потрясение от неожиданной смерти Генриха II. В сообщении мало уделялось внимания самой Елизавете и ничего не говорилось о страхе, который она, по всей видимости, испытывала. Однако присутствовавшие в Ронсевале, вероятно, чувствовали ее тревогу. Впоследствии ходили разговоры, что Елизавета горевала, и, скорей всего, в слухах была доля правды. Согласно одной истории, когда Елизавета поняла, что наступило время уезжать с испанцами, она сжала руку Антуана де Бурбона и расплакалась. Кардинал Бургосский сказал ей: «Oblivisce populum tuum et domum patris tui» (Забудь свой народ и дом отца)[315].

Наверное, это был хороший совет. Однако Елизавета так никогда и не смогла заставить себя последовать ему полностью. Письма матери приходили к ней почти каждый день, и каждое из них напоминало о родном доме.