Маленькая Елизавета Валуа, наверное, изучила спину Марии Стюарт лучше, чем свою собственную. К любому событию, имеющему даже малейший намек на церемонию – банкету, празднику, визиту короля, ее отца, или королевы, ее матери – Елизавету мыли и причесывали, зашнуровывали в платье и вшивали рукава. Затем она занимала свое место за Марией в соответствии со своим рангом. Елизавета любила искусство и хорошо разбиралась в деталях; обычно она замечала определенные вещи. Должно быть, Елизавета рано осознала, что ее платья, пусть роскошные, все же не такие изящные, как у Марии[275].
Прежде чем Мария впервые переступила порог «маленького двора» в Сен-Жермен-ан-Ле, король Франции Генрих II определил первенство среди королевских детей. Дофин Франциск всегда будет идти впереди остальных, потому что он наследник престола. Однако Мария, сказал король Генрих, «будет идти впереди моих дочерей, поскольку решено, что она станет супругой моего сына. Кроме того, она коронованная королева, и я хочу, чтобы ее чтили и обслуживали в соответствии с этим статусом»[276]. Не имело значения, что коронованная королева Мария превосходила по статусу Франциска, пока он оставался дофином. Она девочка, а он мальчик, Шотландия уступала Франции, к тому же Шотландия была «там», а Франция «здесь». Елизавета шла только после Марии. Эта иерархия имела свой смысл. Положение и связанные с ним ритуалы определяли порядок при дворе и в стране и с самого начала показывали детям их место.
Елизавета вряд ли задавала вопросы, почему Мария стоит впереди нее, и всегда ли ранг будет разделять их. В лучшем случае, Елизавета станет королевой-консортом, помощницей короля. Почти как полновластная королева Мария, но не совсем. В последующие годы это различие будет иметь важные последствия для них обеих. Ничто не сможет изменить этой разницы. Елизавета никогда не будет править как монарх: если ее брат Франциск умрет бездетным, она все равно никогда не унаследует французский трон, хотя и родилась следующей. Салический закон престолонаследия лишал женщин права на трон. Говорят, что Рене Французская, дочь покойного короля Франции Людовика XII, язвительно заметила, что все французы стали бы ее подданными, «если бы меня не ограничивал этот омерзительный Салический закон». Однако Рене ничего не могла поделать: это был старый французский обычай, «закон» королевства. Тем не менее, Рене явно осмеливалась мечтать об иной перспективе[277].
В детстве Елизавета и Мария жили в одной комнате и изучили привычки друг друга. Узнали, кто просыпается сердитой, а кто отлынивает от молитв, кто любит шить, а кто – рисовать. Что заставляет одну хихикать, что выводит другую из себя. Это следствие тесной связи в дружбе и отношениях сестер, секреты историй девичества, осталось незаписанным. Даже после того, как Генрих упразднил «маленький двор» в 1553 году, девочки проводили много времени вместе, радуясь и переживая сложности превращения в королев и женщин. Причин для радости было немало: верховая езда, в которой они обе блистали, и уроки танцев, где каждая из них тоже превосходила других. Существовало ли когда-либо соперничество с той или другой стороны? Сложностей тоже хватало: тугая шнуровка платьев и тесноватая обувь, утомительные уроки, бесчисленные правила этикета, требовательные наставники, строгий распорядок дня, бдительный надзор[278].
Мария позже скажет, что Елизавета – главное в ее самых теплых воспоминаниях детства, «лучшая сестра и подруга, которую я имела в этом мире». Однако Мария вряд ли была единственной подругой Елизаветы. При «маленьком дворе» воспитывалось 37 детей из знатных фамилий, так что они не испытывали недостатка в друзьях. Например, Клариче Строцци, ровесница Марии Стюарт и дальняя родственница дочерей королевского рода Валуа, внучка той Клариче Строцци, которая заботилась о Екатерине Медичи в детстве. Елизавета очень любила Клариче, как и Марию, но если с Клариче они чаще играли вместе, то Мария, похоже, занимала несколько иное место в ее сознании, более близкое к положению старшей и более умной сестры[279].
В королевской детской Мария управляла многочисленными маленькими принцами, принцессами и придворными в силу своих естественных преимуществ над Елизаветой и ее родными братьями и сестрами. Мария была старше и выше. Она была более умной и шаловливой. Мария первой научилась писать и читать. По крайней мере поначалу она быстрее садилась на лошадь, увереннее играла на лютне. Ее почерк был лучше, чем у остальных, красивый и ровный. Хотя Елизавета заботилась о своих карандашах, перо ее раздражало. Она знала, как писать, но ее почерку не хватало плавности[280].
Энергичный ребенок, Елизавета иногда скучала в классной комнате, но всегда была готова играть. Один посол назвал ее «сангвиником», имея в виду ее жизнерадостность; другие отмечали ее природную доброту[281]. Тем не менее, несмотря на все хорошие отзывы об обеих девочках, было понятно, что Елизавета не может в полной мере сравниться с Марией, чье кокетливое очарование и суверенная корона обеспечивали ей лесть многочисленных взрослых. К тому же Мария имела массу возможностей покрасоваться. Если Екатерина ограждала своих дочерей от всеобщего внимания, пока они не подрастут, де Гизы выдвигали Марию на передний план. Девочка, желая угодить, всегда делала, что ей говорят, за что ее обычно вознаграждали восхищенными восклицаниями и преувеличенными похвалами. «Она ярче шотландского солнца, – восторженно писал Брантом, – потому что в ее стране солнце иногда светит всего пять часов в день, а она так сияет, что лучи света освещают ее страну и ее народ»[282]. Марии нравилось быть в центре внимания.
Юная королева олицетворяла некую исключительность, красивое новшество. Она обладала неизъяснимым изяществом, хотя и происходила из «убогой» Шотландии. В глазах французов короны прирастали как ее часть: Шотландия, Франция и – в один прекрасный день – Англия. Ценность Елизаветы Валуа состояла в другом. Дитя Франции, она была лишь еще одной из дочерей короля Генриха. Придворный поэт Пьер Ронсар сравнивал королевских дочерей с темноволосыми кареглазыми музами, каждая из которых имела собственные достоинства, но все вместе они обретали особую силу[283].
Было понятно, что Мария всегда будет затмевать Елизавету. И все же какое влияние оказывали различия в статусе, возрасте и способностях на их личную дружбу? Они жили в то время, когда статус определял всех – и взрослых, и детей. Однако Елизавета стала особым человеком для Марии. Когда та впервые вошла во французскую королевскую детскую, отделенная от матери и «четырех Марий», присутствие Елизаветы, может быть, ободряло маленькую шотландскую королеву. В самом начале, в их общей спальне, Елизавета, должно быть, научила Марию первым французским словам. Когда, в какой момент Мария начала называть Елизавету сестрой? Де Гизы поощряли ее в этом, как и король с королевой. «Сестры» были тем, о чем мечтали де Гизы. Если говорить так достаточно часто, особенно до официальной помолвки Марии с дофином, возможно, все увидят неизбежность такого исхода событий. Называть Елизавету «сестрой» было политическим актом. Однако Мария, похоже, искренне верила в такое положение вещей.
Вскоре после того, как Елизавете исполнилось пять лет, родители заказали ей письменный стол из ореха. Принцессами рождаются, но ими нужно становиться. Верховая езда и охота укрепляли тело, танцы учили девочку грациозно двигаться. Разум ребенка тоже нуждался в заботливом воспитании. Король Генрих и королева Екатерина верили в принципы гуманистов: образование не только украшает, оно формирует характер, дух, способный править[284].
Таким образом, Елизавете приходилось сидеть за своим ореховым столом и анализировать суждения. Она училась у лучших наставников Франции, включая Жака Амио, знаменитого гуманиста, специалиста по латыни, который появился при королевском дворе в 1554 году. Хотя основную часть своего времени Амио посвящал принцам, он учил и девочек. Мария нередко присоединялась к занятиям Амио с Елизаветой.
В июле 1554 года, когда Марии было 11 лет, Амио вручил ей блокнот с гладкими белыми страницами. Это была тетрадь для упражнений, учебной работы для подающей надежды королевы. На каждой правой странице разворота Мария должна была писать короткие эссе на латинском языке для своей «сестры» Елизаветы. Для Марии эти эссе задумывались как практика в латыни, но они же должны были служить наставлениями для Елизаветы в том, как писать и хорошо себя вести. Конечно, это было изложение правил. Письма должны быть как можно грамотнее и аккуратнее. Не нужно зря тратить бумагу и чернила. И главное: следует излагать существенное. Думай об Эразме Роттердамском, наставлял Амио. Вспоминай Плутарха и Цицерона.
За следующие полтора года, с июля 1554 по январь 1556 года, Мария написала в маленькой книжке 56 писем Елизавете. Она отчитывала, бранила и хвалила. Будь внимательна. Старайся. Не сдавайся. «Мы никогда не должны падать духом, сестрица, – писала Мария, – если требуется много времени, чтобы усвоить добродетели и знания. Поскольку все, что легко сделать, так же легко разрушить». Веди себя хорошо. Учись, как я. «Я слышала, сестра, что вчера на уроках ты очень упрямилась. Ты обещала больше так не делать; пожалуйста, брось эту плохую привычку. Подумай лучше: принцесса берет в руки книгу не только для удовольствия, но и чтобы лучше усвоить урок». Будь хорошей девочкой. «Твой учитель сказал мне, дорогая сестра, что теперь ты занимаешься очень хорошо. Я счастлива слышать это». Все равно, маленьким девочкам сложно всегда вести себя хорошо. «Совершенно правильно, – объясняла Мария, – королева вчера говорила тебе слушаться нашу гувернантку. Цицерон говорит в начале второй книги Законов, что те, кто умеет править, когда-то подчинялись, а тот, кто смиренно подчиняется, достоин отдавать приказы». Послушание и добродетель, Елизавета. Слушайся старших, и ты научишься править[285].
Собственные ли это мысли Марии, выраженные на латыни? Даже если так, возможно, ей помогали. Тем не менее, голос Марии – иной раз чопорный и командный, но все равно любящий – ясно слышен в этих заметках. Она делилась с Елизаветой планами на день (прогулка в парке) и беспокоилась, когда Елизавета заболевала: «Королева не разрешает мне навестить тебя, потому что думает, что у тебя, наверное, корь. Я очень расстраиваюсь из-за этого. Пожалуйста, расскажи, как ты себя чувствуешь».
По большей части, Мария любила Елизавету. Снова и снова она проявляла свою любовь. «Моя сладкая», «моя драгоценная», «моя любимая сестра» называла она Елизавету. «Настоящая дружба, в которой я ценю тебя больше, чем себя, – писала она, – говорит мне, что все хорошее, что у меня есть, мы поделим между нами, моя сестра».
В возрасте 11 лет Мария была умной девочкой, но не вундеркиндом. Ее умственные способности впоследствии будут сравнивать с интеллектом другой Елизаветы – королевы Англии, Елизаветы Тюдор. Надо сказать, юная Мария не могла похвастать такими же способностями. В 11 лет юная Елизавета Тюдор перевела длинную поэму Маргариты Наваррской, евангелическое рассуждение о душе[286]. Она намеревалась подарить свою работу новой мачехе, но на самом деле надеялась произвести впечатление на отца. Своим прекрасным наклонным почерком юная девочка перевела 1 450 строк рифмованных двустиший плавной прозой, в рукописи встречаются лишь считаные ошибки. Затем она вышила обложку книги, выложив шелковой нитью кельтские дорожки и яркие анютины глазки. Школьная тетрадь Марии никак не может сравниться с работой Елизаветы Тюдор. Юная шотландская королева оставляла некоторые фразы незавершенными, делала детские ошибки. Иногда поля съезжали, а предложения залезали на обратную сторону страницы. Записная книжка осталась неоконченной, обложка тоже никак не украшена, несмотря на любовь Марии к вышиванию.
Однако Мария не собиралась дарить свою книжку. К тому же, в отличие от Елизаветы Тюдор, она не чувствовала потребности подчеркивать свою одаренность. Если Елизавета мечтала стать достойной в глазах отца, который объявил ее незаконнорожденной, то маленькая Мария не знала и дня без любви своей семьи.
Де Гизы даже ее ошибки считали достойными хранения. Они сохранили записную книжку Марии. Это был памятник ее развития и доказательство замечательной дружбы с ее маленькой «сестрой», французской Елизаветой, любимой дочерью Христианнейшего Величества.
В своей маленькой книжке Мария говорила только сама. У Елизаветы Валуа не было голоса в этих записях, хотя проза Марии позволяет нам взглянуть и на нее. Какой была маленькая Елизавета? Немного упрямой, наверное, немного шаловливой. Не всегда горела желанием учиться добродетели и смирению. Возможно, она отличалась хрупкостью и некоторой болезненностью. Временами доктора напрасно волновались по поводу здоровья Елизаветы, как, впрочем, и Екатерина, и Мария де Гиз.
Если у Елизаветы и была своя записная книжка, то она до нас не дошла. Нет ни свидетельств ее детских чувств к Марии, ни единого написанного детской рукой послания. Возможно, что две девочки так часто проводили время вместе, что не было необходимости писать. А может, их записки легко уничтожались как не имеющие значения пустяки.
Гораздо больше удивляет почти полное отсутствие сохранившихся писем Марии и Елизаветы друг к другу, когда они вышли замуж, и их пути разошлись. Они переписывались, хотя как часто – остается загадкой. По крайней мере, одно письмо сохранилось, и оно указывает на регулярную переписку между молодыми женщинами, когда Елизавета прибыла в Испанию[287].
Что содержали эти письма? Были ли они формальными и вежливыми? Или описывали надежды и страхи? Что осталось от их дружбы, когда вмешались политические обстоятельства? В первые годы супружества Елизаветы их дружба подвергнется испытаниям под давлением титула и политики. В качестве королевы-консорта Испании повзрослевшая Елизавета обнаружит, что верность крови и королевству побеждает любую любовь к подруге. Она увидит восхождение своей звезды, когда звезда Марии будет закатываться.
Это произойдет позже. В детстве дружить легче.
Тем не менее, между ними были различия, которые Елизавета, наверное, ощущала всем существом. На обороте каждой страницы записной книжки Марии – на левой стороне разворота – некто писал французский перевод каждого эссе Марии. Кто же был этот загадочный писец? Почерк выглядит плавным и деловым, как у учителя, однако предложения страдают неуклюжими конструкциями и грамматическими ошибками, как у ребенка, еще только изучающего латинский язык. Вероятно, Амио или какой-то другой наставник завершил работу, переписав переводы ученика в книжку Марии. Может быть, это работы Елизаветы? Именно так предполагают историки. Когда Мария училась писать на латыни, Елизавета осваивала чтение, переводя сочинения «сестры». Возможно, книжку Марии в конечном счете стали использовать они обе, создав своеобразный альбом дружбы, отражавший их жизнь: Мария, уверенно совершенствуя свои знания в латинском языке, оставляла след на лицевой стороне листа; младшая Елизавета, вторя более старшей девочке, следовала за нею на обратной стороне.