Был конец дня пятницы 30 июня. Прошло восемь дней после свадьбы Елизаветы – непрерывный ряд продуманных приемов, банкетов и балов, долженствовавших произвести впечатление на новых испанских союзников короля Генриха. Для Генриха бракосочетание Елизаветы стало желанным шансом отвлечься от головокружительного списка проблем французского королевства. Религиозное противостояние обострялось, долги росли. Итальянские войны стоили огромных денег, которые кредиторы давали под непомерные проценты. Так или иначе королевским бухгалтерам удалось выжать миллионы франков. Однако в июле 1559 года Генрих решил, что подумает о своих долгах потом. Никогда не экономивший на войне и на игре, Генрих потратил еще миллион на празднества по случаю свадьбы Елизаветы, решив представить Париж и французский двор в самом выгодном свете[245].

Генрих всегда любил праздники. Будучи атлетом, он настоял, чтобы в программу торжеств включили рыцарский турнир. Он, разумеется, тоже собирался принять участие. Генриху недавно перевалило за 40, в его бороде появилась седина. Он все еще был грозным всадником на новом турецком жеребце, подаренном ему герцогом Савойи в честь подписания мира в Като-Камбрези. Возраст напоминал о себе, но Генрих старался игнорировать начавшиеся боли и не замечал головокружений, которые случались у него в последние месяцы. Получив такую возможность, король никогда не отказывался сразиться на турнире. К тому же, он не хотел позволить герцогу Альбе подумать, что он постарел.

Ристалище построили на улице Сен-Антуан перед Отелем де Турнель, королевским дворцом, на площади, которая сейчас называется площадью Вогезов. Рабочие вынули каменную мостовую с улиц, чтобы освободить землю для лошадей, и соорудили большой деревянный амфитеатр с сиденьями. Знамена и флаги с гербами Франции, Испании и Савойи маскировали балки и крепления. Планировалось, что турнир продлится пять дней. Дофин сразится в первый день. Генрих не появится до третьего дня[246].

Солнце еще жарко палило в пять часов пополудни пятницы, когда Генрих пришпорил коня на краю ристалища; его доспехи были, как обычно, украшены белым и черным. Собравшиеся нервничали. На трибуне Екатерина Медичи, сидя между Дианой де Пуатье и Марией, королевой Шотландии, ждала появления короля с явным беспокойством. Оруженосец короля впоследствии вспоминал, что духовые инструменты звучали достаточно громко, чтобы «расколоть голову и разорвать уши». Тем не менее, когда Генрих и его соперник (граф Монтгомери, капитан шотландской гвардии) вступили на ристалище, на трибунах установилась жуткая тишина. Предполагалось, что к этому моменту турнир уже закончится. Однако Генрих потребовал еще одну последнюю схватку.

По словам свидетелей, король уже ослабел от жары и усталости. На самом деле, это был четвертый бой Генриха в тот день. Первые два он выиграл, а в третьем, тоже против крепкого Монтгомери, король получил тяжелый удар и почти вылетел из седла. Сконфуженный король приказал Монтгомери снова взять пику. Свидетели будут рассказывать после всех событий, что Екатерина Медичи, герцог Савойский, оруженосец Генриха и даже сам Монтгомери умоляли короля передумать, но Генрих все же настоял.

«От судьбы не уйдешь», – позже скажет оруженосец[247].

Генрих вышел на ристалище, и толпа умолкла. В тишине все кажется значительнее. Раздался удар дерева о металл и затем – странный хруст. Прошло лишь несколько секунд. Кони встали на дыбы. Монтгомери восстановил равновесие, все еще сжимая в руке сломанную пику. Молодой и неопытный, он забыл бросить ее, что требовалось сделать сразу, как он почувствовал удар. Это было его ошибкой. Повернувшись, Монтгомери увидел, что король склонился в седле на шею жеребца, стараясь не упасть на ристалище. На трибунах закричали женщины. Мужчины уже бежали к королю[248].

В последовавшем хаосе все видели разное. Некоторые говорили, что Генрих был в сознании, другие – что он впал в оцепенение и не мог двигаться. Даже раньше, чем коннетабль Монморанси добежал до короля, он увидел, что из шлема Генриха над правой бровью торчат острые щепки. «Щепка … довольно большая», – доложил английский посланник Николас Трокмортон[249]. Сняв королевский шлем, люди короля обнаружили, что лицо Генриха заливает кровь. На трибуне дофин потерял сознание, Мария и Екатерина тоже лишились чувств, а фрейлины неистово кричали. Подхватив короля, Монморанси и де Гиз понесли его в Отель де Турнель, за ними последовали гвардейцы с дофином на руках, который еще не пришел в себя. За королем и наследником ворота захлопнулись.

Внутри обезумевшие Монморанси и герцог де Гиз положили Генриха на кровать и начали брызгать ему в лицо уксус и розовую воду, пытаясь привести его в чувство. Генрих очнулся, прошептал «14–15 слов молитвы» и снова впал в беспамятство. До трех часов утра Екатерина, герцог Савойский и кардинал Лотарингский дежурили у постели короля; затем до рассвета их место занял герцог де Гиз. Как ни старались де Гизы держать подальше своего соперника Монморанси, коннетабль настоял, что будет ухаживать за своим любимым королем. За исключением немногочисленных иностранных сановников, всех остальных не пускали во дворец.

Диана де Пуатье пришла к воротам Турнельского дворца, но по приказу Екатерины гвардейцы не позволили ей войти[250].

Той ночью над Парижем нависла мрачная туча. Всадники скакали во всех направлениях: искали докторов и доставляли донесения иностранным дворам. Папский нунций молился, чтобы Господь пощадил короля, защитника католиков. Паж дофина Луис де Гонзага, потрясенный зрелищем деревянных заноз, которые он видел торчащими изо лба короля, рисовал их в полную величину в письме в Италию – доказывая своему недоверчивому корреспонденту, насколько огромными они были[251].

На следующий день туча разошлась. После первой жуткой ночи в Турнеле Генриху полегчало. Король вне опасности, сказал Монморанси Трокмортону, хотя он, вероятно, потеряет глаз[252]. Филипп II во Фландрии, узнав о несчастном случае, немедленно отправил в Париж своего лучшего фламандского врача, знаменитого Андреаса Везалия. Он скакал всю ночь. После экспериментов с отрубленной головой одного преступника, Везалий согласился с французскими докторами, что занозы не повредили мозг короля. Генриха усадили в кровати, он проглотил прописанное докторами слабительное из ревеня и даже занялся некоторыми делами королевства. Он поручил Екатерине продолжать подготовку к свадьбе своей сестры с герцогом Савойским, чтобы подтвердить Като-Камбрезийский мирный договор. Он приказал офицерам разыскать графа Монтгомери, который в панике бежал из города. Молодой человек не виноват, говорил Генрих[253].

Из Англии королева Елизавета прислала коннетаблю Монморанси полное сочувствия письмо. Она держала злобу на Генриха, поскольку тот ставил права Марии Стюарт на английский трон выше ее собственных, однако узнав об ужасном происшествии, никак не могла желать пострадавшему королю зла. Елизавета тоже подписала Като-Камбрезийский договор. Ей Генрих нужен был живым. «Великие монархи испытывают великие несчастья», – писала она Монморанси, желая французскому королю скорейшего восстановления[254].

Тем не менее, все надежды развеялись 4 июля, когда у короля начался лихорадочный бред. В момент прояснения сознания Генрих почувствовал, что умирает, и благословил сына. Обезумев от горя, дофин бродил по дворцу, бился головой о стены и причитал: «Как я буду жить, если мой отец умрет?» Он изводил себя, говорили очевидцы. Ужасное зрелище[255].

Когда на Турнель опустились сумерки, доктора рассматривали возможность сделать пациенту трепанацию черепа – просверлить отверстие, чтобы облегчить отек мозга. Однако сняв простыню и обнаружив Генриха в «смертельном поту», врачи поняли, что все кончено[256].

Генрих скончался в час дня 10 июля, через несколько часов после соборования. Во время вскрытия французский медик Амбруаз Паре нашел самую маленькую занозу в мозгу короля[257]. Общее заражение крови было неизбежным. Господь раскрыл свои планы, написал Трокмортон английскому Тайному совету после несчастного случая. «Посреди всего этого ликования … [Он] страдает от несчастного случая, и наступает оцепенение»[258].

Когда Генрих умирал, у его кровати сидела Екатерина. В самом странном из замужеств она искренне любила своего супруга. После того, как королю закрыли глаза, Екатерина сделала своей эмблемой сломанную пику: пику Генриха и, пожалуй, ее собственную – тяжелую пику верной жены, абсолютной преданности супругу, который никогда не любил ее, как она того желала. Пусть раненая, она все равно ее понесет. Екатерина надела траурную одежду – не белую, как было принято во Франции, а черную, которую носили вдовы в Италии. За исключением двух случаев – свадеб ее сыновей – за всю оставшуюся жизнь она не оденется в другие цвета[259].

В XVI веке люди часто искали в тумане хаоса знаки и указания, лишь бы объяснить непостижимое и понять бессмысленное. Королевский оруженосец Виеллевиль впоследствии заявлял, что его охватило странное предчувствие беды, когда он помогал Генриху одеваться на последний бой. Десятилетия спустя самая младшая дочь Екатерины Марго будет рассказывать об ужасном ночном кошмаре матери: «В ту самую ночь перед турниром, который оказался столь роковым для короля, моего отца, … она видела его раненым в глаз, как и случилось на самом деле; проснувшись, она умоляла отца не выходить на бой в тот день». Другие говорили, что Нострадамус, прославленный французский астролог, давно предсказал гибель Генриха. Протестанты считали, что Господь наказал короля за жестокие гонения. По еще одному апокрифу нового турецкого жеребца короля звали «Malheureux» – Приносящий несчастье[260].

Часть протестантов радовалась, но большинство французских подданных потрясла смерть их короля. Генрих был еще молод и здоров. Но главное – он оставил королевство в значительно более тревожном состоянии, чем унаследовал. Герцог де Гиз и кардинал Лотарингский начали готовиться, как только услышали мрачные прогнозы врачей; когда Генрих сделал свой последний вздох, они уже были готовы. 11 июля, на следующий день после смерти Генриха, де Гизы покинули Турнель и направились в Лувр вместе с новым королем Франциском, его супругой Марией Стюарт, младшими королевскими отпрысками и Екатериной. Монморанси с ними не было.

Это была явная реорганизация. Тем не менее, точные намерения Гизов остаются неясными. Для некоторых историков де Гизы практически совершили переворот; другие предполагают, что они заполнили реальный и серьезный вакуум власти, пусть и к собственной выгоде. Неопытный, юный и болезненный 15-летний Франциск был абсолютно не готов править самостоятельно, этот факт признавали все; он в отчаянии обратился к выдержанному совету квалифицированных дядьев своей жены. Другие кандидаты на управление королевством попросту отсутствовали. Коннетабль Монморанси, убитый горем, остался в Турнеле, возле тела любимого короля. Ко времени, когда Монморанси пришел в себя и предложил свою помощь, король Франциск уже выучил свою роль. Конечно, коннетабль, должно быть, изнурен скорбью и годами трудов в королевском совете. Наверное, он предпочтет удалиться в свои имения. Через несколько недель Монморанси отбыл в свои владения в Шантийи.

Впрочем, он не исчезнет полностью. Один из богатейших людей во Франции, глава многочисленной знатной семьи, Монморанси еще многие годы будет значительной силой. В деревне коннетабль ждал своего времени.

Антуан де Бурбон, король Наварры, мог вырвать власть у Гизов. Потомок святого короля Людовика IX, первый принц крови и глава Дома Бурбонов, Антуан становился очевидным претендентом на роль наставника нового короля. Однако, когда король Генрих умирал в Париже, Антуан де Бурбон пребывал в своих землях в Беарне у южной границы королевства. Когда через несколько недель он появился при дворе, де Гизы успокоили его болезненное самолюбие, осыпав знаками глубокого уважения, включая почетное место на коронации Франциска в сентябре. Антуан решил, что правление Гизов вполне его устроит.

Если Гизы совершили переворот, то он был мягким. Несомненно, вся власть находилась в их руках. Однако при дворе они производили умные и дельные перемены, которые было сложно оспорить; во многих отношениях они поддерживали плавный переход короны от отца к сыну. Кардинал показал себя прирожденным политиком, хорошо умеющим успокаивать человеческое самолюбие. В сентябре, незадолго до коронации, кардинал пришел к выводу, что королевство обрело равновесие. Каждый знал свое место. «Дела не могли бы идти более спокойно и мирно, чем они идут сейчас, – писал он, – все демонстрируют почтительность, покорность и преданность новому королю»[261].

Неминуемой оставалась только еще одна отставка.

Марию Стюарт, новую королеву-консорта, отправили вернуть драгоценности, которые Генрих подарил Диане де Пуатье. В этом требовании не было ничего необычного: когда умирал король, от всех, кто получал королевские драгоценности, требовалось возвратить их короне, чтобы новый король мог распорядиться ими на свое усмотрение. Тем не менее, появление Марии в апартаментах Дианы сигнализировало о завершении правления фаворитки. Екатерина написала Диане, что «больше не хочет ее видеть» и что с этого момента Диане следует удовлетвориться «подарками, сделанными ей прежним королем». Гизы позволили Диане спокойно удалиться от двора в знак признательности за альянсы, которые они совместно построили. Екатерине, при всем ее гневе, также удавалось контролировать свои поступки, если не чувства. Прежде чем покинуть столицу, фаворитка уступила Екатерине прекрасный замок Шенонсо, но взамен Екатерина пожаловала Диане замок Шомон.

Диана оставалась в Париже до 13 августа, дня окончания обычного 40-дневного бдения над телом короля. В тот день траурная процессия прошла по столице, доставив тело Генриха в собор Сен-Дени – место упокоения французских королей. По улицам пронесли изображение короля, лицо возлюбленного Дианы безукоризненно вылепил тот самый художник королей Франсуа Клуэ. Ни черный, ни белый не украшали изображение; вместо того траурную колесницу драпировали ленты пурпурного цвета, цвета королевского достоинства. Тем не менее, на колеснице ясно виднелась буква «H» по-прежнему вместе с «D». После похорон Диана уехала в замок Ане. Она умерла там же в 1566 году[262].

«Дом Гизов правит и делает все, что касается французского короля», – писал Трокмортон королеве Елизавете через три дня после смерти короля Генриха[263]. Герцог де Гиз расположился в апартаментах Монморанси в Лувре и принял на себя командование армиями. Кардинал Лотарингский завладел покоями Дианы де Пуатье рядом с комнатами короля. Он занялся делами, связанными с дипломатией, финансами и религией. Екатерина тоже переехала в Лувр.

Зачем она это сделала? Обычай требовал, чтобы она отрезала себя от мира на 40 дней траура после смерти супруга. Однако Екатерина откладывала уединение. Некоторые историки полагают, что она стремилась разделить с Гизами власть. Однако столь же вероятно, что де Гизы рассматривали Екатерину как стабилизирующую силу; ее присутствие в Лувре говорило королевству о преемственности власти от короля Генриха к королю Франциску, его сыну.

Еще не оправившись от смерти Генриха, Екатерина, возможно, пряталась под покровом утешительной силы Гизов. Хотя ей не оставалось ничего, как только доверять им, у нее не было причин поступать иначе. За исключением одного момента еще в 1542 году – когда старый герцог Клод де Гиз предлагал заменить Екатерину его собственной дочерью – де Гизы проявляли к ней почти безукоризненное почтение[264]. У Екатерины установились близкие отношения с женщинами семьи Гизов. Что еще важнее, де Гизы стали ей родственниками через браки: ее сын Франциск женился на Марии, королеве Шотландии, ее дочь Клод вышла замуж за герцога Лотарингского, двоюродного брата Гизов. Она видела подтверждения полной преданности де Гизов родне. К тому же Екатерина беспокоилась за своих детей, четверо из которых еще находились на попечении нянек и воспитателей. Карлу, герцогу Орлеанскому, едва исполнилось девять лет; Александру-Эдуарду – будущему Генриху III – не было восьми; Марго, третьей и младшей дочери Екатерины было шесть, а самому младшему, Эркюлю, только четыре.

Кто защитит детей теперь, когда их отец умер? Кто обеспечит их наследство и права на трон, если что-то случится с королем Франциском? Кто удержит Бурбонов и даже Монморанси от использования младших детей, чтобы добиться собственной власти? По своему опыту Екатерина хорошо знала, что королевские дети уязвимы для использования в чужих интересах, даже похищения. Разве Генрих II не жил в этом страхе? Разве с Марией Стюарт было по-другому? Укрывшись с детьми в Лувре, Екатерина сможет защитить их и сможет следить за намерениями де Гизов.

Кроме того, ее сын, новый король Франциск, настаивал на том, чтобы она осталась рядом с ним. «Поскольку он совсем юн… и поэтому нуждается в поддержке и совете, – написал венецианский посол 12 июля, – он желает, чтобы королева его мать не только принимала участие в делах, но и руководила всем, чтобы все вопросы отсылали и адресовали ей»[265]. Теперь больше, чем когда-либо, отметил посол, Франциск почитал свою мать. Екатерина заняла комнаты прямо под апартаментами Франциска. Покои соединялись приватной лестницей, так что Екатерина могла общаться с сыном «в любое время и без чужих глаз». Пока она не почувствует, что трон сына в безопасности, Екатерина не покинет Лувр. Только в конце июля она, наконец, ненадолго уедет, чтобы соблюсти 40-дневный траур в Сен-Жермен-ан-Ле, взяв с собой дочь Елизавету.

Франциск последует за ней[266].

Вскоре после смерти короля Генриха дипломаты и придворные начали именовать Екатерину по-новому. Обычно вдову короля называли Вдовствующей королевой. Екатерина предпочла другой титул: Reine-mère – Королева-мать[267].

Как только она поселилась в Лувре, герцог Альба нанес ей визит, чтобы выразить свои соболезнования. После визита Альба написал Филиппу II, что он увидел. Комната Екатерины была превращена в зал скорби. Не только на стенах висели драпировки из черной ткани, но и пол устилал толстый черный ковер. На наглухо закрытых окнах были задернуты тяжелые черные шторы, не позволяя проникнуть ни свежему ветру, ни солнечному свету. Даже застоявшийся августовский воздух в комнате казался гнетущим и мрачным. Единственный свет исходил от двух тонких горящих свечей.

Черные покровы струились повсюду. «Постель королевы-матери выглядела таким же образом, – продолжал Альба. – На Ее Величестве были самые строгие одежды». Екатерина надела тяжелое черное платье, черный шлейф платья обвивал ее ноги, никаких украшений и орнаментов, кроме «воротника, отороченного мехом горностая» – неожиданный штрих, полоска белого на шее Екатерины. Затем Альба заметил еще одну светлую вспышку. Мария, королева Шотландии, сидела со свекровью, одетая в траурное платье чистого белого цвета.

Альба поприветствовал двух королев. Екатерина едва могла отвечать, настолько слабым был ее голос, писал он. Однако Мария разговорилась. Чрезмерно нахваливая своих дядьев испанцу, она пригласила герцога Альбу чаще приходить ко двору. К тому же, добавила она, герцог должен передать ее наилучшие пожелания своему господину, королю Филиппу II.

На ближайшее будущее Екатерина потеряла голос. Однако Мария обрела свой[268].

Младшая дочь Екатерины Марго впоследствии напишет, что смерть отца была «ужасным несчастным случаем, который лишил Францию мира, а нашу семью – счастья»[269]. Оглядываясь назад, легко увидеть, что это отдельное событие (отсутствие забрала, связанное или с небрежностью, или с поврежденным креплением) ознаменовало переломный момент и для семьи, и для всего королевства. Историю определяет случай. Если бы Генрих жил, смог бы он предотвратить религиозный раскол, обрекший Францию на десятилетия кровавой гражданской войны? Уже при его жизни над королевством вставала такая угроза. Однако Марго, утонув в собственной потере, считала тот несчастный случай – те жуткие несколько секунд – моментом, отделяющим потерянный золотой век от века войны.

Время Екатерины в качестве королевы-консорта Франции закончилось. Тем не менее, смерть ее супруга сделала ее роль при дворе намного более влиятельной; еще в июле подобное казалось немыслимым. Жизнь Елизаветы Валуа тоже переменилась безвозвратно. Несчастный случай с отцом полностью изменил значимость ее брака, назначив ей политическую роль, на которую в возрасте 13 лет она едва ли могла рассчитывать[270].

Июль и весь август Елизавета оставалась рядом с матерью. Она отправится в Испанию только в ноябре 1559 года, почти через пять месяцев после свадьбы. Изначально план был другим: предполагалось, что отец Елизаветы, король Генрих, доставит ее к границе в августе, когда Филипп II отплывет из Фландрии в Испанию. Что же задержало Елизавету?

Прежде всего – растерянность и политическое недоверие. В результате происшествия с Генрихом все потеряли уверенность в том, что мирный договор Като-Камбрези будет соблюдаться. Узнав о ранении Генриха, испуганный Филипп отправил своего любимца Руя Гомеса де Сильва, принца Эболи, из Фландрии в Париж, чтобы разузнать о намерениях французов. Прибыв в Париж, Руй Гомес немедленно, не снимая сапог для верховой езды и шпор, направился в Турнель к постели больного. Однако поскольку двери в комнату были плотно закрыты, никто не знал, о чем они говорили.

Те же опасения преследовали Екатерину после смерти Генриха. Что если испанцы теперь объявят договор недействительным? Или, что еще хуже, нападут теперь, когда корона находится в руках 15-летнего Франциска? Мирному договору всего несколько дней, Альба присягнул его условиям, находясь в Париже, а вражда между королевствами длится веками. Хотя Филипп быстро успокоил Екатерину, оба королевства были настороже. И Альба, и Руй Гомес не хотели поднимать вопрос об отъезде Елизаветы, когда королева-мать пребывала в таком горе.

Когда по прошествии 40 дней траура испанские посланники пришли к ней с этим вопросом, Екатерина уклонилась от ответа[271].

Сначала, в августе, она объяснила, что сейчас Елизавета больна. Шантоннэ, новый посол Испании при французском дворе, подтвердил Филиппу, что Елизавета действительно страдает от какой-то «желудочной слабости». Затем Екатерина говорила, что Елизавете в сентябре требуется присутствовать на коронации брата в Реймсе. Проблема, кажется, не связана с самой девушкой, докладывал Шантоннэ. Она как будто желает встретиться со своим супругом: когда Шантоннэ сообщил ей, что Филипп отплыл из Фландрии в Испанию, она воскликнула «Дай Бог ему попутного ветра!» Девушка хорошеет с каждым днем, несомненно, «вследствие счастья» от замужества, писал Шантоннэ, стараясь успокоить своего недовольного короля[272]. Филипп слал письма и подарки в знак своих хороших намерений, но безуспешно. Екатерина по-прежнему отказывалась назначить дату отъезда Елизаветы.

В итоге епископ Лиможский, французский посол в Испании, намекнул, что Филипп теряет терпение. «Я понимаю желание короля, моего господина, видеть меня, – написала Елизавета в ответ. – Это заставило меня принять решение без всякого сожаления уезжать, чтобы встретиться с ним… если будет на то Божья воля, это случится совсем скоро».

22 октября Екатерина уступила. Елизавете пришлось ехать[273].

Отсрочка, однако, подарила матери и дочери немного времени. Екатерина явно страшилась отправлять Елизавету в Испанию. То, что могло быть горькой радостью при других обстоятельствах – сочетанием гордости и сожаления, что Елизавета уезжает ради великолепной партии, – теперь стало лишь еще одной потерей вдобавок к другим разрывающим сердце обстоятельствам. В течение нескольких недель того лета мир Екатерины полностью перевернулся. Она потеряла Генриха, любимого мужа. Французское королевство потеряло своего короля. Франция, которую она узнала, приехав юной невестой из Италии – сильная Франция, блистающая под рукой ее свекра Франциска I, – исчезла. Ее место заняла Франция, утопающая в долгах, раздираемая религиозными распрями и политическими проблемами, в дрожащих руках ее сына, который цепенел от ужаса на французском престоле. Напряжение и беспокойство царили в королевстве в месяцы перед отъездом Елизаветы в Испанию. Предзнаменования, сопровождавшие ее отъезд, были темными и сулили неладное.

К тому же, Елизавета первой из детей Екатерины действительно покидала родной дом. Клод, вторая ее дочь, тоже вышла замуж, но она оставалась при французском дворе. Замужество Елизаветы уведет ее далеко в Испанию. Как хорошо знала Екатерина, испанцы строго следовали протоколу и с необычайным вниманием охраняли женщин королевского дома; как королева-консорт Филиппа, Елизавета не сможет быстро покинуть свое королевство. Когда же Екатерина получит возможность увидеть дочь снова, если получит вообще? Елизавета была «хорошей девочкой» Екатерины, – напишет Брантом десятилетия спустя, – которую она любила больше всех своих остальных дочерей»[274].

Екатерина, скорее всего, имела еще одну причину затягивать отъезд. Консумация брака Елизаветы в июле была чистой формальностью, но скоро все переменится. Поскольку день отъезда уже назначили, слуги торопливо паковали ее приданое, носильщики грузили мебель на повозки, а масса французских сопровождающих улаживала собственные дела, готовясь к долгому отсутствию. В суете было несложно упустить детали. Тем не менее, с самого начала королева-мать знала, что Елизавета не вполне готова стать женой: в возрасте 13 лет у нее еще не началась менструация.