Решив уехать в Мстёру, Модоров едва ли надеялся найти на родине тихую гавань – он знал, что там происходит. Во Владимирской губернии, как и всюду, нарастала неразбериха. Земства – местные органы власти, пережившие падение Временного правительства, – делили власть со слабыми Советами. Мстёра тоже находилась в этом состоянии неопределенности. Здешний Совет крестьянских депутатов до Октябрьского переворота существовал как политический клуб, где недавние фронтовики, отбившиеся от домашних занятий, уставшие, озлобленные, распропагандированные большевиками, читали газеты и вели досужие разговоры. Воодушевившись известиями из Петрограда, они активнее начали наступать на земцев. Когда Модоров во второй половине января 1918 года появился в Мстёре, там уже фактически было двоевластие. Молодой художник с любопытством и растущим азартом наблюдал за хроникой текущих событий. Свое настроение в позднейших воспоминаниях он назвал «революционным задором»[534]. Модоров недолго оставался сторонним наблюдателем и вскоре примкнул к Совдепу[535]. Двадцать четвертого марта 1918 года волостные гласные и члены управы выступили с совместным заявлением, отказавшись продолжать работу в условиях недоверия и травли[536]. Следом состоялось общее собрание граждан Мстёры. На нем председательствовал Модоров. Заслушав земцев, жители приняли их отставку и одобрили передачу властных полномочий Совету[537]. В тот же день Модоров отправил ректору ВХУ прошение об отпуске «на родину по домашним обстоятельствам» до конца учебного года[538], [539]. Двадцать шестого марта его единогласно избрали председателем исполкома, а вскоре он возглавил Мстёрский волостной совет[540].

Групповое парадное фото земских служащих Мстёры. Мстёра. Фото И. Шадрина. Начало ХХ в. Мстёрский художественный музей

Владимирская губерния была тогда на военном положении по причинам внутреннего характера. Хлебная монополия, введенная большевиками, дезорганизовала товарообмен, стремительно превратив продовольственный дефицит во всероссийское бедствие. Совнарком понуждал губернии собирать деньги с каждого едока, чтобы отправлять их в Москву для централизованной закупки хлеба в Сибири. На местах, не доверяя этим призывам, заводы, фабрики, волости и уезды снаряжали собственные хлебные экспедиции. Им грозили революционным судом, перехватывали в пути их вагоны и баржи. Десятки тысяч мешочников пробирались через красноармейские заслоны на юг и восток, надеясь на русское авось. Ждать им было нечего: в воззваниях с призывами о помощи самым нуждающимся голод уже бытийно именовали царем-голодом.

Как всегда в лихую годину, распространялись слухи, один страшнее и нелепее другого. Они порождали желание найти виновников несчастий. Злая молва, жажда справедливости сбивали людей в страшные толпы, готовые чинить суд и расправу. В середине марта крестьяне из окрестностей Владимира наводнили город. Народ громил административные здания, требуя немедленной раздачи продуктовых запасов. Председатель губисполкома бежал; порядок восстанавливали отряды красногвардейцев. В Вязниках Совет рабочих депутатов убедил горожан выступить против заведующего продовольственным отделом управы. В результате вечером у здания управы собралось около двухсот человек, вызывая чиновника на улицу. «Объяснения и убеждения г. Обидина, вышедшего к толпе… ни к чему не привели», а «какие-то подозрительные… личности стали наэлектризовывать толпу разговорами о том, что на квартире г. Обидина имеется масса продуктов…»[541] Люди требовали обыска, и «некоторые… позволили себе хватать его за руки…» Окружив чиновника, повели его в милицию, потом к нему домой, где, перевернув все вверх дном и ничего не обнаружив, наконец оставили несчастного в покое…[542]

Федор Модоров в новой должности оказался перед необходимостью решительного действия, которое послужило бы на пользу землякам и выгодно продемонстрировало его программу на фоне бездействия предшественников-земцев. Ремесленная Мстёра, хлеба не сеявшая, всегда его покупала, но деньги теперь обесценились. Идти, чтобы выместить на ком-то свой гнев, местным жителям было некуда, и он аккумулировался в слободе. Нервная обстановка с часу на час грозила разрядиться бедой. Модорову помог случай. На железнодорожной станции застряли два вагона с мукой, предназначавшейся соседнему поселку Южа. Тридцать первого марта на пленарном заседании Мстёрского совета приняли решение о реквизиции груза и готовности защищать его вооруженной силой[543]. Жители Южи в свою очередь выслали на станцию боевой отряд. Между соседями чуть не разыгралось настоящее сражение. Кровопролития удалось избежать благодаря вмешательству председателя уездного совета. В итоге муку разделили поровну. Модоров не накормил земляков, зато мгновенно заработал авторитет. В нем увидели защитника интересов слободы, готового ради этого и на крайние меры.

С первых дней Модорову пришлось решать насущные, неотложные вопросы. Вначале он, вполне доверяя тому, что говорили сверху, много сил положил, чтобы получить продовольственные наряды. Затем его сотрудники безуспешно пытались обменять эти бумажки на продукты. В середине апреля 1918 года Модоров отправил делегатов в соседние уезды для закупки картофеля. Он завизировал сопроводительную бумагу, которая должна была помочь осуществлению их миссии: «Товарищи граждане! Просим вас войти в наше тяжелое положение. Умоляем вас помочь нам. Окажите возможное содействие в приобретении картофеля нашими делегатами. Население наше, в количестве пяти тысяч душ, не имеет положительно никаких запасов и голодает. Кроме того, наступает время посева. Нам необходимо иметь семена, которых у нас нет. Помогите, товарищи, своим братьям!»[544]

Через несколько недель Мстёрский совет командировал очередных представителей в хлебородные губернии. Их снова снабдили обращением к «чаемым добрым людям», которые захотят войти в бедственное положение мстерян, но его эмоциональный градус был заметно выше. Модоров приводит в документе для убедительности нормы выдачи хлеба по месяцам: «…мы получили… за январь – 3 фун<та>, за февраль 3 фун<та>, за март 5,5 фунта… Помогите! Спасите нас, товарищи, от голодной смерти…»[545] При этом речь, конечно, шла не о благотворительности, а об обмене на хлеб необходимых товаров. «Кричите нам, – писал Модоров, – что нужно из продуктов, которых нет у вас, и мы будем здесь представителей ваших снабжать»[546].

Глубина общего кризиса не оставляла шансов на ощутимые сдвиги: национальные масштабы голода нельзя было одолеть личной энергичностью, ответственностью, преданностью делу. Ни с чем возвращались в Мстёру из хлебородных губерний продовольственные эмиссары ее новой власти. Безрезультатными оказывались обращения Модорова к уездному и губернскому начальству. В отчаянии он даже предложил своим товарищам консолидировать вязниковские волости и через голову уездного совета требовать у губернии «пересмотра общего плана доставки продовольствия»[547]. Если бы такой демарш осуществился, он, без сомнения, был бы оценен как контрреволюционный со всеми вытекающими последствиями для инициатора. Потеряв надежду добиться толку от владимирских властей, мстеряне начали «сепаратные» переговоры с нижегородцами о том, чтобы включиться в их товарообмен с поставщиками хлеба, предлагая им «фольгу, клепку, гладевское белье и иконы»[548]. А пока суть да дело, на летнего Николу Модоров вынужден был раздавать жителям слободы жмыхи – стратегический запас своего продовольственного отдела[549].

Нарастающему хаосу и тотальному дефициту центральная власть противопоставила фискальный гнет с регламентацией всех сторон жизни. Такая политика для торгово-ремесленной слободы была «нож острый»[550].

Совет, который возглавил Модоров, состоял из уважаемых людей Мстёры. В нем не было бедняков. Председатель опирался на тех, кто и прежде имел влияние в слободе. Часть депутатов входила в состав упраздненного волостного земства. Из документов видно, что первым порывом Модорова стало стремление защитить местных предпринимателей от контрибуций. Он наивно полагал, что для этого достаточно привести аргументы. Жизнь, однако, быстро освобождала от иллюзий. «…Хлопоты наши не увенчались успехом, – докладывал Модоров своим товарищам, – и контрибуцию надо платить 1 апреля. Нами было ходатайство об отсрочке вышеназванного налога… Все отклонено. Теперь <в> нашей обязанности… собрать эти деньги к указанному времени»[551]. Совету оставалось лишь позаботиться о том, насколько справедливо революционное тягло будет распределено между гражданами. В слободе, где каждый приходился другому братом или сватом, это было очень деликатной задачей.

Согласно декретам большевистского правительства, Мстёрский совет санкционировал все перемещения жителей слободы и их хозяйственную активность. Бумага с печатью сопровождала каждый шаг освобожденного революцией гражданина. Модоров, оказавшись у этого «шлагбаума», не злоупотреблял полномочиями. Наоборот, понимая, что нельзя заглушать деловой пульс Мстёры, всеми силами способствовал оживлению предпринимательства. Но и отменить всероссийскую бумажную канитель было не в его силах. Поэтому приходилось согласовывать покупку пары бутылок денатурата или отправку «по водному пути до Елабуги 20 старых мешков»[552].

Реальность скоро погасила первый порыв мстёрского председателя разом все изменить к лучшему. Она же послужила ему школой, убедившей, что в дни революции успеха можно добиться только революционными методами. Модоров увидел источник выживания во внутренних резервах Мстёры, которые и следовало вскрыть, действуя максимально решительно. В условиях борьбы за кусок хлеба председатель исполкома научился реквизировать, национализировать, нормировать, распределять… К матери Модорова зачастили ходоки, увещевавшие ее «по-хорошему» окоротить сына. Вспоминая прошлое, Модоров рассказывал, что на исходе апреля 1918 года на него готовили покушение[553]. Этот сюжет отразил протокол закрытого заседания Мстёрского совета от 24 апреля[554]. Из него следует, что некто Гурьянов[555], будучи в подпитии, на глазах у мстёрской публики, гулявшей по случаю Пасхи, предпринял «поползновение оскорбить Модорова действием»[556]; при этом он ругался зазорными словами, обещая «высадить и побить Совет»[557]. Разобрав происшествие, депутаты пришли к заключению, «что гражданин Гурьянов напал на т<оварища> Модорова <не как> на гражданина селения вообще, но как на представителя местной власти»[558]. Через несколько дней по делу Гурьянова арестовали еще несколько человек; все они были отправлены в губернский Владимир. Документ слегка снижает драматический пафос, который впоследствии в воспоминаниях Федора Александровича сгустило время. Бесспорно одно: Модоров многих раздражал в своей общественной роли. Вероятно, были и другие похожие эксцессы. Вместе с молвой, слухами они формировали вокруг главы Совета весьма тревожную атмосферу. Насилие вообще перестало быть чем-то сверхъестественным. Обычными сделались ограбления и вооруженные нападения. Инцидент побудил Совдеп Мстёры обратиться в уезд с просьбой помочь создать в слободе красногвардейский отряд.

Несмотря ни на что, Модоров продолжал гнуть свою линию, находя опору в общественном одобрении активной части населения. Когда не удавалось разрешить проблему собственными силами, не стеснялся адресоваться к высшей власти напрямую. Летом, апеллируя к правительству в разрешении спора с губернским начальством, Модоров приехал в Москву и добился приема у Г. И. Ломова (Оппокова)^o и Н. И. Бухарина. «Они меня расспрашивали обо всем не один час, – вспоминал Федор Александрович, – и даже удивлялись, как это художник и – председатель волисполкома, и говорили между собой, что надо бы показать этого председателя Ильичу»[559]. Причина обращения к важным лицам Совнаркома была вызвана необходимостью утвердить свою правду в самом резонансном деле за всю скоротечную историю его властных полномочий. В поисках источников пополнения волостного бюджета Модоров 16 июня на общем сходе граждан Мстёры провел решение «по обложению имущего класса налогом для сбора сумм на образование общественного фонда»[560]. Специальная комиссия пришла к выводу, что фонд должен составить 50 тысяч рублей[561], и персонально распределила между «имущими» гражданами финансовую нагрузку. Примерно в это же время был введен четырехпроцентный налог на все товары, исходящие из Мстёры[562], [563]. Он лег дополнительным бременем на фабрики и кустарные мастерские[564]. Такое законодательное творчество в условиях дефицита легитимности новорожденной власти, с одной стороны, вполне соответствовало духу революции, а с другой, уже могло ее компрометировать. Центр пытался бороться с широко распространившейся практикой контрибуций, которую сам же внедрил и за которой часто скрывались обыкновенные грабежи[565]. Соответствующие циркуляры рассылались в губернии и уезды. Поэтому владимирское руководство начинания мстёрского председателя не поддержало. «Губсовнархоз отменил наши решения, – писал Модоров. – Я немедленно поехал в Москву…»[566] Кто-то сказал ему, что членов правительства надо искать в «Метрополе». На фасаде фешенебельной гостиницы, облюбованной комчиновниками, красовался лозунг: «Мир хижинам, война дворцам»[567]. В результате многочасового разговора с Ломовым, Бухариным и «другими товарищами» о жизни Мстёры налог утвердили. Дали записку в Наркомат внутренних дел, откуда были сделаны звонки во Владимир и Вязники. На руках у Модорова осталась бумага, санкционировавшая его фискальные инициативы. С ней он поспешил на следующий же день домой и «даже не зашел в Третьяковку, которую… так любил»[568].

Преподаватели Мстёрской иконописной школы-мастерской. Стоит заведующий школой З. С. Шмелёв. В центре И. В. Брягин (?). Фото неизвестного автора. 1913–1915. Владимир. Сапожковский краеведческий музей

Михаил Исаев с женой. 1917. Петроград. ЦГА Москвы

Маленькие победы, которые глава Мстёрского совета одерживал на своем беспокойном посту, не укрепляли его решимости продолжать начатое дело[569]. Когда романтический флер новой роли несколько потускнел в жестком излучении будней, он затосковал о другой, более органичной жизни. «Я начинал уже думать о том, что необходимо реорганизовать иконописную школу в художественно-промышленные мастерские»[570], – написал Модоров в своих воспоминаниях, не особенно заботясь, чтобы читатель понял его мотивацию… Речь шла о той самой школе КПРИ, которую он окончил в 1906 году. Ею уже давно заведовал ученик Репина, художник Захар Степанович Шмелёв^o. Под его началом работали три педагога, одним из которых был старый учитель Модорова И. В. Брягин. В начале 1918 года в школе обучались 45 детей[571]. После Февральской революции дела всех образовательных заведений КПРИ[572] пошли под гору[573]. Прежде всего, закончились деньги – в Мстёре их не видели около шести месяцев. На многочисленные запросы Шмелёва о помощи Комитет не отвечал. В очередном письме в Петроград заведующий указывал, что «положение мастерской день ото дня прогрессивно обостряется» и он «всякими способами, как умел, удерживал педагогический персонал о соблюдении порядка школьных занятий»[574]. Ситуация для Шмелёва усугублялась плохими отношениями с Модоровым. Председатель Совдепа весной 1918 года был озабочен отнюдь не «хлебом единым». Мечтая организовать в слободе гимназию, рассматривал в качестве одного из вариантов ее размещения здание иконописной школы[575].

Учителя и первые выпускники Мстёрской школы II ступени, открытой Ф. А. Модоровым. 1920. Из собрания Т. Е. Котковой

Волостное образование курировал Михаил Михайлович Исаев^o. Он был из тех диковинных людей, кого мятежное время прибило к берегам бывшей иконописной столицы. В довоенном прошлом приват-доцент юридического факультета Петербургского университета, недавно демобилизовавшийся боевой офицер и неплохой художник-любитель, он переехал в Мстёру во главе маленькой колонии. Кроме семьи Исаева в нее входили сестра писателя Леонида Андреева Римма Николаевна, писательница Вера Евгеньевна Беклемишева^o с мужем, известным литературным деятелем Соломоном Юльевичем Копельманом^o, и сыном Юрием^o. Няня Беклемишевых, мстерянка родом, фактически спасла своих господ и их друзей, указав им путь эвакуации из революционного Петрограда. Столичные интеллигенты, кое-как наладившие на новом месте быт с коровой и огородом, пытались жить привычными интересами: объединили вокруг себя молодежь, вдохновили ее на издание литературно-художественного журнала[576]; предложили председателю Совдепа свои услуги в организации гимназии[577] и Народного дома[578]. У Модорова особенно тесное сотрудничество сложилось с Исаевым. Энциклопедически образованный, необыкновенно упорный в достижении целей, Михаил Исаев на первых порах стал главным советчиком и опорой для молодого художника-администратора.

Вера Беклемишева. Начало 1920-х. Москва. ЦГА Москвы

Соломон Юльевич Копельман. 1900-е. ЦГА Москвы

Летние хлопоты об устройстве гимназии привели Модорова в Наркомпрос[579]. Там произошла случайная встреча со старыми знакомыми – Ольгой Розановой и Александром Родченко. Оба служили под началом Давида Штеренберга^o в отделе изобразительных искусств (отдел ИЗО). Розанова возглавляла подотдел художественной промышленности, Родченко был ее заместителем. К этому времени отдел ИЗО уже развернул амбициозную программу обновления художественной жизни в стране, и важнейшее место в этой программе занял вопрос об изменении старых форм образования. Столичные и периферийные художественные школы массово реорганизовывались в Свободные мастерские (Свомас). Новая форма предполагала отказ от академической системы преподавания и переход к построению образовательной структуры в виде объединения независимых учебных мастерских, возглавляемых мастерами-руководителями. Свободные мастерские создавали на базе крупных художественных училищ, вроде ВХУ, МУЖВЗ, Строгановки, и небольших частных студий или ремесленных производств.

Обложка журнала «Проблески». 1918. Вязниковский историко-художественный музей

Удостоверение Ольги Розановой, выданное отделом ИЗО Наркомпроса. 1918. Государственный архив Российской Федерации

Подотдел Розановой, занимаясь оживлением старых кустарных районов, был озабочен распространением в них Свободных мастерских. Разговор с Модоровым состоялся, когда шла подготовка к открытию Свомас в Иваново-Вознесенске. При этом остро стояла проблема кадров. Родченко писал: «Мы, левые художники, пришли работать с большевиками первые. И не только пришли, но и за волосы тащили художников „Мира искусства“ и Союза русских художников»[580]. Модорова тащить было не нужно. Чтобы верно понять, чем увлек его рассказ о реформе художественного образования, надо пояснить, какое значение ей придавали в отделе ИЗО. Штеренберг с сотрудниками, художниками-авангардистами, ожидали от создания Свомас в таких старых центрах традиционных промыслов, как Мстёра, сложного социального эффекта. Предполагалось, что новые школы, подобно архимедову рычагу, обеспечат на местах комплексный переворот всех сторон жизни. Это был абсолютно идеалистический план, сказка революции, но в нее верили. Поверил и Модоров – как художник и как администратор, кровно связанный судьбой с управляемой им территорией. В Мстёре общий кризис переживался особенно остро, потому что умножался на «гибель всерьез» ее векового хозяйственного уклада. Модоров смотрел на ситуацию далеко не равнодушным взглядом, не по-комиссарски. Упадок малой родины имел для него глубокое личное измерение. Особое впечатление производил масштаб начинаний, их общегосударственная значимость.

Николай Русаков. Портрет А. М. Родченко. 1915. Челябинский государственный музей изобразительных искусств

На летней встрече в Комиссариате просвещения сразу прозвучала идея о создании мастерских на базе школы КПРИ и возникла договоренность о визите Розановой в Мстёру для оценки местных условий. Второго августа 1918 года она обратилась с просьбой к Штеренбергу «в счет сметы, представленной от Мстёрского отдела народного образования, выдать руководителю по реорганизации иконописной школы в Свободные государственные художественно-ремесленные мастерские Ф. А. Модорову аванс в размере 10 000 рублей»[581]. В течение первой половины августа председатель Мстёрского совдепа готовился к передаче дел. Оставив должность[582], он перешел сотрудником в местный отдел народного образования под начало Исаева[583].

В осуществлении проекта Свободных мастерских Исаев сыграл выдающуюся роль. Важно заметить: образ будущего дела в сознании его главных творцов с самого начала причудливо сочетал в себе рациональные основания с чертами мечты, и мечты масштабной. Полностью согласуясь с пафосом реформы художественного образования в трактовке отдела ИЗО Наркомпроса, она рисовала не скромную провинциальную художественную школу, пусть и обновленную, а нечто большее – своего рода академию, которая в историческом центре народного искусства развернет все возможности современного научного знания об искусстве.

Как свидетельствует приведенный выше документ, в начале августа подотдел художественной промышленности был готов выделить деньги на создание Свомас в Мстёре, но потом фигура Модорова в качестве кандидата в уполномоченные от Наркомпроса вызвала дискуссию в отделе ИЗО, инициатором которой мог быть Родченко. Он вообще не слишком жаловал своих соучеников по Казанскому училищу и видел в Модорове антагониста, бесконечно далекого от всякого новаторства в искусстве. Между тем, рассуждая о положении и перспективах богородских кустарей, переживавших те же невзгоды, что и мстёрские, Родченко советовал посылать к ним «только художников нового направления, чтобы они своей творческой волей давали… правильный путь»[584]. Такой кадровый подход как принцип был трудноосуществим на практике, и организацией Свободных мастерских в разных концах страны занимались отнюдь не одни футуристы.

Дело затормозилось. Тогда именно Исаев взял инициативу в свои руки. Чтобы убедить отдел ИЗО в целесообразности устройства мастерских в Мстёре, он полагал необходимым превратить план реформирования иконописной школы в идею всенародную. По инициативе Мстёрского отдела народного образования (т. е. Исаева) 27 сентября состоялось общее собрание местного Общества русской иконописи[585]. На нем Исаев рассказал о широком государственном плане изменений в сфере художественного образования, а также о том, как это поможет мстёрским ремесленникам, если они выступят за реорганизацию бездействующей школы КПРИ в «учебно-реставрационные мастерские». Он предложил избрать коллегию, которая озаботилась бы сохранением общего порядка на территории школы. А еще более важную задачу видел в критическом анализе преподавания и формулировании такого предложения, чтобы оно «соответствовало истинно художественным задачам русской иконописи и правильной постановке реставрационного искусства». Понятно, что эта «стрела» адресовалась лично Шмелёву. Наконец, было предложено отправить делегата в Наркомпрос для выяснения видения революционным государством будущей судьбы древнего искусства и его мастеров. Собрание во всем согласилось с Исаевым, оформив итоги обсуждения соответствующим протоколом[586]. Немедленно созвали народный сход жителей слободы, рассмотревший тот же круг вопросов с теми же результатами[587]. Кроме того, Исаев провел совещания с депутатами Совета и педагогами Мстёры. Модоров выехал в Петроград, намереваясь познакомить с резолюциями собраний представителя художественно-промышленного подотдела Петра Ваулина^o, а главное – получить поддержку Пунина, ставшего после переезда Штеренберга в Москву заведующим Петроградским отделом ИЗО[588]. Несмотря на их принадлежность к различным лагерям в дни баталий в Союзе деятелей искусств, у Модорова, видимо, были основания надеяться на его помощь.

Альянс Пунина с большевиками начал складываться в декабре 1917 года, когда вся творческая интеллигенция третировала их как узурпаторов, считая «калифами на час». СДИ тоже «держал строй», организовав обструкцию Луначарскому и заявив, что будет ориентироваться на Учредительное собрание. Пунин же увидел окно возможностей для реализации левого направления в культурной политике молодого государства именно в сотрудничестве с наркомом просвещения. Упразднение Академии художеств в апреле 1918 года стало одной из первых побед на этом пути. Вместо разрушенного Карфагена старого искусства Пунин воздвиг Петроградские государственные свободные художественно-учебные мастерские (ПГСХУМ) – революционную альтернативу Академии. Они торжественно открылись 10 октября. Модоров был очевидцем события и наверняка наблюдал за происходящим со смешанными чувствами.

Поразил его и вид Петрограда. Перемены, произошедшие в городе за самое непродолжительное время, свидетельствовали об ужасах, которые пришлось пережить обывателям. В эти самые дни В. Т. Георгиевский, знакомый Модорову с детских лет, так же, как и он, отсутствовавший в столице около года, сообщал Кондакову: «…здесь новости худые: множество знакомых наших померло, многих ждет также смерть… Вы не узнаете Петроград, если приедете…»[589] Модоров с грустью ходил по пустынным улицам, занесенным хлопьями рваной бумаги, чешуей подсолнухов, соломой… Оживленно по-прежнему было лишь на Невском, где толпились мешочники, солдаты и спекулянты. Трудно представить, как Модоров мог не воспользоваться случаем, чтобы посетить Маковских. Сохранившийся документ позволяет воспроизвести, что он услышал бы при встрече. «…Все пусто, темно. Все рассыпалось, распалось как-то во все стороны, – писал Александр Маковский в известном письме Бакшееву. – …О личной жизни я не стану говорить, что в Питере, что в Москве, – один черт на дьяволе… Сидим по своим дырьям, голодаем, холодаем и мечтаем, как бы где заработать грош. Кое-кто устраивается, а масса голодных безнадежно. Что дальше – не знаю, но надежд богатых у меня нет. В будущем у нас маниловские проекты, а пока жратвенный вопрос очень острый и никак не разрешается… Выставок частных нет никаких, но зато готовимся к открытию выставки, устраиваемой Коллегией по делам искусств… Мы все решили участвовать, чтобы не быть обвиненными в саботаже. Коллегия[590] решила открыть выставку в половине декабря 1918 года. Вещи мы доставили. Но и только. Дело не двигается вперед ни на шаг. Все левые партии, т. е. мирискусники, декаденты, кубисты, футуристы и прочие „исты“, широко выставились, нам места не оставили и, что всего лучше, избрали из себя комиссию, которая друг у друга и накупила вещей. В деньгах не стеснялись. На этом дело и стало… Когда мы, передвижники, поставили рядом свои вещи… то эти господа ясно увидели, что конкурировать им с нами перед лицом народа не только нельзя, но прямо опасно для них, смертельно, и вот… они решили тормозить, насколько возможно, открытие выставки, что пока исполняют доблестно. Вот уже более шести недель, что наши вещи доставлены, но часть их до сих пор не повешена, а другим обществам они не дают места, предполагая перевести их в другое помещение. Союз[591] решил встать на борьбу с Коллегией… Что из этого выйдет – увидим…»[592]

Парадный въезд в Смольный к 1-й годовщине Октябрьской революции. 1918. Из книги «Советское декоративное искусство. Агитационно-массовое искусство. Оформление празднеств» (М., 1984)

Владимир Егорович Маковский уже ничего не ждал, а словно автоматически делал то, к чему привык: поигрывал на любимой скрипке Гварнери и писал жанры. Сюжеты его картин, как всегда, отвечали злобе дня. Петербургских чиновников на них теперь сменили большевики и революционные солдаты[593]. Одна из последних работ под названием «Новое время»[594] изображала угол комнаты, стол с самоваром и супругов почтенного возраста, переводящих стрелки стенных часов… Если встреча ученика с мастером состоялась и они действительно беседовали в большой профессорской квартире на Четвертой линии Васильевского острова, вряд ли осталась в стороне тема будущего реалистического искусства. Как ни странно, на фоне явной победы самых крайних левых, объединившихся с большевиками, старый передвижник преисполнился фаталистическим спокойствием. Маковский говорил: «Подождите, батенька, сейчас нас не признают, называют лапотниками, но придет время, и с нами будут считаться, мы еще поживем!»[595], [596]

Петроградская коллегия ИЗО Наркомпроса. Слева направо: А. Е. Карёв, С. И. Дымшиц-Толстая (?), И. С. Школьник, С. В. Чехонин, Л. А. Ильин, Д. П. Штеренберг, Н. Н. Пунин, П. К. Ваулин, секретарь комиссии Левин, В. Д. Баранов-Россине. 1918. Петроград. Из архива семьи Н. Н. Пунина

Модоров был с ним согласен, но в те дни его ближайшие перспективы парадоксально зависели от одного из главных вождей «футуристической партии» Николая Пунина[597]. Находясь около года в эпицентре создания новых механизмов управления искусством, Пунин набрал политический вес[598], к его мнению прислушивался Луначарский, в нем видели влиятельную фигуру. Модоров рассчитывал убедить Пунина в своей состоятельности на месте организатора Свободных мастерских и надеялся, что тот развеет сомнения московских коллег. Он приготовился к широкому разговору не о себе, а о судьбах владимирских богомазов, которым чувствовал обязанность помочь, с одной стороны, по праву места рождения, а с другой, в силу образования и революционного мировоззрения. Это была «территория согласия», снимавшая барьеры между художником из низов и столичным ученым-искусствоведом.

Николай Пунин. 1918. Из архива семьи Н. Н. Пунина

Научная карьера Пунина начиналась в отделении древнерусской живописи Русского музея. Его первые статьи были посвящены искусству Византии, феномену иконы и Андрею Рублёву. Он сочетал элитарную утонченность с демократической верой в то, что «торговец или лакей, склоняясь по вечерам перед образами, освещенными розовым светом лампадки, уже причастен к искусству»[599]. Пунин отлично понимал значение Мстёры и с живым интересом выслушал Модорова. На момент разговора комиссар уже имел представление о коллизии, развернувшейся в слободе вокруг иконописной школы, слышал о ней от своего товарища по работе в Русском музее Николая Петровича Сычёва^o. Николай Сычёв был управляющим делами Комитета русской иконописи и находился в постоянной переписке с заведующим Мстёрской иконописной школой Захаром Степановичем Шмелёвым[600]. Понятно, что о посягательствах Модорова на здание школы он отлично знал, но о проекте ее реорганизации в интересах отдела ИЗО Наркомпроса ему ничего не было известно. Поскольку Комитет русской иконописи тоже существовал под крылом Наркомата просвещения (в составе отдела по науке), назревал межведомственный конфликт.

Николай Сычёв. Из книги И. Л. Кызласовой «Николай Петрович Сычёв (1883–1964)» (М., 2006)

Документы, привезенные владимирским делегатом, убедили Пунина, что Мстёра не просто подходящее место для создания новых форм художественного образования – она способна инициировать их снизу. Модоров посвятил Пунина в подробности плана мастерских[601]. Главная претензия к иконописной школе виделась ему в том, что она «не обнимает всех ремесел»[602] слободы. Структура Свомас должна была «иметь три отдела: 1) иконописно-реставрационный; 2) художественное рукоделие; 3) чеканно-эмалевый, – так как население в количестве пяти тысяч душ занимается исключительно этими ремеслами…»[603]. Но забота о сохранении, изучении иконописи – безусловный приоритет, ибо «дело русской иконы есть искусство самого народа»[604]. Мстёра, по мнению Модорова, и среди прочих национальных центров находилась на особом счету. Не случайно именно мстеряне, сохранившие тайны старинных технологий, «как реставраторы открыли России и миру глаза на красоту русской иконы»[605]. Об этом мстёрский художник и иконописец, учившийся у Брягина, работавший с Гурьяновым, Дикарёвым и братьями Чириковыми, мог судить не понаслышке. На фундаменте сбереженных умений, в соединении с любовным отношением к «родному нам искусству», Модоров предполагал построить работу главного иконописно-реставрационного отдела новых мастерских. «Хочется поднять исконное дело на степень художественности путем изучения, а не ремесленности»[606], – говорил он своему собеседнику[607].

Тезисы Модорова Пунин встретил с пониманием как ученый, как человек, увлеченный революцией, и как один из апостолов левого искусства, видевший в иконе животворный источник русского авангарда. Однако разговор оказался шире заявленной повестки. Когда Модоров покидал Мстёру, слобода была взбудоражена слухами о государственном запрете на торговлю иконами. В них не хотели верить, но оказалось правдой: 19 сентября и 5 октября вышли соответствующие декреты. Это делало и без того драматическое положение владимирских иконописных слобод критическим. И – по-новому актуализировало замысел создания Свободных мастерских. Пунин тоже был озадачен принятыми законами, пообещав разобраться в проблеме. Оба остались довольны общением. Заручившись поддержкой, художник засобирался домой. Путь его лежал через Москву, где предстояло снять все вопросы по организации мастерских.

Пока Модоров находился в Петрограде, Исаев не терял времени зря: 7 октября материалы мстёрских собраний лично отвез в Наркомпрос[608], где Розанова взяла их в работу. Она подтвердила свое намерение посетить Мстёру[609]. Одиннадцатого октября Розанова уже докладывала Художественной коллегии «о горячем желании местного населения и организаций поднять искусство иконописи и реставрации путем создания Свободных государственных художественных ремесленных мастерских»[610]. Правда, имя Модорова в докладе не прозвучало ни разу. Зато Розанова дала развернутую рекомендацию Исаеву. Очевидно, что она видела в роли уполномоченного именно его. Исаев не метил на место Модорова, повел себя в сложных обстоятельствах умно и порядочно, действуя в интересах дела. При этом не предал дружбу с Модоровым и Розанову не разочаровал. В тот же день по адресу Мстёрского отдела народного образования Розанова отправила телеграмму о принятом Коллегией положительном решении[611], а 15 октября отдел ИЗО официально известил Исаева, что «иконописная школа принята в ведение отдела изобразительных искусств и реорганизуется в Свободные государственные ремесленные мастерские»[612].

История развивалась в таком ключе до 17 октября, когда руководитель Московской художественной коллегии В. Е. Татлин и О. В. Розанова получили письмо из Петрограда. Пунин, еще не зная, что вопрос о Свомас в Мстёре разрешен, и выполняя обещания, данные Модорову, ходатайствовал перед коллегами об оперативном включении мстёрского проекта в сметы отдела ИЗО с текущего месяца. Он просил лично принять Модорова, чтобы тот мог развернуто донести до москвичей свои идеи в надежде, что они прозвучат для них так же убедительно, как для него самого[613]. Реакция последовала мгновенно. Модоров, ожидавший в Москве вмешательства Пунина, был принят в Наркомпросе и получил от Розановой полномочия на создание мастерских[614]. Между прочим, снова обсуждалась возможность ее приезда в Мстёру до конца месяца. Но сначала первым из сотрудников подотдела художественной промышленности там побывал Родченко[615], и эта поездка была не единственной. Назначение Родченко официальным куратором Мстёрских Свомас выглядело формой компромисса: Модорову давали возможность себя проявить, но под надзором критического и бдительного ока.

Последняя декада октября выдалась для Модорова и Исаева необычайно насыщенной. Следовало завершить публичную процедуру народного одобрения реорганизации иконописной школы. В ней после долгого перерыва только-только возобновились занятия[616]. Из Комитета русской иконописи приходили директивы следовать исключительно его указаниям, однако все уже сулило грядущие перемены. Модоров предупредил Шмелёва о необходимости освободить служебную квартиру во втором этаже школы[617] и показал мандат Петроградского отдела ИЗО. Бумага предписывала «предъявителю сего давать содействие об организации мастерской»[618]. Через два-три дня они снова встретились на собрании, в котором участвовали депутаты Совета и жители Мстёры[619]. Модоров подробно рассказал о своих встречах в Москве и Петрограде, агитируя за создание Свободных мастерских под эгидой отдела ИЗО Наркомпроса. По его словам, на Мстёрскую школу уже ассигновано до 36 тысяч рублей[620]. Отдельно он остановился на том, что обновляемому делу нужен новый руководитель. Шмелёв, видимо, уже не имел сил возражать. В отчете Сычёву он меланхолически написал о выступлении своего соперника: «Обрисовал будущую мастерскую в приятных красках и довел до мысли о замене заведующего другим лицом. Публика, конечно, от наговоренных всех дел его воодушевилась и простым поднятием рук избрала заведующим Модорова»[621].

Информируя в последующие дни иконописцев, чеканщиков, белошвеек[622], Модоров говорил о реформе иконописной школы, пытаясь доходчиво растолковать, как все это отзовется для них. На совещании с педагогами Мстёры[623] опубликовал проекты устава, штатов и сметы мастерских. Во всех этих аудиториях проект создания Свомас представлялся инициаторами как локомотив, который вытянет слободу в светлое будущее. Если и было тут прожектерство, то вполне искреннее, поднявшееся на дрожжах небывалых перемен, когда фантастическое воплощалось прямо на глазах. В судьбоносность нового дела верили, ибо оно ставилось в связь с вопросами, волновавшими большинство. Земляки Модорова благодарили, снова и снова выражая ему поддержку в резолюциях.

Вечером 28 октября, подводя итоги событиям бурной декады, Исаев отправил Розановой письмо[624]. В нем он обещал спустя два дня вместе с Модоровым доставить ей резолюции «стоглавых соборов» и другие документы, касающиеся реорганизации школы. Исаев обращал внимание адресата на то, что в Мстёре считали важным: «Нам было бы очень приятно, чтобы наше новое детище называлось: Свободные государственные художественные мастерские – без упоминания „ремесленные“. Это звучит красивее, да в будущем мы и надеемся, чтобы наше детище стало своего рода Академией художеств[625]. Чрезвычайно важно, чтобы на этот раз Модоров повез бы в Мстеру деньги. Это имело бы огромное политическое значение, в особенности принимая во внимание годовщину революции и торжества. Это было бы определенным последствием заботы советской власти…»[626]

Тридцатого октября Исаев и Модоров выехали в Москву[627], а обратно вернулись вместе с Розановой. Остались неизвестными подробности ее краткого визита и то, каким ей показался Модоров на мстёрском «пленэре», почувствовала ли она уверенность в правильности кадрового выбора. Надо сказать, что при всем глубочайшем несовпадении взглядов на искусство имелась у них одна важная объединяющая черта, которая могла обеспечить будущее плодотворное сотрудничество: и Розанова, и Модоров были людьми дела – деятелями. Эта черта выделяла Ольгу Владимировну среди многих ее коллег в Наркомпросе. Для Мстёры «инспекция» Розановой стала прологом к добрым переменам, а для самой художницы оказалась роковой: в пути она заразилась дифтеритом и скоропостижно скончалась в Москве 7 ноября.

Хотя все формальные преграды к созданию Свомас были сняты, приступить к работе Модорову не удавалось. Наркомпрос так и не выделил никакого аванса для открытия мастерских, в то время как на волне надежд Федор Александрович начал в кредит совершать необходимые расходы, в том числе и для подготовки к зиме. Настоящим камнем преткновения сделался категорический отказ Шмелёва съехать с казенной квартиры. Он рассылал жалобы, которые находили адресатов в губернии и Наркомпросе. Смена подведомственности Мстёрской школы оспаривалась Комитетом русской иконописи[628]. По иронии судьбы его конфликт с отделом ИЗО превращал в противников давних товарищей: Сычёва и Пунина. Однако они сумели найти общий язык. Девятого ноября Модоров получил из Петрограда телеграмму следующего содержания: «На днях выезжаю с Сычёвым для изменения управления мастерскими. Комиссар Пунин»[629]. Двенадцатого ноября две одинаковые телеграммы от Пунина и Сычёва пришли в Совдеп Мстёры[630] с просьбой приостановить выселение Шмелёва до их приезда через неделю. Совет «из уважения» согласился, а вместе с тем суммировал накопившиеся претензии. Ему вменялось в вину малое радение к делу преподавания и то, что он «уронил высокий до него уровень школы», не заботился о ее судьбе после революции[631]. Едва ли Шмелёв за восемь лет работы действительно заслужил такие упреки. У начальства он всегда был на хорошем счету, ежегодно получая благодарности за подготовку учащихся. Но теперь никто не хотел вспоминать об этих знаках отличия, полученных от организации с монархическим душком. Зато фронда с местной властью зачлась ему за проявление социального эгоизма. Совет «отозвал» Шмелёва с работы в отделе народного образования «как выказавшего более заботливости о себе, чем о культурно-просветительских нуждах слободы»[632]. Заодно признавалось «совершенно нежелательным» использовать его для организации Свободных мастерских, хотя бы в роли педагога[633].

Пунин и Сычёв приняли участие в судьбе Шмелёва, но не это заставило обоих совершить тысячеверстный путь из Петрограда в условиях хаоса и Гражданской войны. Главной их заботой была сама Мстёра, исконное ее ремесло. Ученики Д. В. Айналова^o и Н. П. Кондакова, товарищи по историко-филологическому факультету Петербургского университета, коллеги по службе в Русском музее, они в годы всеобщего переворота оказались на переднем крае ответственности за национальное искусство. Это свершилось почти незаметно для них самих, о чем позже Пунин скажет просто: «Так поставила меня жизнь в дышло Революции и связала многих из нас с нею одним крепким узлом на долгие месяцы, годы. <…> Она собрала нас вокруг конкретных задач и, стерев разногласия, послала, как солдат, туда, куда было нужно»[634]. Поездка в Мстёру встала в бесчисленный ряд таких «солдатских» командировок. Пунина с Сычёвым вело и ученое любопытство, смешанное с соблазном ощутить землю Андрея Рублёва в той ее неизменной сути, без исповедания которой знание техники, приемов мертво. А еще – надежда уловить это в людях и помочь им. Обоим были памятны рассказы о Мстёре их товарища по службе в Русском музее художника Нерадовского, приезжавшего сюда в 1914 году отбирать способных подростков для обучения искусству реставрации. Теперь все предстояло увидеть собственными глазами, с поправкой на события последних месяцев, остановивших привычное течение местной жизни.

Двадцатого ноября состоялось общее собрание граждан Мстёры. Самое просторное помещение иконописной школы вместило около 200 человек. Руководили собранием Исаев и Модоров. Сначала обсуждался вопрос о мастерских. Слово предоставили гостям, «которые в своих речах отметили громадное художественное значение Мстёры и ее иконописного искусства, а также высказали… отношение к реформе иконописной школы»[635]. Детали этого отношения протокол не отразил. Ясно, что петроградцы поддержали преобразование школы: Пунин – полностью, Сычёв – с оговоркой о необходимости сохранять связь с Комитетом русской иконописи. Второй вопрос повестки дня касался абсолютно всех собравшихся: «О нечинении препятствий к распространению произведений иконописи»[636]. Мстеряне ждали комиссарского слова Пунина, и оно прозвучало – красноречивое, веское, обнадеживающее. Потом в том же духе выступил Сычёв. Собрание постановило: «Ходатайствовать перед Народным комиссариатом о предоставлении мстёрским профессиональным рабочим союзам всех возможностей для глубокого и свободного распространения иконописных и других художественных произведений»[637]. Завершая встречу, Пунин обещал «передать тов<арищу> А. В. Луначарскому доброе пожелание мстёрцев и приветствия по поводу начинаний Народного комиссариата по просвещению»[638].

В Петрограде вместе с «добрыми пожеланиями» иконописцев Пунин передал Луначарскому свою обеспокоенность состоянием их дел. Итоги командировки были через месяц подведены на страницах органа отдела ИЗО газеты «Искусство коммуны»[639]. Там, в частности, говорилось: «Целью поездки было обследование существующей в Мстёре иконописной школы, состоявшей до сих пор в ведении иконописного комитета в Петрограде. Из личного осмотра школы Н. Н. Пунин пришел к заключению, что она нуждается в коренном преобразовании и что не может дальше оставаться в ведении вышеназванного комитета. В настоящее время в Мстёре обучаются до 30 учеников. Возраст учащихся самый разнообразный, начиная с 8 лет. С планом преобразования школы… Н. Н. Пунин ознакомил местное население на многолюдном митинге, созванном им в помещении школы. Иконописная школа реорганизуется и будет построена совершенно на новых началах… Н. Н. Пунин также осмотрел помещения, в которых местные жители производят иконы. Помещения эти представляют ряд хаток, где кустари расписывают иконы. В настоящее время мстёрские кустари переживают острый материальный кризис, так как запрещен вывоз икон»[640]. Заметка завершалась предложением перевести опытных иконописцев Мстёры на другой род производства. «Безболезненно, напр<имер>, – рассуждал анонимный автор, – мстёрские иконописцы могли бы перейти к изготовлению разного рода игрушек. Вопрос этот находится пока в стадии разработки»[641].

Пунин вынес ситуацию, сложившуюся во Владимирской губернии, на рассмотрение Коллегии по делам искусства и художественной промышленности. Девятого декабря 1918 года ее очередное заседание открылось сообщением Пунина о мстёрских впечатлениях[642]. По-видимому, мысль о перепрофилировании иконописцев на другие виды прикладного искусства принадлежала ему. На первый взгляд она выглядит странной и неуклюжей, если забыть, что было тогда очевидным для Пунина: безбожному государству не нужны тысячи пудов икон, которые привыкла выбрасывать на рынок Мстёра, а новая коммунистическая культура не нуждается в сотнях ремесленников средней руки, способных лишь воспроизводить одну трудовую операцию «личников» или «доличников» в рамках привычного для цеха разделения труда. Классическая традиция русской иконы могла естественно существовать отныне лишь в производственной нише реставрации произведений искусства. Высокое заповедное мастерство сохранится в процессе подготовки кадров реставраторов. Лучшим местом для этого станут Свободные мастерские. Они соберут иконописцев-педагогов, обеспечат преемственность передачи старинных технологий. Ремесленники, не являющиеся носителями уникальных знаний и умений, должны искать новые формы приложения своих сил, и в этом поиске они тоже будут опираться на возможности мастерских. Таким было общее заключение, сделанное Пуниным и Сычёвым в результате их мстёрской командировки. Энергия, с какой Модоров с Исаевым принялись за преобразование иконописной школы, общественный энтузиазм, проявленный в связи с этим, внушали уверенность, что их работа обязательно даст плоды. Прямо сейчас предстояло устранить искусственные препоны, возведенные перед иконописными промыслами Владимирского края. На заседании Петроградской коллегии 9 декабря сошлись во мнении: «…предложить подотделу художественной промышленности составить докладную записку, в которой было бы разъяснено, что заниматься продажей икон или других предметов культа никем не запрещено. Записка эта должна быть представлена в соответствующее высшее учреждение для принятия необходимых мер»[643]. Пунин старался до конца «отработать» тему: не только в рамках формальных механизмов и процедур, но и «в кулуарах», привлекая к ней внимание всех, кто мог повлиять на результат. В конце декабря на страницах все той же газеты «Искусство коммуны», в резонансной статье «Ложка противоядия», нарком просвещения Луначарский писал: «Воинственный футурист Пунин… изо всех сил потеет над тем, чтобы спасти традиции мстёрской иконописи, и тревожится по поводу запрещения местной властью вывоза икон из Мстёры»[644].

Празднества во Владимире по случаю 1-й годовщины Октябрьской революции. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Празднества во Владимире по случаю 1-й годовщины Октябрьской революции. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Однако новая жизнь уже свистела пущенной стрелой, безжалостно разрывая ткань прошлого, привычного, устоявшегося. И административные запреты составляли только часть беды. Нарушенное транспортное сообщение, разгорающаяся Гражданская война окончательно подрывали посредническую коммерцию тысяч владимирских офеней – кровеносную систему иконного рынка. Дело, и так еле теплившееся, бросали из-за мобилизации, ради мешочничества, для любого занятия, сулившего заработок. Тем не менее Модоров вслед за Штеренбергом, Пуниным, Розановой видел в преобразовании иконописной школы в художественно-промышленные мастерские прежде всего спасительное средство для поддержания местных кустарей. В своих воспоминаниях он всячески подчеркивает, что изменения осуществлялись по его плану. Не ставя это под сомнение, нельзя не заметить, что план совпадал с идеологией отдела ИЗО Наркомпроса. Одной из важнейших задач реформы, по мнению ее руководителя Штеренберга, было «создание кадра ремесленников высшего типа», воплощающего синтез рабочих и художественных навыков, тяготеющего к искусству и способного реализовывать «свои познания для приложения к специальному труду…»[645]. Художники-профессионалы были призваны вернуть к жизни кустарную традицию, словно обмершую, потрясенную революцией. Кроме создания новых кадров, следовало предложить новые смыслы и эстетические ориентиры. Едва ли над последней задачей Модоров сильно задумывался на подготовительном этапе, а вся дальнейшая история Мстёрских свободных мастерских будет сильно напоминать плавание одинокого парусника в открытом море, когда только борьба со стихией определяет целеполагание и логику решений. Так или иначе, благодаря энергии Модорова Мстёра, наряду с известнейшими центрами художественного образования, оказалась в самом авангарде революции, которая провозгласила, что «всякая область, всякий город, всякий человек имеет право требовать свободы творчества и признания вольности художника в государстве»[646].