Я не знаю, как долго мы с Арушем простояли на опушке леса, неподвижно застыв и уставившись друг на друга. Никто из нас не хочет делать первый шаг на поляну. Навстречу дому.

А мы ещё думали, что в лесу страшно.

Дом в точности такой, каким я видела его в своём кошмаре и на рисунке Аруша, но теперь он каким-то образом кажется ещё ужаснее. Невозможно подобрать слова, чтобы описать его злорадство, его немыслимую конструкцию, как будто все детали слились воедино в его собственном запредельном понимании линий и углов. Дом, в который никогда не ступала нога человека, который никогда не предназначался ни для чего, кроме страха. И с тех пор, как мне приснился последний кошмар, он кажется ещё больше. Он ещё сильнее покосился и стал угловатым, как будто нависает над нашими головами, независимо от того, как далеко мы стоим. Как глаза на загадочных портретах, которые следят за тобой, куда бы ты ни шёл. Сквозь пыльные стёкла невозможно ничего разглядеть, и мне интересно, что же наблюдает за нами изнутри. У меня мурашки бегут по коже, и я чувствую себя слабым детёнышем антилопы, пытающимся убежать от гиены.

Деревья вокруг дома голые и безжизненные, но кажется, они готовы в любую минуту схватить меня и повесить вверх ногами, пока от меня не останутся одни кости. Судя по выражению лица Аруша, дом ему тоже не очень нравится. Точнее, совсем не нравится.

– Ты чувствуешь этот запах? – спрашивает Аруш.

Я принюхиваюсь, не отрывая взгляда от дома. Несмотря на то, что мы преодолели барьер всепоглощающего ужаса, мой мозг по-прежнему надеется уловить что-то привычное, аромат сосны или земли с опавшими листьями, но нет. Я чувствую совсем другой запах. В воздухе пахнет аммиаком. Гниющим мясом. Такой запах, словно я нахожусь в тесной комнате с тяжело больным человеком, чьё тело уже начало разлагаться.

– Фу, – морщусь я.

– Фу, – вторит Аруш.

Я смотрю в пустое небо, пытаясь разглядеть хотя бы пару звёзд, но их нет. Есть только огромная бездна. Она угрожающе нависает и кажется такой близкой, как будто небо вот-вот упадёт и раздавит тебя в лепёшку. Как будто оно стремительно приближается.

И всё же это лучше, чем смотреть на дом.

– Там наши родители, – говорит Аруш.

– Да, – киваю я.

Я достаю из сумки бабушкин сборник стихов. Молча читаю её имя, знакомые слова… Мне их очень не хватало. Я открываю книгу на первом попавшемся стихотворении. Но когда я читаю его, эти слова не кажутся такими уж случайными.

– Что там? – спрашивает Аруш.

Я откашливаюсь и читаю отрывок:

– «Вот кости и живое пламя, что Гензель и Гретель обратили против того, кто хотел их съесть».

– Ух ты! – выдыхает Аруш.

Может быть, именно поэтому я не осмелилась пойти в лес в прошлый раз – потому что была одна. Перед нами далеко не пряничный домик с леденцовой крышей, и в нём живёт нечто страшнее, чем ведьма, и оно точно может проглотить нас живьём. Но, возможно, мы с Арушем сможем обратить ночные кошмары против этого монстра. Кто знает, вдруг вместе мы окажемся такими сильными, что сможем затолкать злодея в его же печь? И мысль о том, что Гензель и Гретель точно так же поступили с ведьмой, рождает в моей голове яркий образ, ярче чем всё, что, как мне кажется, скрывается за этой дверью.

Я прислушиваюсь к звукам ночи. Даже жуткое уханье совы или порхающая летучая мышь успокоили бы меня – нет ничего хуже неестественной тишины. До меня доносится шелест ветра в потрескивающих ветвях и скрип кресла-качалки, которая стоит на крыльце и слегка покачивается взад-вперёд, взад-вперёд.

– Ну, – говорит Аруш. Он поднимает руку, растопырив пальцы. – У меня есть кости.

Я подношу фонарик к подбородку.

– А у меня – пламя.

Может быть, мы оба немного спятили, но на мгновение мы рассмеялись. А затем, снова встав плечом к плечу, мы с Арушем поворачиваемся лицом к дому и берёмся за руки. Не так, как обычно. А как самые лучшие и верные друзья.

И вот так, леденея от ужаса и держась за руки, мы поднимаемся по ступенькам дома.