И я просыпаюсь с ощущением, что меня съедают заживо. Всё моё тело и кровь сжимаются, как будто я скольжу по пищеводу удава.

На часах четыре утра, время пустоты. Так вот, значит, что делает Творец Страха? Именно это и чувствуют поглощённые души? Наверное, так и происходит, когда твоя душа похищена и служит удобрением для растущего, покосившегося дома кошмаров. А оставшиеся тела? Не думаю, что они вообще что-то чувствуют.

Снова этот дом. Снова холодный пот и липкие ладони.

Кажется, что я по-прежнему внутри кошмара, и я чувствую, как дом распахнул свою голодную пасть. Он стал ещё больше, чем раньше, и растёт с каждой поглощённой душой.

Я включаю лампу и делаю глубокий вдох, набирая воздух до отказа, но у меня ничего не получается.

Из-под моей подушки торчит уголок записки. Я сразу понимаю, от кого она. Это та же записка из моего блокнота, на той же бумаге. Я вижу неровные линии там, где я разорвала её в клочья, но бумага снова склеилась, на ней остались шрамы, но два слова, написанные кривыми буквами, были целыми.

«Здравствуй, Пенни».

И это ещё не всё. На этот раз, когда я разворачиваю бумагу, в центре лежит человеческий зуб. Зуб, украденный у одной из его жертв с пустыми глазами.

Я роняю записку и её отвратительное содержимое. Я в полнейшем отчаянии и чувствую себя такой беспомощной! Мне хочется одновременно рыдать, кричать и бушевать. Я дрожу так сильно, что не могу контролировать свои мышцы. Нетвёрдыми шагами я добираюсь до ванной и включаю свет. Мне нужно проверить свои глаза, своё лицо, просто чтобы убедиться, что всё в порядке. Мои глаза широко распахнуты от ужаса, а веки тяжелеют от усталости, но они мои, во всяком случае сейчас. Моё лицо серое, как снежная буря, но всё-таки это моё лицо. Я отрываю несколько кусочков туалетной бумаги, с отвращением подбираю зуб с пола в спальне и смываю его в унитаз.

Что, если я действительно огорчила Садовника?

Эта мысль обрушивается на меня как лавина с высоты Эвереста. Лавина, под которой я погибну, потому что я просто слишком слабая, чтобы выбраться.

И, может быть, в конце концов даже Садовник поймёт, что я просто безвольная трусиха.

Я больше не могу находиться дома. Я не могу избавиться от ощущения, что кто-то хватает меня за лодыжку, а красные глаза наблюдают за мной через окно. Каждый раз, когда я моргаю, я вижу, как дом в густом лесу широко распахивает дверь навстречу мне, своей добыче.

Мне нужен глоток воздуха и небо.

Осторожно, чтобы не разбудить маму и папу, я спешу вниз по лестнице и выхожу из дома. На крыльце дует пронизывающий ветер, и это именно то, что мне нужно. Мои глаза слезятся от холода, а руки и ноги покрываются гусиной кожей.

На улице горят фонари. В доме напротив тёмные окна, и мне интересно, есть ли там кто-нибудь, кто не спит, и что бы они увидели, если бы взглянули в мою сторону. Видно ли, что я стою здесь, или ещё слишком темно?

И тут холод начинает ощущаться совершенно иначе. Внезапно я, одиннадцатилетняя девочка, оказываюсь совсем одна, на улице, октябрьской ночью в северном Айдахо, без свитера. Я стою на ветру, температура снаружи едва перевалила за десять градусов, вокруг беснуются монстры, которых я выпустила на волю, кошмары готовы проглотить меня заживо, а на небе не видно луны.

– Пора, – говорю я себе.

Неважно, что мама с папой ведут себя странно, что они не похожи на себя. Они по-прежнему мои родители, и они мне нужны. Прямо сейчас.

Пришло время поговорить.

Но как только я разворачиваюсь к дому, свет вокруг меняется. Он становится тёплым, как по цвету, так и на ощупь, и мурашки исчезают.

Я смотрю на входную дверь, и она светится мягким, приветливым жёлтым сиянием.