В следующий раз, когда я вхожу в вестибюль «Олимпа» и направляюсь по коридору к бабушкиной спальне, я разрываюсь между двумя желаниями: идти не торопясь, с широко распахнутыми глазами, высматривая Глэдис или кого-то ещё, кто сейчас может стать одной из жертв с отнятой душой и пустыми глазами, и, с другой стороны, помчаться в бабушкину комнату, закрыв лицо руками, как шорами для лошадей, чтобы ничего вокруг не видеть. В конце концов я замедляю шаг, но не замечаю ничего необычного. Может быть, у Глэдис сегодня выходной.

Я снова мечтаю о какой-нибудь волшебной пилюле, которая могла бы вылечить души от пустоты. Но я знаю, что это вряд ли остановит Творца Страха. Он бы всё равно возвращался, и возвращался, и возвращался. К тому же я знаю, что видела. Не думаю, что найдётся способ вылечить эти пустые глаза, не прибегая к тропинке между деревьями, не углубляясь в лесную чащу, без стука в дверь дома, где живёт Творец Страха.

Ничего нельзя исправить, пока кто-нибудь (может быть, я?) не сразится с ним один на один.

Даже когда я спокойна, я всё равно иногда чувствую, как яблочное зёрнышко слегка теребит мои внутренности, словно пытается выбраться наружу и вернуться к своему создателю в его ненасытный дом. Но я всего лишь одиннадцатилетняя девочка, а он – Творец Страха. Как будто Красная Шапочка встретилась лицом к лицу с Большим Злым Волком, и тот её проглотил.

Но только на этот раз рядом нет доброго дровосека, который придёт на помощь.

Всё это время мне встречались лишь незнакомцы с пустыми глазами, но с каждым днём я понимаю, что Творец Страха всё ближе. Я чувствую, как семя страха прорастает во мне, как будто мои переживания и ночные кошмары – это удобрение для него, и оно растёт, как опухоль. И чем больше растёт семя страха, тем труднее остановить рост его корней, и дом Творца Страха тоже становится всё больше и больше.

Я всё представляю, как смотрю на кого-то, кого я знаю, на кого-то, кого люблю, и наблюдаю за превращением. Я представляю, как моя мама опускает книгу, её лицо становится бледнее чистого листа бумаги. Я представляю, как спрашиваю своего папу о его любимом цветке, и он поворачивается ко мне с широкой улыбкой и ничего не выражающим взглядом.

Я подхожу к бабушкиной двери, и мне в голову приходит неожиданная мысль. Мне становится радостно от того, что Аруш, скорее всего, тоже будет здесь. Я пока не готова показать ему свои стихи, но с ним легко, и я не чувствую, как семена страха пускают новые ростки, когда я пытаюсь с ним заговорить. Типичная Пенни забеспокоилась бы о том, что придётся разговаривать с кем-то незнакомым, или расстроилась бы из-за того, что кто-то ещё пришёл к бабушке в гости. Но не сейчас. Не рядом с Арушем.

Когда я подхожу к комнате, дверь открыта, и он там. Я вхожу внутрь уже не так робко, как в прошлый раз.

– О, моя дорогая Пенни! – произносит бабушка. Она снова сидит в своём кресле, а Аруш – за столом напротив неё что-то показывает ей в раскрытой книге.

– Заходи, заходи, Аруш мне сейчас рассказывал про золотую спираль.

– Я узнал о ней вчера, когда занимался дома с репетитором, – говорит он. – Это что-то среднее между математикой и живописью.

Я сажусь к Арушу за стол, и он показывает мне фотографии раковин моллюсков, штормовых систем и цветочных лепестков, а затем показывает математическое уравнение, которое их объединяет. Всё так красиво, чётко и аккуратно. Вот если бы и в жизни всё было таким же ясным и правильным! Как бы мне хотелось, чтобы мой мозг и мысли были золотыми спиралями, а не тем, на что они похожи на самом деле, – каракулями, неряшливыми граффити и запутанной пряжей.

Бабушка берёт с полки книгу и поудобнее устраивается в кресле, пока мы с Арушем делаем домашнее задание. На его круглых щеках появляются ямочки, которые становятся глубже, когда он изо всех сил старается сосредоточиться. Я уже не тревожусь, когда мы спокойно работаем в паре. Я не испытываю такого сильного напряжения, когда приходится думать о разговоре и подбирать правильные, умные слова, может быть, потому что я знаю, что, если надо, у Аруша не возникнет проблем с общением. Он говорит так свободно, и на его открытом лице не видно ни капли смущения или осуждения по поводу того, что я говорю.

Немного погодя он похлопывает меня по руке и кивает в сторону кресла. Бабушка дремлет, держа на коленях раскрытый сборник стихов. Аруш улыбается, и я вместе с ним.

– Жаль, что я не могу спать так же спокойно, – шепчу я.

– Ты плохо спишь? – Аруш пытается понизить голос.

– Э-эм… – нерешительно произношу я. Я смотрю в его открытые, тёплые глаза и на морщинку на нахмуренном лбу. – Мне просто… иногда мне снятся кошмары.

– А, понимаю, – кивает Аруш. – У моего брата тоже бывают кошмары. Почти каждую ночь просыпается с воплями. Не очень весело, знаешь ли. В следующий раз я принесу тебе немного чая, который мама заваривает для нас, когда мы не можем уснуть.

Не думаю, что чашка чая поможет справиться с Творцом Страха, но сейчас я готова на всё. И от осознания того, что Аруш хочет мне помочь, я больше не чувствую себя одинокой.

– Спасибо, – говорю я.

Мне так приятно беседовать с кем-то, что я набираюсь смелости и, несмотря на тяжесть в груди, задаю очень непривычный вопрос:

– Есть что-то, чего ты боишься больше всего на свете?

От этих слов у меня мурашки бегут по спине, будто во мне расцветает чувство вины из-за того, что я нарушила какой-то закон, переступила запретную черту. Но Аруш только откладывает карандаш в сторону и задумчиво прищуривается.

– Интересный вопрос, – говорит он и делает глубокий вдох. На мгновение мне кажется, что он собирается уйти от ответа и что-то скрывает. Но он мельком смотрит на меня, выдыхает и доверительным тоном продолжает: – В прошлом году врачи думали, что, скорее всего, у моей мамы рак. К счастью, они выяснили, что опухоль оказалась доброкачественной. Но до того как мы узнали, что с мамой всё будет в порядке, для меня эта новость была самой страшной в жизни.

Бабушка всё так же мирно спит в своём кресле.

– Ого, – отвечаю я. – Да, это в самом деле страшно…

– Вот почему я хочу стать врачом. Я просто обязан. Если она когда-нибудь опять заболеет…

Я киваю. Я знаю, о каком страхе он говорит – таком, из-за которого всё, что тебя окружает: каждое дерево, облако или дом, – кажется ненастоящим и совершенно неважным по сравнению с происходящим ужасом. Например, по сравнению с тем, что у кого-то из близких слабеет сердце.

На секунду я начинаю волноваться, что Аруш задаст мне тот же вопрос, но я возвращаюсь к заданию по математике, а он молчит. Я представляю, как рассказываю ему обо всём: о пустых глазах, о Творце Страха и о саде подсолнухов. Аруш был таким искренним со мной. Он доверил мне часть своей жизни, так почему же мне так тяжело доверить ему свою? Ведь он не против и помочь другим, и попросить о помощи. Как он это делает, не боясь, что что-то пойдёт не так? Или что он сам сделает непоправимую ошибку? Например, поверит монстру под кроватью?

Что, если я попрошу кого-то о помощи, а он увидит, какая я на самом деле маленькая и слабая? Что, если я попрошу о помощи, а это только навредит другому человеку?

Интересно, сколько людей успел погубить Творец Страха? Мне встречались лишь парочка, но это не значит, что кроме них больше никого нет. Больше я не видела никого с украденной душой. Но что, если он с каждым днём заманивает к себе всё больше и больше жертв? Подбирается всё ближе и ближе к людям, которые мне дороги больше всего на свете?

Но Аруш так увлечён медициной… А вдруг у него есть идеи, как можно избавиться от пустых глаз и вернуть похищенные души?

– Знаешь что, – неожиданно произносит Аруш. – Ты задаёшь очень важные вопросы. Мне нравится ход твоих мыслей.