Проснулся Витька от стука в оконницу. Барабанил кто-то, похоже, давно и громко теперь: стекла, плохо промазанные, звякали жалобно, бренчал шпингалет, и, судя по решительным действиям настырного этого человека, терпение его иссякало. В промежутках, когда он переставал ненадолго сокрушать раму, слышно было, чертыхался, поминал недобром бога, но тихо поминал и невнятно. Не разобрал Витька, кто это и кому он понадобился в такую рань. Было самое время поспать еще — все в Витьке дремало, неотчетливо было все в паутинистом сознании, и он натянул на голову одеяло, но тут отзывчивую поутру на всякий звук избу опять огласил настойчивый стук в оконницу.
— Кого надо? — крикнул Витька, скинул одеяло и сел на кровати.
За окном стихло все, однако только на миг, а потом опять донеслось неразборчивое бормотание, сквозь которое настойчиво пробивался и пробился наконец неожиданно сиплый голос деда Прони.
— Вставай, лешак тебя заломай, — уже внятно сказал он и хотел еще что-то прибавить, но закашлял вдруг и смолк на полуслове.
Витька прошел в горницу и распахнул окно. У завалинки с суковатой палкой в руке топтался дед Проня. Был он в заскорузлом кожушке, в шапке и, как шарфом, обмотал шею белым полотенцем. Утирая концом его выступившие от кашля слезы, высморкался, погрозил Витьке палкой:
— Из-за тебя, Викторка, хворь навалилась.
— Ну-у, дед…
— А ты не нукай, — засипел дед Проня, содрогнулся, колыхнул худенькими плечами от утробного кашля и перевел дух. — Честь по форме из-за тебя. Как углядел ты, лешак, морды в омуте, смекнул я, что и другой кто их высмотрит. Укрыть, значит, понадежнее намерился снасти, кабы не набаловал кто-ко, да оплошал маленько, в воду с самого обрыва сверзился.
— Ты что, затем только и будил меня, чтобы на хворь свою пожаловаться?
— А хоть бы и так! — вскинулся дед Проня, но махнул рукой: ничем, дескать, тебя, баламута, не урезонишь, и построжал лицом. — Наказ принес от Аким Петровича. Велено тебе немедля быть у него.
— По какой надобности?
— Вот про это мне неизвестно. Перекажи, сказал, быть Викторке тут немедленно. В пожарке, значит, быть, — пояснил дед Проня и, словно подтверждая всю строгость наказа, пристукнул палкой, прокашлялся и отошел от окна, выискивая место, где бы половчее перебраться через широкую у дома, затянутую травой, водосточную канаву.
Наказ, должно быть, и правда был строгий. Не станет, знал Витька, Недогонов беспокоить человека спозаранок по зряшному делу. Встревожился он, как бы впрямь не вышло что нехорошее, оттого что угнал и завязил в логу трактор. Но только на момент встревожился. Пронесет, подумал и, наскоро позавтракав, стал облачаться на всякий случай в рабочую одежду.
На улице прохладно было, но день обещал быть жарким. У леса, в западной стороне, держалась, как не первый день, морочная синь. В полнеба была она, и в затени от нее лес виднелся бездерёвно, и лишь кое-где на угорах проступали темные пики наособицу высоких елок. Мрак еще стоял в той стороне, зыбались по логам белые холстины тумана, но все яснее с каждой минутой высветляло встающее над домами солнце зеленые на гривах молодые сосняки и тонкой стати березы.
Над лесными угорами скучивались облака, и бабы у пожарной с надеждой поглядывали на их чуть обозначенную в середине грозовую синь. Переговаривались они, что хорошо бы, коль помочило, пылища, сетовали, кругом — не продохнуть, однако без обязательных в таком разе охов и без особой озабоченности, потому как уже мало чем помогли бы дожди огородному овощу и уродившей, что могла, картошке.
На Витьку бабы вроде не обратили никакого внимания, и он было подумал, что уже все переговорено между ними об оплошке его, да услышал смешок в бабьей толпе, ойкнул кто-то там, кто-то рассмеялся. О нем, понял Витька, судачат, и нет, догадался, у баб в этом деле надлежащего разворота лишь оттого, что пока малочисленна их компания.
Никогда не придавал Витька сколько-нибудь серьезного значения пересудам баб, забавой это считал, от роду им положенной, и, если попадал к ним на язык, отшучивался либо зубоскалил вместе с ними. Теперь смех баб вызвал досаду. Бросал он тень на Ольгу. Может, и не сказали бабы ничего плохого про нее, но даже от предположения, что мог быть среди них разговор: нет, мол, у девки ни стыда, ни совести, поднималось в душе у Витьки против баб раздражение, и с недобрым этим чувством он рывком отворил дверь пожарки, шагнул за щербатый порог.
Недогонов был в пожарке один. Сидел он за приткнутым к стене столом и на Витькино пожелание ему доброго здоровья кивнул, но руки, как обычно, не подал. Не разобрал Витька, не то зол он был, не то задумчив, и, чтобы не попасть впросак, ждал от него первого слова.
— Садись для начала. — Недогонов указал на скамейку и не сразу спросил: — Отдохнул, надо полагать?
— Можно бы и еще погулять день-другой, — не без вызова сказал Витька.
— Н-да… — хмыкнул Недогонов. — Могла быть от того польза. Могла, — повторил он. — Но не в моей власти продлить тебе отдых. Из правления звонили. Велено посадить тебя обратно на трактор. С происшествием, говорят, потом разберемся, а теперь зябь пахать надо.
Недогонов согнал с лица неопределенное выражение и пристукнул по столу ладонью, давая понять, что решение это ему не по душе.
— Начальству виднее, — как можно равнодушнее сказал Витька, и хоть рад он был такому известию, а не хотел показать перед Недогоновым истинное свое состояние.
— А сам-то ты как думаешь? — отмякнув вдруг, спросил Недогонов.
— Мое дело, Аким Петрович, гектары накручивать. О чем другом пусть начальство заботится.
— По-твоему, над каждым человеком еще и думальщика надо поставить, чтобы примечал все за ним и наставлял его на путь праведный. Так ведь, Викторка, и работать некому будет. Все станут в начальниках ходить.
— Тебе что за печаль, Аким Петрович, кто и где ходить должен? — взъяряя все еще тлевшее в нем раздражение, взорвался Витька. — Ты, кажется, тоже невелик чином. Как и я, что скажут, делаешь.
— Дурак ты, Викторка, — спокойно сказал Недогонов и встал из-за стола. — Я тебя как-то склонял сходить на Афонину елань, да без пользы, вижу, будет, если и попадешь когда в те места.
— И чего ты пристал с этой еланью как банный лист? — на прежнем гневе спросил Витька, но Недогонов не ответил. В окно он смотрел, теребил буйную и седую местами растительность на подбородке и обернулся не скоро.
— Сегодня солому станем скирдовать, — отходя от окна, буднично распорядился он. — Под зябь землю освобождать надо. Главные узлы я на твоем тракторе проверил, а что по мелочи — сам досмотришь.
В пожарку вбежал озабоченный Петр Иванович.
— Ага. Агапов, — обрадовался он. — Решили мы снова тебя на трактор определить.
— Знаю. Уважили.
— Ага. Хорошо. — Но, видно, уловил бригадир в словах Витьки неопадавшее в нем раздражение, нахмурился.
— Ты Агапов, давай без фокусов. У нас план по зяби горит. Без фокусов, — предупредил он, да, похоже, тотчас забыл о Витьке.
Работа предстояла хлопотная, и в заботах исполнить ее в срок и надлежащим образом совсем забегался Петр Иванович, и не все, как распорядиться ему, держал, должно быть, в памяти: блокнот пухлый полистал он, поискал что-то в потрепанных бумажках и ушел из пожарки, как прежде, озабоченным, так, видно, и не вспомнив это докучавшее ему дело или важное какое-нибудь распоряжение.
Витька следом вышел.
На скамейке возле пожарки сидел дед Проня и, выставив на солнце простуженное горло, надсадно кашлял, но, кажется, надрывался больше для вида. На лице его успокоенность угадывалась, сонным было оно и блаженным, как у всякого здорового человека, однако могло ему выйти из-за болезни послабление по службе, и дед Проня изо всех сил прикидывался жестоко простуженным: утирал полотенцем набегавшие на глаза слезы да скорбно поглядывал на подшучивавших над ним баб.
Бабы в любой момент могли переменить разговор, подступиться к кому-нибудь другому или на Витьку его повернуть. Все могли сделать веселые поутру бабы, и, чтобы не попасть им на язык, Витька к трактору направился.
У машины его стоял Саша Рыжий. Сиял он, ухоженный и прибранный: значит, прощен был до следующей провинности и снова восстановлен дома во всех хозяйских и мужских правах.
— Порядок? — спросил он бодро.
— Вроде бы. — Витька на ходу тиснул руку Саши Рыжего и полез под трактор: есть, знал, изъян в картерной прокладке, и проверить ее следовало самому и обязательно.