К вечеру затянуло небо мороком, но жара не спадала. Взмок Витька, пока добрался запавшими в кустарник прямушками до Степановки и поднялся на последнюю перед деревней горку. Как на ладони видна была с нее Степановка. Средь осанистых, крытых кой у кого шифером и железом домов чернела ветхая крыша избы Ненилы Корнеевны.

Ольга только у бывшей своей хозяйки могла остановиться и, глядя на тихую в страду деревню, Витька присматривал к дому Ненилы Корнеевны какую-нибудь тропочку. Ломиться на виду у степановцев сквозь подступавший к деревне ельник было неловко. Тут следовало степенно идти и быть в надлежащем виде.

Витька почистил припорошенные цветочной пыльцой брюки и обобрал приставшую кое-где на пиджак паутину. Готов он был пройти короткий теперь путь к дому Ненилы Корнеевны неторопким ходом, но медлил, топтался на горке и даже себе не сказал бы сейчас, почему напала на него эта неведомо откуда взявшаяся нерешительность.

Скорей от тревоги была она. Давило душу непонятное беспокойство, как случалось у Витьки, когда виноват он был в чем-нибудь. И хоть не пришло ему на ум ничего такого, в чем бы мог он упрекнуть себя, но тревога не проходила.

Вспоминал Витька Ольгу иной раз: глаза ее черные, как наяву, видел тогда, распущенные волосы и много чего еще всплывало в памяти, однако и по сей день не мог объяснить себе ее поведения. Загадкой осталась Ольга для него.

За считанные минуты, пока чистил Витька свой праздничный наряд, пока приглядывал прямушку к избе Ненилы Корнеевны, он точно снова встретился и расстался с Ольгой: все короткие свидания с ней промелькнули перед глазами, и, может, по наитию какому или оттого, что момент был такой — Ольгу увидеть вот-вот предстояло ему, — понял он, что медлит из-за непонятной в душе сумятицы; и возникла она, чувствовал, по причине все той же неразгаданности Ольгиных поступков да неосознанной тревоги.

От дум мрачных отвлекли Витьку ребятишки. Бренча ведерками, помахивая пустыми берестяными лукошками, выбежали они один по одному из леса и потянули в прогал между елками. Там, видно, тропка схоронилась в высокой траве, и Витька пошел было вслед за ребятишками, но увидел у леса, будто выставшую разом, девчонку, узнал в ней Ольгу и двинулся к ней нескорым шагом, чтобы собраться пока идет, с мыслями.

Напрасно медлил Витька, не склонил он суматошные думы свои ни к чему определенному и не принял никакого решения.

Ольга, видно, заметила и узнала Витьку раньше, чем он ее, ждала его, смотрела, как он идет к ней, как пиджак поправляет. От пристального взгляда ее шатким стало все в нем, и, когда подошел к ней, когда поздоровался, не пришло на ум ничего другого, как спросить о самом расхожем: каким ветром и надолго ли занесло ее в эти края.

— Попутным, — улыбнулась Ольга.

Смущена она была, перекатывала перед собой ведро с десятком скукоженных от жары сыроежек в нем и обрадовалась, заметил Витька, что спросил он ее об обыденном. О ветре этом, который обязательно оказывается попутным, можно было говорить долго и повернуть разговор в любую сторону, и Ольга, будто боясь, что перебьет ее Витька или истолкует ее появление тут как-нибудь не так, рассказала, что после окончания техникума направили ее в свою область. Директор, сказала, в совхозе, где она работает, человек замечательный, живет она хорошо, да соскучилась по здешним полюбившимся ей местам и приехала в гости к Нениле Корнеевне. Тут вот по грибы, сказала, ходит, лесами любуется, и, точно подтверждая, что приехала в Степановку единственно ради этого интересного для нее занятия, тряхнула ведерко и смолкла.

Витька не понял: то ли боялась она чего, то ли тяготилась чем, но, чувствовал, была неспокойна. Она как будто хотела и не могла вспомнить что-то важное для нее, задумчива была, теребила свободной от ведра левой рукой метелку пырея и вдруг рассмеялась виновато, спохватилась:

— И чего это я все о себе да о себе. Ты-то как живешь?

— Нормально.

— В деревне болтают, на тебя в суд подали. Говорят, ты трактор в каком-то Гнилом логу утопил.

— Ну, бабы! Значит, и сюда эту весть донесли. Было дело, да не так все, — отмахнулся Витька, но уточнять не стал. Известно, знал, Ольге с бабьих слов, что ехал он к ней. Бабы, конечно, расписали эту новость во всех подробностях и с немалым вымыслом: дескать, совсем ошалел парень из-за девки, пьян был, лешак, и угробил тысячных денег казенную машину. Может, и еще чего рассказывали бабы, но признаться, что оплошал он на пути к девчонке, счел Витька для себя унизительным, усмехнулся, покачал головой — то ли, мол, бывает и стал рассказывать байку, как чуть было не отстал однажды мужик от ума из-за бабьих сплетен и не сотворил с собой под горячую руку неладное.

Байку эту Витька не раз девчонкам рассказывал в назидание: надо, мол, меру знать в досужих разговорах, и оттого, что говорил о привычном ему, унялась тревога в душе.

Ольга слушала байку без особого интереса. Мужик, о котором шла речь в этой слезливой истории, по причине якобы неслыханного коварства жены затужил, запил беспробудно и, доведенный до отчаяния, припас крепкую веревку, простился с детишками.

Девчонки в этом печальном и пронзительном месте, вопреки вековой женской солидарности, начинали, помнил Витька, поругивать баб-сплетниц, а Ольга слушала бестрепетно. Она, похоже, и не вникала в Витькин рассказ о несчастном мужике, травинку в руках терзала да улыбалась, но неопределенно и невпопад.

Витька байку весело рассказывал — отрепетировал давно, где надо голос возвысить, а где опустить его до шепота, — и между нехитрым для него занятием разглядывал Ольгу. Год ее не видел. Вроде не изменилась она за недолгий этот срок и на лице своем не сделала ничего такого, чтобы краской либо румянами испортить уже зрелую красоту его. Все на лице у Ольги было неизменным и естественным, и только в притененных ресницами глазах держалась не то тревога, не то беспомощность. Не разглядеть было, что определится в них, и не понять, какая дума заботит Ольгу.

Может, и не тревожилась она, но от почудившейся или на самом деле мелькнувшей в глазах ее беспомощности показалась Ольга маленькой и беззащитной. Пожалел ее Витька, как не жалел еще никого со столь пронзительной нежностью, и вдруг понял, что говорит не о том, и явственно ощутил, как замерло и сладко заныло сердце.

Легкой была эта боль и еще неизведанной. От щемящей ломоты ее теснило грудь, и сами собой приходили на ум добрые и ласковые слова. Сорил ими Витька и никогда не думал, что могут они обрести столь большую силу и от всемогущей власти их станет бросать его то в жар, то в холод. На языке были они! Смолк Витька. «Милая, — хотел сказать он, — дорогая моя». Но неожиданно тяжело оказалось произнести вроде бы привычные слова. Не сказались они, и Витька уже без прежнего вдохновения договорил байку.

Конец ее благополучным был. Жена затужившего мужика, прознав о его страданиях, отходила якобы мужа припасенной им для черного дела веревкой (живи, дескать, дурак, своим умом) и восстановила в доме мир и согласие.

Ольга, кажется, рада была такому завершению этой смешной и печальной истории: улыбнулась она едва заметно, посветлела с лица, но, похоже, радовалась больше тому, что можно ей теперь не молчать.

— Так вам и надо, — сказала она, ведро возле себя поставила и, натягивая на колени подол коротенького платья, села на землю, заслонясь густой и высокой на полянке травой. — Мужчины иногда хуже женщин. Из любого пустяка невесть что раздуют.

— Бывает. — Витька кивнул и сел подле Ольги. Он сейчас согласился бы со всем, что говорила она: слова ее значительными казались и к месту сказанными.

Витьке в свою очередь что-нибудь говорить следовало. Раньше он новую байку рассказал бы или стал бы подтрунивать: вы, мол, девчонки, тоже чаще всего на слухе да нюхе живете, с вами надо, мол, всегда уши торчком держать, но некстати, знал, будут эти речи.

Корил Витька себя, что рассказал Ольге расхожую историю про незадачливого мужика. Нет, представлялось ему сейчас, в ней ни ладу ни складу, да не мог ни повиниться, ни сказать что-нибудь другое: безвольным он был, и все в нем оцепенело и замкнулось на неизвестных ему доселе ощущениях. Молчал Витька и поглядывал на Ольгу. От цветастого платья ее, от знакомо распущенных волос и от всей ее ладной фигуры передавалось ему тревожащее душу волнение, трепетало все в нем, стискивало сердце сладкой болью, и, радуясь этим безгрешным мукам своим, слушал он, как говорила Ольга о ягодах, которых тьма якобы тут на каждой вырубке.

Витька вникал в слова ее с пятого на десятое. Ошеломленный переполнявшей его нежностью, хотел Витька высказать ее как-нибудь, но словами боялся. Словами, думал, скажется все не так, как надо, и собирался взять Ольгу на руки. Не от большого ума, понимал Витька, эта затея, однако все больше утверждался в своем намерении с нетяжкой и приятной ношей пойти к дому Ненилы Корнеевны, хоронясь за подступавшим к огороду ее ельником.

Напряглась в Витьке каждая жилочка от предчувствия томительных минут и ожидания, может быть, еще неизведанных им радостей, пока понесет Ольгу. И, уже ощущая это тревожное состояние, потянулся к ней, но руки его скользнули по пустому месту.

Ольга вскочила и отступила от Витьки.

— Оля, — выдохнул Витька и не узнал свой дрогнувший голос.

— Что ты, Витя? — тоже нестойким голосом спросила Ольга. — Что с тобой?

— Оля, — повторил Витька совсем уже сломленно, встал и шагнул к ней, но, остановленный на полпути испуганными глазами ее, опустил руки и стоял перед Ольгой, потупившись, растерянный и нерешительный.

Ольга от испуга оправилась быстро.

— Нельзя так, — наставительно сказала она и смотрела на Витьку тоже спокойно и внимательно, точно искала на лице у него что-то памятное ей или хотела что-то запомнить. Улыбалась она время от времени, глянула мимоходно на часы и озаботилась: — Пойду я. Обещала Нениле Корнеевне гряды в огороде прополоть.

В голосе ее не было особой настойчивости и желания уйти, видно, тоже не было, но проходило мгновение за мгновением, приличное случаю время молчания, и, когда истекли все возможные сроки его, Ольга поправила растрепавшиеся волосы и подняла из травы упавшее ведро. Еще был миг — собрать рассыпанные сыроежки, и Витька кинулся было искать их в траве, да не дала Ольга.

— Оставь, — сказала и просияла неожиданно: — Ой, а за мной ведь должок есть, Витя. Помнишь, я тебя шаньгами как-то угостить обещала? Приходи завтра, праздник устроим. Ну?

— Приду, — отозвался Витька тихо. — Обязательно приду! — уже громко крикнул он вслед Ольге и следил за ней, пока мелькало платье ее средь низкорослых елушек да неведомо отчего вымахавшего на глинистой земле в человеческий рост борщовника.