Сквозь рваную на небе завесу облаков неуверенно проглядывало багровое к вечеру солнце, и от деревьев на обочине, от высоких местами кустов волчьей ягоды лежали на дороге прозрачные, как кружево, тени. По узорчатым этим кружевам шагал Витька, как по диковинной дорожке, и, когда выходил на просторную лесную луговину, впереди колыхалась тоже неотчетливая тень его, и сам он в эти минуты был, казалось, невесомым.
Длинный еще в августе день прошел для Витьки одним часом и без особых примет. Остались в памяти от него лишь все еще мельтешившая перед глазами солома, негнетущая усталость в руках, да ясная, точно въяве, картина, как с криками и бранью разбегались от трактора всполошенные бабы.
Из-под копны вспугнул их Витька, когда подхватил ее стогометателем. Бежали бабы сломя голову и забыли впопыхах под копной брошенные, куда пришлось, грабли.
Слышал Витька, как хрустнул чей-то непрочный этот покосный инструмент под колесами трактора, и невнятные потом бабьи крики.
Неладно пошутил Витька с бабами. Мог и покалечить кого. Бабы грозились пожаловаться бригадиру и, видно, были в большом гневе: проезжая иногда мимо потревоженной у копны компании, Витька ловил на себе их укоряющие взгляды, но, оттого что сидел он опять за рулем трактора и жизнь его повернула на привычную стезю, не придал происшествию сколько-нибудь серьезного значения и подумал сейчас об этом тоже как о досадной мелочи.
С удовольствием вспоминал Витька весь этот короткий для него день с знойной духотой его, гулом трактора и сверкавшей кое-где на стерне паутиной. В работе прошел он, в обед в шутливой перебранке с девчонками да в постоянных с самого утра думах об Ольге.
Встречу, назначенную Ольгой, представлял Витька то так, то эдак, прикидывал, как скажет ей те знакомые, но совершенно иного теперь смысла слова признания, и чем ближе была Степановка, тем все больше убыстрял он шаг.
Волновался Витька, но уже не дивился этому и чувствовал, как все в душе переплавляется в знобкую радость, в которой было нетерпение, сладкая тоска была и еще много чего другого, чему не находил он названия, и что нет, казалось, никакой возможности высказать бедной на такой случай человеческой речью.
К дому Ненилы Корнеевны Витька прошел огородом и, перешагивая сразу через две ступеньки, взлетел на шаткое крылечко, но в избу через сени проследовал степенно, поздоровался сдержанно.
— Здравствуй, мил человек. — От стола в переднем углу горницы шатнулась к нему хозяйка, маленькая, согбенная от времени старушка. — Что-то не признаю я, кто ты?
— Я нездешний, — смиряя волнение, сказал Витька. — Мне бы Ольгу увидеть надо.
— Нету ее. Уехала моя касатушка, — опечалилась Ненила Корнеевна, обмахнула передником и подвинула к уставленному шаньгами столу табуретку. — Проходи, гостем будешь.
— Как уехала? — опешил Витька.
— Вчера еще укатила, — неохотно отозвалась Ненила Корнеевна.
— Куда?
— Экий ты настырный какой! — удивилась Ненила Корнеевна, и хоть не хотела она растравлять себя неприятными воспоминаниями, но, должно быть, одиноко было ей в пустой избе, и, радуясь, что есть с кем перемолвиться словом, потащила Витьку к столу. — Садись, — сказала, подала ему табуретку, а сама притулилась на лавку, на миг задумалась. — Совсем не знаю, парень, чего такое с девкой содеялось. Как подумаю, ум за разум заходит. Подбила это она вчера соседских ребятишек по грибы сходить. Знамо дело — несуразное затеяла. Каки грибы в таку-то сушь, да все, гляди-ко, не в избе томиться. Недолго ей попусту-то походилось. Прибежала в недолгом времени обратно. В ведерке-то у ей, глянула, ни грибочка, а сама веселая. «Заводи, — говорит, — Ненила Корнеевна, тесто, шаньги будем стряпать, гости к нам завтра нагрянут». Помогать мне Ольга-то стала, песню про кольцо, у которого нет, значит, никакого конца, наговаривает негромко. Ровно шалая она сделалась. На лицо-то у ей то туманец, гляжу, набежит, то опять же радость на ем обозначится. Все бы и ладно — у каждой девки радость в свой час бывает, — да вдруг закручинилась она, а потом, глядь, чемодан стала собирать. Чего это, говорю, ты, девка, удумала, бог с тобой? А она в слезы. Только и добилась у ей словечушко-друго. «Не любит он меня, — сказала. — Ему бы, — сказала, — только руки распускать да байки рассказывать». А како не любит-то? Он ведь в ей души не чаял. И смиренный опять же был. Отродясь худого про него не слышала.
— Кто это?
— Да Митяй. Кому еще быть-то? — удивилась Ненила Корнеевна. — Он туто-ка только не ночевал, а так каждый вечер в доме у меня толокся. Прошлой весной, помню, то подснежников Ольге принесет, то книжку. Он и отвез ее на станцию. Когда в кабину-то садился, на лице ни кровинки, да и она бледнехонька… Обратно-то, сказывают, совсем не в себе вернулся. — Ненила Корнеевна смолкла, но скоро повела дальше: — С практики-то она тоже неладно уехала. Оговорил тогда кто-то девку, а нынче-то чего всполошилась — ума не приложу, — потерянно сказала Ненила Корнеевна. — Ой да, видать, чё-то не так поняла я, старая. Не о Митяе, видно, у ей сердечушко-то болело, и не о нем она речь вела… Ты-то, парень, кто Ольге будешь?
— Знакомый.
— Ольга компанейская была. Знакомых-то у ей и правда много было. Все вроде хорошо у ей получалось: что тебе с народом поговорить, что по дому управиться, а вот не задалось житье тут, — вздохнула Ненила Корнеевна и качнула головой в сторону стола. — Подвигайся-ко, парень, повыше, пробуй праздничные постряпушки, а там, глядишь, кто-нибудь из Ольгиных гостей прибежит.
— Спасибо. Мне идти надо.
Витька встал.
— А то посидел бы, — засуетилась Ненила Корнеевна, кинулась к шкафу у заборки и загремела в небогато уставленном нутре его бутылочного стекла зелеными стопками. — У меня и вино припасено, и своедельщина кой-какая есть.
— Идти мне надо, — повторил Витька и, чтобы не разглядела эта доброй души старушка его удрученного состояния и не приступила, чего доброго, с расспросами, пошел из избы скорым шагом.
Ненила Корнеевна увязалась провожать его. Семеня за ним, она торопливо рассказывала, что была у нее надежда на старости лет прилепиться к Ольге, но не судьба, видно, вздохнула, осталась у огородной калитки и смотрела, знал Витька, из-под руки, как незряче тычется он то в одну, то в другую сторону на узенькой, в один след, тропке между кустами картошки. Он точно и вправду ослеп и оглох: не слышал, как хрустела под ногами у него картофельная ботва, и не заметил, как без умысла тяжело шагнул к изгороди через огуречную грядку.
Давила сердце ему тягучая печаль, и только одну эту печаль чувствовал он сейчас.