1

Весна пришла неурочно и началась дуроломно. За два дня пали дороги. В вершинах логов скопилась снеговица и темными холстинами потянулась к речке. Витька в Степановку, как обещал Ольге, не попал. Томился он, коротал дни у Саши Рыжего.

Бедовал Витька не один. Стожок на горе не подал загодя сигнала, какой быть погоде и когда надо ждать на реке ледолома. Снег с макушки его стаял за одну ночь, и в ту же ночь ворохнулся на реке лед. Дед Проня бегал по деревне, собирал веревки и спешно ставил вокруг бани оборону. Но больше всех в Агаповке озадачила непутевая весна кузнеца. Был у него резонный расчет поправить отощавшую за зиму скотину добрым лесным сеном, да прозевал он немногие в ту весну морозные утренники, когда мог бы вывезти сено на салазках. Кузнец ругал шаткую небесную систему, в которой, все, по его словам, стало вкривь и не ко времени, как в шарашкиной конторе, и с тоской поглядывал на видный отовсюду вытаявший стожок.

Помочь ему вызвался Саша Рыжий. Заспорил он с кузнецом, что доставит сено, если выставит тот угощение. Кузнец усомнился, отмахнулся было, но случилось быть при том разговоре мужикам, подначили они кузнеца, что, знать-то, не так уж голодна у него скотина, ежели чинится он из-за такой малости, пропадет, толковали, сено ни за понюшку, а тут, глядишь, может, чего и выгорит. Сдался кузнец и скрепил рукобитье десяткой, которая стала задатком и верной гарантией, что никто не отступится от уговора.

Саша Рыжий снарядил салазки, веревку прихватил и отправился к речке скорым шагом. Мужики вслед ему смотрели, подбадривали и, глядя, как лихо впахался он в снег, говорили, что хват парень Санька, и пошучивали над кузнецом. Однако посмеивались ненастойчиво. Кузнец мог еще передумать и положить конец этой затее, в которую десятка уже была вложена, пай перепадал мужикам как свидетелям, да, однако, только в том случае, если будет это дело доведено до какого-нибудь конца.

Неустойка вышла со стороны Саши Рыжего. Вернулся он с берега уже не столь бойким ходом, каким шел к речке. В сапогах у него вода хлюпала, брюки он подмочил и простуженно шмыгал носом. До костей продрог Саша Рыжий, а норовил держаться бодро: нет, сказал, никакой возможности переправиться одному, спросил, не согласятся ли Мужики помочь ему, но никто не выказал готовности участвовать в этом рискованном предприятии и оттягивать тем непременные теперь приятные минуты.

Озаботился Саша Рыжий: срок подошел уговор выполнять, и клонилась затея его к позорному для него концу. В кармане у Саши Рыжего не было даже завалявшегося гривенника.

Выручил его Витька. Он взял водку у Клавки в долг.

Застолье наладили на порожних ящиках за магазином. От доброй ли души или, может, с досады — пропадай, мол, все пропадом, — но кузнец вскоре пожертвовал уговорную десятку на общие нужды. Саша Рыжий сбегал в магазин, принес твердых, как камень, пряников и две бутылки водки. Добавка эта взбодрила компанию, завелся в ней душевный разговор, и разошлись мужики по домам поздно вечером, клятвенно уверив кузнеца, что завтра они непременно придумают, как добраться до стожка, и приволокут его, будь он трижды неладен, в один момент.

Мужская компания, что собиралась иной раз в верхнем околотке Агаповки, после того, как бражничала она за магазином, заметно поубавилась. Кузнец с утра до вечера пропадал на работе — чинил посевной инвентарь, а Саша Рыжий отбывал домашнее наказание.

Правда, поубавились скоро из-за бездорожья и невеликие у Клавки запасы водки. Последнюю бутылку покупали мужики по жребию. Выпало брать ее непьющему и тихонькому всегда пастуху Агафону. Мужики надеялись, что пастух поделится с ними, а то и уступит кому-нибудь бутылку, но тот вдруг показал характер: моя, сказал, и оттого, видно, что была она последняя, досталась непросто, угостил только кое-кого и без особой щедрости.

Агафон захмелел сразу и основательно. Плясать он приноравливался на крылечке магазина да пел неладом похмельному забористые частушки.

Бабы в тот час пришли в магазин. Дивились, как топтался на крылечке Агафон, посмеивались снисходительно, но, видно, навел их пастух на недобрые мысли. Должно быть, подумали бабы, что, если потянулся к водке смиренный человек, мужья ихние, того и гляди, ударятся в разгул, и хоть без нужды теперь, но завели дома строжайшие порядки, приневоливая мужиков к труду и трезвому поведению.

Компания распалась…

По утрам мужики стучали на подворьях у себя топорами, спеша управиться до посевной с неотложной домашней работой, и каждый день в перекличку эту то с ленцой поначалу, то сразу ретиво вступал кто-нибудь запоздавший.

Витька в короткий срок и на скорую руку перебрал погнившие кое-где прясла изгороди, починил парник. Была нужда поправить крышку погреба, да подождет, решил, день-другой эта работа. В любой час вызвать его могли перевезти какую-нибудь поклажу, и, пока не случилось этого, пока держалась в речке грязная вода, собрался Витька сходить на рыбалку.

На берегах речки местами еще снег лежал. Нетолсто его было, уже опал, он и взялся снизу водой. Мужики бродили по нему от омута к омуту, как кулики, высоко вскидывая ноги, и кое-когда на пути своем забрасывали саки в тихие со стоячей водой заводи.

Рыба, видно, ловилась неважно. Мужики стягивались постепенно на высокую, поросшую тальником излучину. Костер там полыхал, и, судя по тому, что кто-то позвякивал ведерком, кто-то дрова заготовлял вроде бы без надобности для мимоходного обогрева, затевали рыбаки артельную уху.

Витька, если выпадало когда порыбачить весной, отправлялся к запримеченному за баней деда Прони омуточку. Невелика была заводь и не особенно глубокой, но под нависшим над водой вязом проточили вешние воды глубоченную яму, в которой во всякое время ловились окуни, а в половодье наползали туда крупные налимы.

От костра на излучине доносился оживленный гомон мужиков. Весело, знал Витька, будет там, когда снимут с рогульки ведро с духовитой, отдающей дымком ухой, станут мужики незлобно подтрунивать над кашеваром: ну-ка посмотрим, мол, что наварила кухарка в штанах, не будет ли, усомнятся, от этого варева какого-нибудь урона здоровью, и согласно, чинно, как и полагается истинным рыбакам, потянутся сделанными тут же берестяными черпачками к огненно-горячей ухе. Ахать станут мужики, что удалась она, лови, крикнут, хватай, когда всплывет вдруг в ведре красноперый с белыми глазами окунь; между делом расскажет кто-нибудь веселую бывальщину, а если разжились рыбаки своедельным зельем, о-о, тогда завяжется у костра вольный разговор. От незаслоненного ничем простора, может быть, или оттого, что нет рядом жены, никто не скажет худого слова и не одернет никто, крикнет завеселевший мужик, что не страшен ему ни черт, ни строптивая женка. Сам, скажет, он себе судья и сам себе хозяин. Поддакнут ему, встрянут в разговор даже робкие мужики, и пойдет он в этом приятном для всех направлении, неслышный, к счастью, прибиравшим в огородах прошлогоднюю ботву бабам…

Витька, пока снасть починял, время от времени поглядывал на излучину: был соблазн завернуть к мужикам, но представил, как ворохнется в саку крупная рыба, как запоздало хлестнет по воде зазевавшийся налим, и отказался от своего намерения.

К омуту он отправился задами и, чтобы не смущать себя лишний раз, не огорчать мужиков отказом разделить с ними трапезу, держался от излучины подальше, шел по высоким местам, где уже сухо было и распустились реденько первые цветочки мать-и-мачехи.

2

Баню дед Проня опутал веревками, как воз увязал, и навалил на двускатную крышу с обеих сторон сырые ольховые жерди. Была в том нужда. Вода в самую буйную свою пору поднялась до застекленного кое-как маленького оконца, но не осилила шаткого сооружения и, схлынув, оставила в предбаннике пустые раковины, мусор да короткое бревнышко. Она и теперь еще докатывалась по вечерам до бани, однако уже без угрозы ей, потому что потопляла лишь первые венцы.

Днем речка держалась в коренных берегах. Захламлены были кусты возле нее, ил натащило между густым тут ивняком, и Витька с трудом добрался до вяза.

Вода в заводи еще неспокойной была, на стремнине она, побулькивая, завивалась в крутые суводи, а у вяза, отбитая от стрежня мысочком, ходила широким кругом и лениво крутила посредине его клок сена.

Снеговица скатилась в речку с полей в три дня, бушевала, как никогда, и, видно, углубила и без того страшенной глубины яму под вязом: не достал Витька дна длинным, специально для ям сделанным саковищем, но добыл снасть не пустой. Сак, когда показалась из воды рамка его, ощутимо повело в сторону, рыба в нем взметнулась, но поздно и нерешительно. Витька вымахнул сак на берег. В мотне его, лениво поводя Хвостом, лежал метровый налим. Черный со спины, светлый на животе, будто был он омыт родниковой водой, так чист оказался с головы до хвоста, пахло от него свежо, и запах этот не мешался с духом сырой земли и донного ила.

Два года не рыбачил Витька весной. И оттого, что елозил у ног его никогда прежде не словленный тут такой большой налим, дрогнули руки от нетерпения и азарта. Витька метнулся к воде и, не пугаясь, что может обвалиться под ногами наверняка подмытая земля, закинул сак в середину ямы: чутно было — толкнулось саковище обо что-то твердое, догадался — в дно ямы, а когда потянул снасть из воды, не сомневался, что тащит ее с уловом.

Три налима поймал Витька во второй заброс, выкинул их на берег и, чтобы ничто не мешало рукам управляться в кустах с длинным саковищем, сбросил фуфайку; спешил он уловиться, пока не расползлись из ямы потревоженные налимы, но рыбы в нее, видно, набилось отстояться в затишке много и разной. Иной раз зацеплял Витька нерасторопных в грязной воде щучек, поймал до десятка крупных окуней, но особенно добычливо ловил в яме налимов. Витька выкидывал их на берег, не глядя и не заботясь, куда попадала добыча. Слышал он, что шлепались налимы в залитую водой канавку, а иные с глухим стуком падали на землю, и те, которые оказывались недалеко от берега, на слухе, может быть, или по извечному у этой древней рыбы чутью норовили добраться по мокрому илу к речке, и были такие, что достигали ее и скатывались в воду.

Витька их не ловил. Некогда было. Он, будто из садка черпал, таскал из ямы то больших, как первый, то маленьких и беспокойных налимов. Улов Витька не считал, не знал, как велик он, и рыбачил бы, как всегда, пока будет попадать какая-нибудь рыбешка, но выволок неожиданно невесть как затесавшегося к донным жителям — налимам красавца голавля, услышал за спиной у себя сдавленный вздох, оглянулся и, не вынимая добычу, кинул сак на свисавшие к воде кусты ивняка.

На берегу Ольга стояла.

Кого угодно ожидал Витька застать у себя за спиной, но только не Ольгу. Однако она это была.

Растерялся Витька. Худой, выходило, он кавалер, испугался распутицы, а девчонка вот как-то одолела грязь и бездорожье, пришла к нему сама.

От воды на берег Витька полез оскользаясь и мешковато. Ольга подошла к срезу берега, помочь хотела ему и подала руку. Витька отшатнулся. Руки он перемазал илом по самые локти. В два широких шага одолел он самый крутик берега, но качнулся на поплывшей из-под ног глинистой дернине.

— Упадете, — охнула Ольга, ухватилась за рукав рубашки и хоть без особой пользы, но тянула Витьку к себе, пока он выбирался по скользкому урезу на берет.

— Спасибо. — Витька пошутить намерился — шаркнул резиновым сапожищем, да неловко очень, смутился, поспешил к отстоявшейся лужице вымыть руки и спросил оттуда: — Какой бог послал вас, Оля?

— Без него обошлось, — улыбнулась Ольга. — Бригадир в этом скорей всего виноват. Он меня на тракторе с отчетом в правление отправил. Едва добрались. Грязища кругом. Обратно по тракту мимо вашей деревни поехали, ну я и решила забежать б гости.

— И хорошо сделали.

— Думала, не найду. Мать ваша сказала: рыбачить ушел, сокрушалась, что не может показать, в какую сторону. Я уж домой собралась, да увидела рыбаков на берегу. До них дошла. А там пиршество, уху сварили. «Садись, — приглашают, — девушка, Викторка — парень компанейский, непременно к нам прибьется». Еле отговорилась. Старик там был один, посоветовал мне сюда наведаться.

— Дед Проня, наверно?

— Да, кажется, так его называли. Дед этот и объяснил мне, как сюда идти. Я бы все равно вас не нашла, да хорошо — мальчишки помогли, довели до самой бани… Чего это она вся веревками опутана?

— Чтобы водой не унесло.

— Неужели так широко речка разливается?

— В иной год и пошире.

Ольга стала берега оглядывать и, должно быть, не верила, что может эта тихая теперь речка выйти из русла, нести на себе скопленный за долгую зиму во дворах и на дорогах мусор, раскатывать на пути своем нерасчетливо поставленные бани и корчевать раскидистые, в обхват толщиной подбережные деревья.

Витька, пока руки мыл и обтирал их подолом рубахи, поглядывал украдкой на Ольгу. Искать среди бела дня парня без какой-нибудь хозяйственной нужды решится в деревне не всякая девчонка, может статься, разговоры пойдут после этого, мол, бесстыдница она, сама на шею вешается, и следовало ждать, что станет Ольга смущаться, однако не нашел Витька в поведении ее ничего такого. На лице у нее играла шалая радость, глаза сияли, и была она безоглядно добра: выпростала из-под ила прибитый к земле кустик смородины, потом кинулась к раскиданным на берегу налимам, принялась стаскивать рыбу в лужи и оттирала ее там, вскрикивая весело, когда бунтовал в руках у нее какой-нибудь особенно живучий налим.

Никак не мог Витька взять в толк поведение Ольги, не знал, что делать, и, чтобы не стоять истуканом, стал помогать ей собирать рыбу.

Ольга примчала с берега живого налима и, подобрав полы распахнутого пальто, ополоснула его в мелководной лужице и пустила в ямку, в которой было ладони на две прозрачной, как слеза, воды.

— Хочу, — сказала она, — посмотреть, какой он, когда чистый.

Налим, однако, выставлять себя на смотрины не желал. Замутил он моментально воду в ямке и запал на дно ее.

Ольга поймать его намерилась.

— Не надо. Я вам сейчас свеженьких наловлю. — Витька спустился к воде, вытряхнул под ноги себе снулого голавля и, чтобы непременно достать до самого глубокого места ямы, забросил снасть на всю длину саковища.

Трех налимов да одного окунька поймал Витька и выбрался с уловом на берег. Ольга, сцепив у подбородка руки, смотрела восхищенно, как елозили в саке налимы и как перекатывался между ними ощетинившийся окунишка. Больше-то она за ним следила. Наверно, казался он ей средь матерых налимов совсем уж беспомощной и забитой рыбешкой. Глаз не могла оторвать Ольга от красноперого в брачном наряде окунька, и было во взгляде у нее намешано всякое: и жалость в нем была, и радость, и еще что-то было, чему Витька не придумал никакого названия.

Держал Витька перед собой сак на весу, ждал, когда насмотрится Ольга на рыбу, и вдруг поймал на себе ее убегающий взгляд. Радость была в нем, как раньше, восхищение было да не потому только, понял Витька, что билась в саке всегда красивая весной рыба. Ольга сквозь ячеи снасти на него посматривала украдчиво. Тревожили Витьку эти вороватые взгляды.

Он оглядел Ольгу скоком с головы до пят и, точно посмотрел на нее другими глазами, ноги увидел, плотно перехваченные в икрах голенищами резиновых сапожек, натянувшие без складок короткую юбку бедра и все ее ладное тело, как будто не было на ней никакой одежды.

Витька отшвырнул сак и, чувствуя, как бьется в груди сердце, шагнул к Ольге, вскинул ее на руки.

— Увидят же, Витя, — потерянно охнула Ольга, рванулась было, но нерешительно, и сломленно уронила на плечо Витьке голову.

— Кому тут быть, — уже не слыша себя, сказал Витька. — Кому быть, — повторил запаленно, и померкло все вокруг, пропало все, кроме зашедшегося в яростном бое сердца да приятной тяжести припавшей к нему Ольги.

Помнил Витька, как к бане шел, как распахнул ногой приоткрытую дверь, помнил, а когда шагнул в баню и посадил Ольгу на поло́к, качнулся под ногами и поплыл куда-то неровный пол, а вместе с ним и сам он, безвольный и уже беспамятный.

3

Ольга ворохнулась и затихла, будто притаилась. Витька краем глаза видел ее рассыпавшиеся волосы, заметил, как раз и другой дрогнули смеженные веки, и ждал с тоской неизбежных слез и всяческих попреков. Бывало, и не первой молодости женщины сырость разводили: сбил, дескать, с пути праведного, пытали вроде бы обязательными для целомудренной женщины слезами, не потянет ли его по наивности к семейной жизни. В таком разе ясно все было и известно все наперед, а тут девчонка! Тут всего можно было ожидать, но Ольга молчала.

Витька осторожно выпростал из-под себя занемевшую руку. Ольга дрогнула, нашла его руку, стиснула легонько и открыла глаза. Ничего худого для себя не увидел Витька в черной глубине их: не было в глазах ее осуждения и сожаления не было. В сумеречном свете из маленького окошка рассмотрел Витька, как улыбнулась Ольга смущенно, а потом глядела на него несуетно, и в глазах ее все явственнее проступала тоже несуетная радость.

На полке́ лежал Витька с краю, в бок ему упирались две тесанные из горбылей щербатые доски. Оцепенел он от неловкого положения, но покорно перемогал неудобство. Ольгу хотел он понять и вести себя соответственно.

Вроде бы не грозили ему ни слезы, ни попреки, но должны, думал, они быть обязательно, и, чтобы не вызвать их неосторожным словом, молчал Витька, выжидал, когда заговорит Ольга либо чем другим даст знать, как быть ему и что делать.

Ольга, однако, смотрела на него по-прежнему безмолвно и, должно быть, заметила, что неудобно ему лежать на выпиравших из общего порядка досках, потянула его к себе, Витька, как поцеловал, ткнулся губами в Ольгино ухо. Ольга обхватила рукой патлатую Витькину голову и тихо шепнула:

— Я знала, что ты любишь меня, — и спросила как об известном: — Любишь ведь?

— Люблю, — поспешно отозвался Витька и, хоть не знал толком, так ли это, — люблю, — повторил, чувствуя, что в слове этом прощение ему за содеянное. Было оно, догадался, в Ольгином понимании, особой цены. Случалось, говорил его Витька девчонкам, но не помнил, чтобы вызвал тем у них окончательное доверие, сторожились, помнил: надо, мол, тому подтверждение, и не мог найти сейчас никакого объяснения, отчего оказалась Ольга столь доверчива.

— В клубе я тебя сразу приметила, — негромко, но внятно сказала она, уже не скрывая нежности в голосе и не думая, должно быть, что можно истолковать слова ее нехорошо как-нибудь или осудить ее за неподобающую девчонке откровенность. — А потом я тебя во сне стала часто видеть.

— И я тебя видел, — соврал Витька, чтобы поддержать разговор.

— А как?

— Ну… обыкновенно.

— Ты мне часто большим-большим снился. На руках как-то меня нес, и сбылось вот…

Ольга на мгновение припала к Витьке всем телом, отодвинулась затем и, осторожно высвободив руку из-под головы его, уронила ее вдоль себя на поло́к, повернулась на спину и лежала так, глядя в закопченный потолок, не пряча счастливой улыбки, точно была она не в шаткой бане, а в невесть какой красоты хоромах.

Солнце на дворе, видно, склонилось за полдень. В бане посветлело. Витька разглядел черные стены ее, павшую в углу каменку, и от убожества этого, от запаха прелого дерева стало ему не по себе.

А Ольга точно не замечала неприглядности их случайного пристанища и, как не тут была, улыбалась чему-то и казалась оттого еще больше загадочной.

Не находил Витька никакой причины радоваться, но понимал, что все равно Ольге, где они сейчас. Счастливой была она и, видно, чувствовала что-то такое, чего никогда не доводилось испытывать Витьке.

Из почтительности к этому неведомому чувству да оттого еще, что боялся Витька спугнуть радость Ольги, он терпеливо сносил все неудобства, искал подходящий случаю предлог, чтобы увести Ольгу из бани и не нарушить при этом ее доброго настроения.

Весна на дворе стояла и, как положено, в серединный свой срок поспешно доплавляла маленькие, как обмылки, лахтины снега. С шорохом осел, слышал Витька, за стеной бани все еще большой сугроб, воробьи, слышал, дрались на крыше, и даже, как вода в речке поплескивала, слышал он — так напряглось в нем все от ожидания спасительного «чего-нибудь».

Плеск воды вдруг надоумил Витьку сказать Ольге, что может затопить их тут, что уходить надо из бани, пока не поздно.

Витька повернулся к Ольге, и она тотчас повернулась к нему.

— Иди сюда. — Ольга подвинулась, освобождая Витьке место рядом с собой. — Иди, — позвала затаенно, и от украдчивого голоса ее пропало столь твердое недавно намерение, но и другое что: как разговаривать с ней, как быть ему в этом неловком со всех сторон положении, он по-прежнему не решил для себя и покорно припал к Ольге и обнял ее бездумно.

Ольга тряхнула головой, хотела поправить наползавшие на глаза волосы, да только хуже сделала и завесилась совсем текучими прядями. Пахло от волос ее уже знакомыми Витьке духами и еще чем-то, тоже приятным. Запах этот не смешивался ни с какими другими и не терялся средь прогорклого от сырости банного духа. Вроде чуть внятным был он, а тревожил, стеснял дыхание. Убрать собрался Витька мешавшие ему волосы, встать хотел, но уже не властным был он над собой: все в нем налилось тяжестью, жаром все взялось, и он стиснул Ольгу, нашел губами ее губы и почувствовал, как дрогнули они и сама она дрогнула, безропотно покорная его рукам.

4

Витька засыпал. Сквозь дремоту он еще слышал негромкие, как шепот, слова Ольги.

— Не спи, Витенька, не спи, — просила она, но тоже сморенным голосом.

Голос ее отдалялся с каждым мгновением и пропал скоро. Какой-то частью неповергнутого в сон сознания Витька отметил еще, как коснулась щеки его теплая рука Ольги, и с ощущением этим канул в благостную тишину.

Проснулся Витька от шороха. Вроде некому было шуметь тут. Рядом с ним Ольга спала. В бане и окрест нее все пребывало в послеполуденном безмолвии, но шорох этот, знал Витька, не от ветра был, не от опавшего где-нибудь поблизости сугроба. Предчувствуя неладное, встал он тихонько, чтобы не разбудить Ольгу, прошел к дверям и, когда взялся за скобу, понял, что не ошибся в своих предположениях.

Дверь была приперта.

Витька налег на нее плечом, да, видно, не палка и даже не крючок держали ее. Дверь не подалась.

Все в бане у деда Прони было шатким, а вот дверь оказалась крепкой. Взломать ее — ось бы тележная сгодилась, из которых делали в Агаповке основание каменок, но дед Проня и тут поступил по-своему и сложил гальку на тонкое полосовое железо. Сгорело железо местами, местами порвалось от ветхости и не могло послужить даже маломальским взломным инструментом.

Витька кочергу поискал. На полу, средь вынесенного водой из всех потаенных мест хлама, валялись мокрые голики, дрова мокрые, а кочерги не было. Вместо кочерги держал в бане дед Проня когда-то длинную, должно быть, но уже сожженную с одного конца и короткую теперь палку. Витька попытался поддеть дверь той палкой в неприлегавшем в паз углу, да напрасно, понял, канителится, и навалился на хлипкий косяк.

Отстоявшие все возможные сроки, тонкие в косячном выеме концы простенка хрустнули еще здоровой кое-где плотью и сломались все сразу. Тихо сломались они, изопрело давно нестойкое в сырости дерево, но Ольга услышала хруст его, вскинулась и села на полке́, поджав под себя нахолодавшие ноги.

— Что случилось? — спросила она и, должно быть, не поняла со сна постигшей их беды, надела сапожки и принялась было прибирать волосы.

— Закрыли нас, — сказал Витька и, нащупав за дверью подпорку, с трудом отвалил короткое бревешко.

— Кто закрыл?!

— Не знаю.

— Ой, батюшки! — Ольга, поспешно надевая пальто, метнулась к Витьке и, когда, лишенная всех держаков и подпорок, рухнула дверь, выбежала из бани. Витька кинулся следом.

— Постой, Оля.

Ольга обернулась, покачала головой.

— Не провожай. Дорогу я сама найду.

Изо всех сил спешила она уйти подальше от бани и от поспешности этой влетела в скрытую снегом лужу, оступилась в канаве. Хотела она заслониться от деревни жиденьким на взгорке перелеском, ударилась бежать к нему напрямик, через луг, оскользаясь на мокрых кочках и намороженном кое-где еще осенью льду.

Пока бежала Ольга к лесочку, углядел Витька мелькнувшие за ближним к бане бугром картузы ребятишек. Они, подумал, нашкодничали, отодрать, подумал, надо их за такое безобразие, не украдчивый топоток разбегавшихся ребятишек возвестил скоро, что не догнать ему этот бойкий на ногу народец. И Ольгу, понял, не догнать. Не было ее в видном насквозь лесочке.

Витька обеспокоился, как бы не заблудилась она, пока попадет на трактовую дорогу, но подумал об этом мимоходно. Вроде и не с ним приключилась эта, как ни прикинь, странная история, и от неожиданности всего происшедшего размышлял Витька скоком, думал о разном, а когда вспомнил о рыбалке вдруг, пошел на берег собрать раскиданных там налимов.

5

Вечером известно стало в Агаповке и старому, и малому, что обгулял Витька в бане у деда Прони степановскую агрономшу. Судачили о том бабы у колодцев, в магазине, слышно, был разговор, и, бог его знает какими в распутицу путями, передали это известие в Степановку. Скорей всего была в том виновата жена Саши Рыжего. Бегала она в Степановку в любую непогодь, если не могла совладать с мужем своими средствами. После этого прибывали в Агаповку родители жены Саши Рыжего, а другой раз даже дальние родственники, чтобы склонить зятя к примерному поведению и наставить на путь истинный. Был резон появиться им. Саша Рыжий загулял, но, видно, по причине бездорожья не появились родственники его в Агаповке, и никто другой вроде бы не заходил в деревню из Степановки, а вот известие о банном происшествии через день-два, совсем уж неведомо как, вернулось обратно и обросло по пути всяческой несуразицей. Рассказывали, что якобы захлестнуло Витьку с Ольгой в бане водой и вызволяли якобы их оттуда с плота, взломав крышу.

Со смешком рассказывали об этом деле бабы: хват, дескать, парень, Викторка, но сомневались, что могла быть в полуденное время вокруг бани большая вода. Иные, особенно осторожные бабы, приняли известие за сущую правду и установили на всякий случай за взрослыми дочерьми постоянный догляд.

Шириться молве помогал дед Проня, Ругался он, что с великими трудами делал недавно бане капитальный ремонт, как новая, божился, стала, а теперь, вздыхал, почитай, что развалина, и требовал от Витьки возмещения убытков.

Долго бы обсуждали бабы эту нашумевшую новость: время было межсезонное, без спешки и без большой пока занятости на колхозной работе, да стало известно, что уехала Ольга в город тотчас же, как только докатилась недобрая молва о ней до Степановки.

Бабы поутихли.

Главную вину они на Ольгу возвели. С парня, судачили, спрос невелик, тут девка должна сторожиться, и оттого, видно, что не было на глазах виновницы происшествия, на убыль пошли пересуды, а в недолгом времени иссякли совсем, и вспоминали бабы эту историю только в назидание дочерям своим да под веселую руку.