В Степановку Витька пошел вдоль речки пешеходной прямушкой. Неторной была она, заросла местами, потому что мало кто топтал на ней живучий лопушинник, а местами и совсем западала в высоченную тут крапиву.

В сторону сворачивала тропка едва намеченным следом около неудобных для пешего человека мест. И чего вроде бы проще отыскать нужную дорогу, но вот попадал Витька то и дело на временные тропинки и без всякой для него надобности выходил к глубоченным с застойной водой омутам.

Виноват в том был дед Проня. Натоптал он вдоль речки к рыбным бочагам хорошо обозначенные тропки, и когда Витька уткнулся очередной раз в черную у берега воду небольшой заводи, понял, что встретит где-нибудь неподалеку деда Проню. Рыбачил он недавно в омутишке. Вода еще не успела зализать след от стоявшего в мелководье ведерка, а на берегу были накиданы свежие окурки.

Набежал Витька на деда Проню у большого омута. Тут в любую непогодь ерши брали хорошо. Но теперь дед Проня, видно, снарядил снасть на солидную рыбу. В тенечке, у берега, стояло ведерко с живцами, садок в воде лежал немалой вместительности, и хоть был он пока пустой, однако взял его дед Проня, конечно, не по оплошности. В омуте щурята иной раз клевали, окуни после дождя выходили на охоту, и на них-то дед Проня возлагал, видать, все надежды и наживил крючки на трех удочках мелкой рыбешкой.

Сам рыбак сидел на коряге. Он сонно помаргивал, дремал, казалось, но следил за удочками исправно и примечал даже легкое шевеление поплавков.

Живцы на крючках были не снулые. Иной поплавок вдруг начинал подрагивать, круги вдруг пускал возле себя, и тогда дед настороженно вытягивал шею. Но слаба была покалеченная рыбешка, чтобы потопить стойкие на воде поплавки из гусиного пера. Подрожав, поплавки замирали. Дед Проня, поерзав на коряге, затихал снова. В воду он время от времени вглядывался, будто рассмотреть хотел, есть ли в омуте стоящая рыба.

Ни всплеском, ни другим чем не давали знать о себе окуни и щурята. Видно, сыты были. Корм в заводи водился всяческий, но кто-то позарился все-таки на легкую добычу. Поплавок одной удочки бесшумно нырнул в воду.

Дед Проня подсек без суеты и вовремя. Рыбу он подцепил не маленькую: удилище в руках у него выгнулось дугой, и до звона натянулась не по добыче тонкая леска.

Окунь или, может, уже побывавший в переделках щуренок тянул в коряжник под берегом. Дед Проня старался умаять рыбу на чистом, вываживал к песчаному мысочку. Ничего не видел и не слышал он вокруг себя, кроме чертившей по воде лески да ее напряженного от непосильной тяжести звона. Лопнуть могла она от любого нерасчетливого движения. Дед Проня подобрался и, склонив набок голову, подваживал добычу к берегу.

Витька к воде спустился и, незамеченный дедом, встал у него за спиной. Рыба устала, однако держалась на глубине. Она дала было повести себя к берегу, но неожиданно рванулась к все еще недалекому от нее коряжнику.

— Упустишь! — жарко дохнул Витька над ухом деда.

Дед Проня оглянулся. И только на миг какой-то дрогнула у него рука, ослабла на миг леска, но мгновения этого оказалось достаточно, чтобы сошла с крючка рыба. Дед Проня вымахнул на берег пустую леску, шатнулся и осел на истоптанный берег.

— Мать-перемать, Викторка! Из-за тебя, баламут, самое малое аршинную, щуку упустил.

— Меньше была, — серьезно сказал Витька.

— Меньше? — поразился дед Проня. — Меньше? — переспросил, вставая. — Да неужто я не узнаю, какая штуковина на крючок села! Она, холера, мне чуть руку не выдернула. И черт тебя нанес в сей секунд!

— Еще поймаешь, — обнадежил Витька.

— Известно, словлю. Да не щуку теперь. Погода не та, печет шибко. Я за этой щукой-то, почитай, с утра бегал. Все омута обошел. И хоть бы где поплавок качнуло. А тут только ведь в руках не держал рыбу-то… Эх, разрази тебя, баламут, лихоманка, — не унимался дед Проня.

— Погоди, дед. Сейчас с уловом будем. — Витька приметил в кустах укрытые от ребячьего глаза ветками держаки двух морд и ринулся в чащовник.

— Стой, Викторка! — Дед Проня убавил голос и поутих сразу. — Неладно будет потрошить эти-то снасти.

— А чего! Твои, что ль! — спросил Витька и остановился на полушаге.

— Кабы мои, тогда что. Тогда, пожалуйста. Я, Викторка, так смекаю: поставил морды Федор, булхактер наш, а то и выше бери — сам Никодим Тимофеич.

— У них своя речка под боком.

— Так оно. Да там, сказывают, даже лягушки повывелись. Обмелела речка-то.

— Ничего. Председатель и без рыбы как-нибудь перебьется.

— Лучше не тревожить, Викторка. — Дед Проня заступил дорогу к мордам. — На меня, гляди-ко, подумают. Кто, прикинут, рыбак в Агаповке? Прон Ефтихеич. Ну, значит, он, скажут, в чужие снасти заглядывает. Э-э, греха не оберешься.

Глаза отводил Витьке дед Проня. Его морды стояли в омуте. Узнал их Витька по держакам. Держаки были приметны. Выбирал их дед Проня все равно как иной мужик граблевище привередливой хозяйке, искал засохшие елушки, какие попрямее да без сучков, и обстругивал потом усердно, будто ладил невесть что для тонкой в хозяйстве работы.

Снасти у деда Прони в порядке были всегда и отменно сделаны. Выдавали они его всякий раз, и не всегда на хорошую славу.

Однажды инспектор рыбнадзора и корреспондент районной газеты витыль углядели в омуте. Ребятишки указали на деда Проню: его, сообщили, снасть и от внимания к ним увешанного фотоаппаратами парня похвастали, что дед в Агаповке самый добычливый рыбак.

Акт о промысле недозволенными орудиями был составлен на деда Проню, и запохаживало дело к тому, что будут у него большие неприятности. Но сообразил он, как отвести грозу, отказался наотрез признать витыль своей снастью.

Всяко уличали деда Проню инспектор рыбнадзора и бойкий парень-корреспондент: вязку сравнивали на конфискованном витыле с найденным во дворе у него изодранным бреднем, выставили в свидетели ребятишек, но те к тому времени смекнули, что похвастали неладно, стали мяться: не знают, мол, уверенно, чья снасть, и спасли тем деда Проню от штрафа и недоброго о нем известия в газете.

Витыль увезли. Дед Проня, слышно, промышлял рыбу после того случая чем попроще: морды плел, ставил переметы и делал это будто бы с оглядкой. Он, видно, и теперь опасался, как бы не сказал Витька чего лишнего инспектору рыбнадзора, если признает, что стоят в омуте его морды. Твердо держал оборону дед Проня, поширкивал скорбно носом, что приходится ему оберегать чужое добро, и был полон решимости не пускать Витьку к укрытым в кустах держакам.

Витька отступился. Но интересно было, как поведет себя дед Проня, если сказать ему о держаках. Качнулся Витька в сторону, скосил глаза на чащовник:

— Держаки-то твои, дед!

— Мои, — обреченно сказал дед Проня. — Прибежал этта-ка ко мне булхактер. «Сделай, — говорит, — Прон Ефтеич, десяток держаков». Я, ясное дело, исполнил все честь по форме, потому как власть Федор, а ему, хвати так, может, сам Никодим Тимофеич такое указание дал.

— Ему, конечно, не откажешь, — согласился Витька и заскорбел было, что понимает, каково работать по прихоти чужого человека, но все уже клокотало в нем от распиравшего смеха, не сдержался он, ткнулся на землю, где стоял, и припал головой к коленям. — Ох, силен, дед! С тобой, пожалуй, всему районному рыбнадзору не управиться.

— На что я, Викторка, этой организации? — смиренно отозвался дед Проня. — Я ведь теперь только удочками рыбачу.

— Да ну?

— Истинно, Викторка.

— А карасей в Козьей протоке ты тоже удочками промышлял?

— Там, помнится, мы на паях с тобой промышляли, — повеселел дед Проня.

— Когда это?

— Эка, какой ты, Викторка, непамятный. Подумай-ка хорошенько, может, и падет что на ум.

— А-а. Верно!

Было такое дело — промышлял он карасей с дедом Проней. Наткнулся Витька на него мимоходно, когда с работы шел. Дед Проня ходил по берегу Козьей протоки и с вожделением поглядывал под росшие из воды кустики. Осока возле них шевелилась, и ходила ходуном от набившихся в протоку карасей водяная крапива. Витька приловчился рыбачить штанами и в два захода поймал десяток, как на подбор, одномерных карасей. Дед Проня по берегу бегал, советы подавал, но исчез вдруг ненадолго и приволок будто бы спрятанный кем-то в прибрежном ивняке бредень.

Мешок, а то и поболе, взяли тогда в протоке рыбы, Витька в бредень ее свалил и едва дотащил до бани деда Прони. Без корысти, на азарте рыбачил он. Рыбы домой взял, пожалуй, не больше того, что штанами поймал, но факт — был соучастником недозволенного промысла.

— Вот то-то и оно, — вздохнул дед Проня. Сама скорбь был он. — Я ведь, коль и ввяжусь рыбачить добычливой снастью, почитай, по нужде каждый раз.

— И хариусов с Пушкой по нужде ловил?

— А то как же? — вскинулся дед Проня. — Федор, значит, и сбил меня с панталыку. Нагрянул, гляди-ко, ко мне после первых инеёв. «Харюз», — говорит, — слышал, сейчас хорошо ловится». Должо́н, ответствую, потому как кормиться ему осталось всего ничего. «Вкусна, — говорит Федор, — эта рыба, жиру в ей, как в поросенке». Словом, обхаживает он меня, ровно неподатливую девку, а сам, однако, не мычит и не телится. Не обнаруживает, значит, истинных намереньев. Да как тут не смекнуть, куда гнет! Понятно, отвел я его на Каменушку и снасть ему там честь по форме наладил.

Дед Проня опечалился: нет, мол, ничего хуже, как поступаться своей волей, да что он поделает, если пожарник он всего-навсего, подневольный со всех сторон человек. Витька посмеивался.

— Много поймали?

— Больше-то у костра, Викторка, топталися, — отмахнулся дед Проня. — Мороз нечередно ударил. Да… — Помолчал он, вспоминал, видно, ту неудачную рыбалку и усмехнулся вдруг одними губами. — Там и рыбы-то как следует не было. Много выше в омутах она стояла. Звал меня Федор в те места, да я, гляди-ко, дорогу туда запамятовал.

— Ты! Дорогу запамятовал?

— Ага, — невинно откликнулся дед Проня.

— Во, стратег! — Витька расхохотался. — Я, дурак, его в пожарники определил. Тебе, дед в руководящий состав надо. На отчетном собрании я тебя в члены правления выдвину.

Дед Проня не отозвался. Только головой покачал осуждающе, что ничего-то не смыслит он, Викторка, в жизни, и стал распутывать леску на удочке.

Витька хотел допытаться, как это удалось провести ему Пушку, но дед Проня будто и не слышал его. Живца он ловил в ведерке, какой побойчее, а когда закинул удочку и приткнулся на корягу, точно и не вставал, уставился, как недавно, на неподвижные поплавки.