Дед Проня не спал, мешали черт-те откуда наползшие в казенное помещение тараканы. Шуршали они в изголовье постели и даже вскрикивали, почудилось, эти твари спросонок. Но не спалось деду Проне больше от обиды, чем от шелеста расплодившихся тараканов. Зол он был на Витьку, что заставил тот лезть его на каланчу и до рези в глазах высматривать дым за Марьиной гривой. Марево там, разглядел, колыхалось над лесом, пыль над дорогой взвихрялась время от времени, а дыма не было, и пожар, стало быть, не намечался никоим образом.

Не с доброй души, считал дед Проня, отбил Витька его от себя, замышляет, думал, что-то недоброе и не в первый раз сегодня вспомнил, что угодил он на хлопотную тут, в лесном краю, должность пожарника опять же по его наущению.

За два года до того, как заступить деду Проне на нынешний пост, стояли на нем но наряду: бабы дежурили, мужики шли отоспаться с превеликой охотой, и даже девки соглашались реденько справлять эту нехитрую работу, потому как не находилось зимой другого теплого места, где можно было остаться с глазу на глаз с приглянувшимся парнем.

Дед Проня состоял тогда в сторожах на складе. Вечером он обходил амбары, проверял замки и — худо ли! — заваливался спать в сторожку, где осанисто стояла посередь избушки кирпичная печка, скамейка была неширокая, а вдоль безоконной стороны от стены до стены сколотили плотники просторную лежанку.

На лежанке этой дед Проня собрался встретить свою полную отставку от общественной работы. И встретил бы — дотягивал он седьмой десяток, — но угораздило его как-то на рыбалке учуять, что потянуло из колхозного леса запахом дыма, кликнул он сидевшего неподалеку мальчишку, велел ему бежать в деревню и поднимать народ.

Пожар застали вовремя. Огонь только-только набирал силу, и укротили его без особых хлопот. Однако, когда стали разбираться, отчего не был тот пожар удозорен еще по первому дыму, обнаружилось в караульной службе упущение — никого не оказалось в ту пору на каланче.

По наряду значилась в тот день пожарником бабка Меланья, но попустилась, старая, службой и копалась с самого утра в своем огороде. Непорядок, шумели бабы, надо в пожарники человека постоянного: а ну как полыхнет какая хоромина в деревне?.. Мужики поддакивали: надо, мол, что толковать, и расспрашивали между тем, кто тот человек, что углядел пожар. Медаль, говорили, может ему выйти в награду за спасение общественной собственности либо ценный подарок от правления колхоза.

В конце концов вышли мужики на мальчишку, хвалить принялись его: молодец, мол, успел к сроку, и медаль, говорили, будет ему очень к лицу. Но мальчишка оказался некорыстным. Указал он на деда Проню. Он, сказал, велел бечь в деревню, и медаль, вздохнул, полагается ему.

Дед Проня не собирался оказывать свою причастность к перехваченному вовремя огню. Пока тушили его, он сидел на берегу речки, двух щучек поймал и зашел на пожарище попутно. Невелик труд, прикинул он, огонь упредить, но приняло это дело неожиданный оборот — шутка ли! — медаль могла ему перепасть, и дед Проня признался:

— Я, стало быть… Служба у меня такая. Я, значит, завсегда на посту.

— О! — возликовал Витька. — Тебя и определим в пожарники!

Мужики переглянулись.

— А подойдет ведь, пожалуй!

Но сомневались, что стар он, дед Проня, боялись дать маху.

Дело решили бабы.

— Правильно! — гаркнули в один голос. — Правильно Викторка сказал. Надо пожарником, кто глазами попроворнее.

Дед Проня не ожидал такого разговора. Медаль, думал, дадут — хорошо, похвалят принародно — тоже не худо, но угодить в пожарники! Нет, этого он и в мыслях не держал. Растерялся он.

— Как так? — спросил.

— А так вот. — Витька привалил голову к сложенным вместе ладоням: будешь, мол, посапывать — и вся работа.

— Негож я для пожарного дела, — отнекивался дед Проня и с надеждой поглядывал на баб, знал: сила они, если захотят склониться на его сторону. — Я бы со всем удовольствием, да глаза, боюсь, подведут. Зрение-то у меня только днем стойкое. Вечером я ничего не различаю. Куриная слепота у меня вечером.

— Ничего, дед. У пожарника самая дневная работа, — напирал Витька, и ведь видно было, что шутит, черт, что наплевать ему, кто станет пожарником, а бабы, дуры, приняли все всерьез.

— Подойдет, — загудели. — В самый раз будет. — И на бригадном собрании утвердили деда Проню в новой должности.

Потом, сказывали, было вынесено насчет него решение и бумага якобы была составлена, что назначен он, дед Проня, пожарником с выплатой ему за труды сорока пяти рублей ежемесячного жалованья. И еще был разговор, что предписывалось ему тем решением упреждать пожары и разъяснять населению, от чего и как занимается огонь. Сам он той бумаги не видел, но на всякий случай облепил жилую каморку пожарной купленными в районе по случаю плакатами, на которых были нарисованы бравые молодцы в касках и худые печи с полыхающим вокруг них огнем.

Упреждать огонь деду Проне не довелось, не горело, слава богу, ничего, однако же не прежняя была у него теперь работа. Надо стало, как ни крути, поглядывать на деревню и окрестные леса да присматривать ночью за техникой.

Вспоминал дед Проня былую свою сторожевую работу, вздыхал, ворочался на узенькой лежанке и нехорошо думал о Витьке: он, считал, пособил ему попасть на эту, будь она неладна, службу, и, когда затарахтел на дворе пускач, пребывал в совершенно расстроенных чувствах.

Трактор дал знать о себе солидным гудением, вставать надо было, идти на улицу: тут, мол, он, дед Проня, и вышел узнать, кто и зачем тревожит ночью колхозную машину.

По дрова, случалось, ездили трактористы после работы, возили осенью колхозникам сено, и теперь, видно, тоже собирался кто-то по этой нужде.

Вроде бы не мешкая, нашел дед Проня заваленное в углу упряжью ружье и вышел на улицу тоже не мешкая, но уже не застал на месте трактора Витьки: мигнул на дороге красный огонек заднего фонаря и пропал из глаз.

Слушок ходил в Агаповке: якобы грозятся правленцы запретить пользоваться колхозной техникой как вздумается, поговаривали с тревогой, что выйдет в скором времени распоряжение делать извозную работу для колхозников по нарядам и платить за нее в артельную кассу. Давно о том толковали и, кто знает, может, решили на днях, как собирались, и составили надлежащую бумагу. Тогда шуметь следовало ему, деду Проне, поднимать тревогу. Но кричать было поздно (трактор грохотал за околицей), и дед Проня поднял так и не опробованное за всю сторожевую работу ружье.

Выстрел тряхнул деда Проню, попятился он, чуть не упал. Эхо пошло перекатываться по лесным логам, но затихло скоро, как будто увязло в лесной болотине. Дед Проня послушал, не хлопнет ли где окошко, не окликнет ли кто его, отчего, мол, пальба, но никого не встревожил выстрел. Тихо было на улице, на дворах было тихо, и в безмолвии этом начинался редкий пока звездопад. Дед Проня проследил, как покатилась и пропала яркая звездочка, а когда истаял на небе мерцающий след ее, потирая ушибленное прикладом плечо, заковылял в каморку.