1

Засуха обошла Агаповку стороной. У соседей в Башкирии, слышно, не дождило второй месяц, у вятских стояла сушь невиданная, а вот в окрестностях Агаповки нет-нет да и кропило поля летучими дождями. Не пуп земли Агаповка — всего сорокадворная деревня — и не край света, если прикидывать от бедовавших в тот год соседей, а на тебе — капало над ней.

Стояла Агаповка на берегу маловодной речки того же названия. Никто из стариков не мог сказать толком, отчего поименовали деревню Агаповкой: от речки или, может, от поселения безвестного теперь Агапа, зато потешали иной раз под веселую руку знакомой всей округе байкой, что обиходил под жилье это место леший. Он, рассказывали, будто бы подрядился к первопоселенцу обустроить ему место под усадьбу и под пашни, но хватил на сговоре лишнее, захмелел и наворочал тут по пьяному лешачиному разумению не ладом все и не так, как следует. Окружали Агаповку горы и горушки, как будто и впрямь нарочно понаставила их вокруг деревни неведомая сила. Поля посередь леса вползали на те горы вроде бы тоже по-чудному: то клином, то круговиной. Но был от того прок. Редко когда ознобляло посевы частыми тут поздними заморозками. Лес хранил скопленное за день тепло до самого утра, и он же оборонял неокрепшие весной всходы от студеных северных ветров.

В логах, между горами, встречались кое-где небольшие оконца болот. Летом наносило оттуда запах тины, но ничто в деревне не могло перешибить легкого духа сосны. Росла она на вершинах гор и по склонам их, где реденько, как на постое, притулились стесненные со всех сторон елки. Витал над вольно поставленными домами деревни запах хвои, просторно было тут взгляду, однако, верно, никто из агаповцев в этот знойный августовский день не обратил внимания на засиненные дали и терпкий аромат смолы. Недосуг было: убирали рожь, сеяли озимые. Но средь самого занятого деревенского народа было особенно не до запахов и прочей постоянной тут благодати трактористу Витьке Агапову.

Витька досевал на склоне горы последнюю лахтинку озимого клина. Лахтинка та уже и не полем была, а какой-то мудреной загогулиной, что отпала в свое время от коренной пашни и теперь все больше, год от года, зарастала по краям молодым березняком. Пахал это поле Витька с превеликой неохотой и сеял сейчас тоже нехотя, потому как ни развернуться на нем свободно, ни доглядеть вовремя за сеялкой.

Следил Витька за прежним следом тракторного колеса, чтобы не наделать огрехов, но чувствовал — есть изъяны в работе: заскакивал кое-где на засеянное по второму разу, а в ином месте оставлял плешины. Севач бы мог руководить им, знак подать, да не видать его было: только иногда сквозь завесу пыли показывалась на малое время кепочка его и тотчас пропадала снова.

Капало окрест Агаповки. Но не в полную силу. Пашня была сухой, комковатой. Старший тракторист Недогонов предупреждал, что надо заделать семена поглубже: земля в глуби, толковал, влажная, будет отчего зерну наклюнуться, а там, глядишь, и дожди зарядят.

Прикидывал Витька, что неладно идет у него сеялка, скачут на комках диски, проверить хотел, но уже лишь на гон-другой оставалось пашни. «Сойдет», — подумал, переключил скорость и прибавил газу.

На развилку, где сбегались у одиночной сосны три полевые дороги, Витька пробрался с немалым трудом. Выезжая с поля, он скребанул несколько раз сеялкой по стволам подступавших к дороге деревьев, что-то звякнуло в сваренном на живульку агрегате, но видел — шкандыбает он на обоих колесах и, когда выбрался наконец на безопасное место, стоял на своем ходу и был с виду целым.

У сосны Витька остановился и приглушил трактор.

От речки доносился разнобойный рокот дизелей. Там, на низинном поле, сеяли Недогонов и Саша Рыжий. Утром уговорился Витька встретиться с ними после работы на развилке, и вот, вышло, ждать надо. В другой раз он подождал бы и час, и два, но сегодня торчать тут было не с руки: ходил по деревне слух, что будут выдавать вечером зарплату. Опоздать к приезду кассира означало нажить несусветную тягомотину — тащиться за пятнадцать километров на центральную усадьбу, в правление, а там разговор короткий: то денег нет, то кассира. Правда, не всегда выпадала такая канитель. Иной раз и кассир был на месте, и деньги в кассе были, однако Витька решил не рисковать и, попустившись уговором, поехал в деревню.

2

Около клуба было людно, как в большой праздник. Здание это поставили в Агаповке сразу для двух надобностей. В одном крыле помещались две комнатки бригадира, в другом зал был, где показывали кино да толклись зимой под грохот радиолы парни и девчонки.

Летом клуб пустовал, но был он в Агаповке не всегда в запустении. После того как разобрали на дрова стоявшую тут развалюху и возвели на этом месте новое здание, потянулись в Агаповку лекторы. Особенно часто наведывался сухонький, пенсионного возраста старичок. Был он, видно, главным в районе человеком по антирелигиозной пропаганде, рассказывал про звезды и планеты, но больше о боге толковал, что выдумка он, приспособленная попами для угнетения трудящегося человека, и зло. Как-то, добравшись до этого зла, лектор, должно быть, решил разнести его в пух и прах: бог — это опиум, сказал, дурман, и, сделав паузу, оглядел зал.

— Так ведь нет его, баешь, батюшко. Чего ж на него напраслину возводить? — подала голос из задних рядов богобоязненная бабка Меланья.

— Вот именно! — обрадовался лектор. — Понять, что бога нет, — наша главная задача. — И, видно, счел, что поняли, и уже не бывал с того раза в Агаповке, отчего заметно поубавилось в деревне культурных мероприятий.

Раньше ждали лекцию или кино, как праздник: гадали, какой будет фильм — военный или про любовь, о чем может статься лекция. Недалеко до района — тридцать километров, а все равно будто из невесть каких далей наведывался киномеханик, где все не так, как в Агаповке. И как тут не потолкаться около свежего человека!

Теперь киномеханик был свой. Афишки писал корявыми буквами. Неприглядными получались они, отчего и кино-то, казалось, будет неинтересным. Объявлений этих вроде и не замечали. Разве что ребятишки растрезвонят об иной кинокартине, если вдруг попадет в Агаповку что-нибудь стоящее. Тогда набивалось их полон клуб. Но те, кто постарше, все равно смотрели кино по телевизору: куда как хорошо, коль можно поглядывать на экран между делом или лежа на диване.

Много тише стало в клубе против прежних лет, но в праздники и дни получек взвихрялось около него былое оживление. Сейчас у правленческой половины его бабы стояли, доярки с фермы шли к клубу спешным ходом, а мужики хоть и с оглядкой, хоть и с разных сторон для маскировки, но стягивались постепенно к магазину.

Все это — и наступавших на магазин мужиков, и баб у клуба — увидел Витька с горы от пожарной, возле которой ставили механизаторы на ночь автомашины и тракторы под догляд пожарника деда Прони.

Витька приткнул трактор рядом со сломанной и уже тронутой кое-где ржавчиной автомашиной, спешил он: не ровен час, уедет кассир, направился к клубу прямушкой за огородами и все-таки пришел почти что к шапочному разбору.

В предбаннике — так окрестили маленькую комнатушку, где сидел счетовод, — толпились только старухи-пенсионерки. Летом они помогали бригаде посильной для них работой, пришли за заработком и обступили распахнутые в кабинет бригадира двери.

У двери, придвинув к ней стол, расположился кассир Федор Потапыч — за глаза Пушка, прозванный так за то, что постоянно таскал с собой в разъездах двустволку двенадцатого калибра. Объяснял Пушка, что мается с ружьем ради сбережения общественных денег, но возил его для промысла. На попутных лесных дорогах стрелял он вышедших поклевать камешки глухарей, без промаха разил на старицах непуганых уток.

Двустволка Пушки была при нем, стояла по правую руку, прислоненная к косяку окна, и, должно быть, уже побывала сегодня в деле. Средь неопределенных запахов казенного помещения витал чуть внятный душок сгоревшего пороха.

Работал Пушка споро. Он, вроде бы и не глядя совсем на деньги, отсчитывал пенсионеркам их небогатую зарплату, ворчал, что теснят его и мешают работать. Старухи и правда напирали. Пушка осерчал.

— Расступитесь, — сказал. — Финансы же тут, а не щепа подзаборная.

Должно быть, и не до конца поняли старухи, как истолковать незнакомое в устах кассира слово, переглянулись растерянно, но по пенсионному делу изучили они все законы, знали, из какого ведомства получают основное теперь содержание, и, видно, из уважения к всемогущему для них учреждению разобрались в очередь.

Витька прошел к столу.

— Сколько передовикам производства?

Пушка глянул на него мельком, ткнул в ведомость ручкой и, пока Витька расписывался, отсчитал ему триста рублей.

Старухи в очереди зароптали.

— Эко, Викторка, бессовестный, — загудела бабка Меланья.

— Чего, лешак, не в черед насылаешься?

— Живот схватило… — Витька поморщился. — Никакого терпения нету.

— Ой, поди-ка, врешь, артист?

— Вру, — признался Витька.

— Ну как есть артист!

Загомонили старухи, взволновались, но поругивали Витьку без зла и осуждения: ждали, не выкинет ли он еще чего-нибудь.

Бабка Меланья подзадорила:

— Это у тебя, Викторка, кажинный вечер или как?

— Нет, только в день получки, — в лад ей, лукаво отозвался Витька, а сам уже на крыльце был, услышал оттуда, что бес он, Викторка, и все ему трын-трава.

3

Агаповка, взбудораженная на малое время посещением Пушки, утихала помаленьку, и все в ней входило в обыденную колею. Только бабы из магазина шли не налегке, как всегда, а тащили макароны, сахарный песок и большущие узлы, из которых торчали цветастые обновы да серая школьная форма.

Мужикам, понял Витька, ничего не перепало. Было из района строжайшее указание: на время уборочной торговлю вином запретить. Суровым было указание и без всякой надежды на послабление, но мужики, конечно, все равно осаждали молоденькую продавщицу Клавку, все разом и поодиночке, напирали на ее отзывчивость: знают, мол, что она девушка добрая, шутить, наверно, пробовали, что если не выпить мужику немножко в день зарплаты, то уж и не мужик он, а одна видимость.

Клавка выдерживала и не такую осаду, благо были постоянно под рукой помощники — бабы. Расходились мужики по домам понурые и, должно быть, жалели, что напрасно сорили словами, которые выговариваются легко только в молодые годы да тогда, бывает, если вдруг появится бубновый интерес к какой-нибудь молоденькой вдовушке.

Тяжко было мужикам, знал Витька, переживали они, но больше всех переживал, похоже, дед Проня. Шел он к себе, в пожарную, топал серединой дороги. Невысокий он был от роду, но прибегался за долгую жизнь, ссутулился и стал совсем малорослым. Картуз на голове у него сидел аккуратно, пиджак не шибко обвисал, а вот сапоги добыл дед Проня не по ноге. Велики были изрядно потертые кирзачи, и казалось, что идет по дороге мальчишка в надернутых наспех родительских обутках.

Дед Проня, видно, еще не терял надежды прибиться к какой-нибудь удачливой либо отряжавшей гонца в соседний леспромхоз компании. Шел он неторопко, посматривал по сторонам и прислушивался, не взметнется ли где песня.

Витька стоял в тенечке от крыльца. Не заметил бы его мимоходно идущий человек, но дед Проня увидел еще издали и решительно свернул к правлению.

— Здорово живешь, Викторка!

— Здравствуй, дед. — Витька отшатнулся от сложенной у крыльца поленницы дров, напустил на себя строгость. — Ты это чего шляешься? А ну как трактор угонят?

— Хы, кому он нужо́н! — весело изумился дед Проня.

— Мало ли кому. Это же трактор!

— Оно, конечно, всяко бывает, — смутился дед Проня. — Трактор — штука сурьезная, — и повинился: — Мужики, лешак их задери, сомустили. Пойдем, зовут, в лавку, да и только.

— А чего ж ты тогда трезвый? — вроде как отмякнув, спросил Витька, что, видел, не укрылось от деда Прони.

— Ни в одном глазу, Викторка! — поспешно заверил дед Проня. — Ну, ни синь-пороха. Там ведь как получилось. Окружили, значит, мы Клавку, все равно как неприятельскую позицию, а она ни в какую. Не сдается, холера. Нету, говорит, и весь сказ.

— Плохо просили.

— Нет, Викторка, всяко подступались. Она, сказывают, однова́ даже председателя шуганула.

— Так уж и председателя.

— Да. Его самого. Зашел он разжиться бутылочкой для шефов, а Клавка-то шасть ему на прилавок бумагу, в которой, значит, угрозы разные ей, продавцу, ежели отпустит кому вина. Честь по форме бумага. Печать на ей колхозная и его же, Никодим Тимофеича, собственноручная подпись. Во, как подкузьмила!

— И не отпустила?

— Не отпустила, сказывают.

— Молодец, Клавка!

— Может, и так оно, да ведь самому Никодим Тимофеичу. Шутка ли! — дивился дед Проня.

Витька похохатывал.

— Я бы так же сделал.

— Потачку давать, конечно, не след, — уступил немножко дед Проня, но не прояснил кому: то ли мужикам, то ли председателю — понимай, как знаешь.

Петлял дед Проня, а хотел он, ох как хотел, втереться в пай к трактористам! Неспроста, думал он, стоит тут Витька. Трактористы — народ дружный. Им водку добыть — что плюнуть. Смекнул — потрафлять надо Витьке, стал говорить, что Клавка девка бойкая, баская, грудь у ей горой, как ни у кого в Агаповке.

Нахваливал дед Проня Клавку, на Витьку поглядывал: как, мол, — ладно ли говорит, а сам между тем папиросы по карманам искал, закурить собирался и притабориться тут основательно.

— Не вовремя, дед, перекур устраиваешь, — построжал Витька.

— А что так? — насторожился дед Проня.

— Я когда с работы ехал, дым из-за Марьиной гривы тянуло. Не иначе как лес там загорелся.

— Поди, не у нас? — с надеждой спросил дед Проня. — У соседей, поди-ко, занялось?

— Какое у соседей! До ихнего леса от Марьиной гривы и глазом не достанешь.

— Ишь, незадача. — Дед Проня задумался. Видно, прикидывал, как быть, искал зацепку, чтобы не идти в пожарную, а когда осенило, вскинул голову. — Это, Викторка, ребятишки у речки костерок разложили. Они всегда в тех местах рыбу удят.

— Непохоже на ребячье баловство, — сказал Витька и сделал вид, что ему наплевать на дым этот, даже зевнул он для пущей убедительности: дескать, его дело маленькое, его дело предупредить, а ответ держать, если полыхнет где, ему, пожарнику.

Дед Проня сник, повздыхал он, ругнулся, что нет ему никакого покоя, и побрел в гору, к пожарной.

Витька сел на бревна. Недогонов и Саша Рыжий, слышал, уже приехали на стоянку, заглушили тракторы и скоро, тем же путем, что и он, пришли к клубу прямушкой за огородами.

— Чего не дождался? — Недогонов кинул пустую сумку на бревна, сел рядом с Витькой.

— Боялся Пушку упустить.

— Тут, что ль?

— Здесь. Торопитесь. Он одним глазом в ведомость смотрит, другим на старицы косится.

— И-эх! — Саша Рыжий просиял и ринулся на крыльцо. За ним неспешно ушел в контору Недогонов.

Мужики задержались. Видно, пережидали старух. Те вышли гуртом, за ними Пушка выскочил, и только потом показался в дверях Саша Рыжий с широченной на плоском лице улыбкой.

— Разговеться бы. — Он тряхнул пачкой денег. — Работу обмыть.

— За чем дело стало? — Витька готовно поднялся с пригретого места.

— Ладно, не гоношись, — осадил Витьку Недогонов. — Известно — тебе Клавка хоть ящик продаст. Да нам вина-то не ведро нужно. Завтра профилактику делать, надо быть в готовности. Айда, ребята, ко мне. У моей Матвеевны есть, кажется, какая-то своедельщина.

4

В доме у Недогонова чисто было, просторно. Старинные, сработанные из вершковых плах, лавки потеснила светлая лакированная мебель. На видном месте, у заборки, стоял шкаф для посуды, в углу раскорячился на тоненьких ножках дорогой телевизор, стол стоял посередь горницы, и вокруг него сбились венские стулья.

Вроде и не к месту были тут лавки, но не мешали они новой мебели. Все тут устоялось, притерлось все, и нельзя, казалось, ничего убрать — пусто станет и уже не будет в горнице прежней домовитости.

Хорошо было в избе. За распахнутыми окнами качались ветки черемухи и чуть внятно пахло сосновой смолой. Саша Рыжий вожделенно посопел: может, учуял едва уловимый в доме свежий дух сосны, однако наставлял нос на кухню и, кажется, принюхивался в первую очередь, чем тянет оттуда. Он, не чинясь, прошел в передний угол к столу, сел свободно, но, когда выплыла из кухни со шкворчащей яичницей дородная Матвеевна, громыхнул стоптанными сапогами, убрал ноги под лавку.

— Не поджимайся. Грозы не будет. — Недогонов выставил на стол запотевший графинчик малиновой настойки.

Саша Рыжий подмигнул Витьке, оживился.

— Это у меня… Как его? Вот ведь, черт, память!

— Условный рефлекс, — подсказал Витька.

— Точно, условный рефлекс. Когда появится поблизости от меня женщина, я, как штык, чтобы помочь при надобности…

Врал Саша Рыжий. Ровесником был он Витьке, в армии вместе служили, вместе вышли в сержанты, а потом, дома, Саша Рыжий обскакал его: женился через неделю после демобилизации и пребывал теперь двадцатишестилетним отцом семейства, в котором росли дочь и — в отца — рыжий сынишка.

Жену Саша Рыжий высватал из соседней деревни Степановки. Была она рослая, крута характером и держала мужа в строгости. Однако случалось, что Саша Рыжий, презрев все опасности, давал себе потачку — приходил домой навеселе. Тогда скандал затевался в семье, и всякий раз свершалось отлучение от жены Саши Рыжего. Летом спал он при вынужденном холостяцком положении на сеновале, зимой перемогался на коротком диванчике и самым примерным поведением доказывал, что взялся за ум.

Побаивался Саша Рыжий жены, но не скажешь же тут, что при виде любой дородной женщины делается ему не по себе.

Впрямую своей семейной жизни Саша Рыжий не касался — в этом случае, чего доброго, и поддеть могли, — говорил больше об уважительном отношении к женщине: мать, мол, она, почитать ее надо, а она в долгу не останется.

— Я, например, к своей Насте со всем уважением. Ну и она соответственно. Худо с водкой, а есть, знаю, у ней про запас бутылка. — Хватил Саша Рыжий через край, но отступать было поздно и храбра добавил: — С устатку сегодня обязательно побалует.

— Пол-литра-то тебе, Саня, пожалуй, многовато, а работу мы и тут вспрыснем. — Недогонов поднял рюмку. — Давайте, ребята, выпьем, чтобы дождь хороший надуло. Не в добрый срок, правда, но, коль перепадет, все какой-нибудь прок будет.

— Нужен дождь, — поддержал хозяина Саша Рыжий, плеснул в рот настойку, поморщился — кислятина, мол, но ничем больше не выдал своего недовольства и, угождая Недогонову, повел речь о деле. — Кабы помочило разок, озими первого сева сразу бы в рост пошли. Вода и солнце всему причина.

— Так уж и всему?

— А как же, Аким Петрович? Сама жизнь из воды вышла, а потом ее солнце до ума доводило.

— В нашем деле и земля кое-что значит.

— Ха. Вон у башкир, взять, пашня не чета нашим суглинкам, а картошка, говорят, нынче совсем не уродилась, потому как ни разу, рассказывают, не дождило у них по-настоящему, — уверенно возразил Саша Рыжий, но заюлил тотчас — кто знает, что у Недогонова на уме, — осадил себя, стал ваньку валять: — Земля, она, само собой, опора. На ней живем, — и щурился хитровато: посмотреть, дескать, надо, куда ты потянешь, Аким Петрович.

— Сколько ты, Саня, сегодня получил?

— Сто двадцать рублей.

— Маловато.

— Мне и этого за глаза. Не семеро по лавкам сидят.

— Маловато, — повторил Недогонов. — А ты, Викторка, сколько отхватил?

— Триста.

— Прытко скачешь. Машину иной раз и осадить надо, а не то, может статься, беды наделаешь.

— Уж как умею.

— Н-да… Вот и выходит, что оба вы худо работаете.

— Как тебя понимать, Аким Петрович? — насторожился Витька.

— Побывай как-нибудь на Афониной елани, может, и возьмешь что в толк.

Витька переглянулся с Сашей Рыжим. Тот пожал плечами: не доходит, мол, хоть убей, что к чему, и вопрошающе скосил глаза на графинчик. Но Недогонов наливать не торопился, ждал от Витьки ответного слова. Саша Рыжий заерзал, смекнул, что затевает Недогонов серьезный разговор, не бывать, знал, тогда доброму застолью, и наладился повернуть разговор на другое:

— Сходит, — отмахнулся и, пользуясь тем, что Матвеевна ушла во двор, стал было рассказывать анекдот, но вдруг хлопнул себя по лбу: — Витька, тебе ж на свидание бежать надо. Милаха твоя приехала.

— Откуда? Из сельпо с товаром?

— Не эта, не Клавка. Ольга из Степановки.

— Ты, Саня, говори, да не заговаривайся. Шутка к месту хороша.

— Честное слово. Настя моя еще вчера где-то узнала. Все утро пела: чё теперь будет да чё сотворится.

Понял Витька: не врет Саша Рыжий. Когда хвастал он, говорил взахлеб, а тут как по нужде сказал.

Витька встал. Чувствовал, что занялось лицо жаром, и, чтобы скрыть смятение, пригрозил Саше Рыжему:

— Ну, смотри. Если что не так, ты меня знаешь.

— Еще бы! — вслед Витьке хохотнул Саша Рыжий.

5

Во дворе у Недогонова скопилась темнота, на улице сгущались сумерки, и на небе, как первые всходы, проклюнулись еще нежаркие звезды. В ольховнике, около ручья, колыхалась тонкая пока ряднина тумана. Мала вода — ручеек, а тянуло оттуда сыростью и гибельным для огурцов и другого нежного овоща холодом. Витька зябко передернул плечами, но ударился домой напрямик, через ольховник. Сбежав с вымощенной камнем тропинки, он раз и другой угодил в маленькие, но топкие бочажины и черпнул через голенища сапог ключевой воды. Ноги обложило холодом, но приятна была эта освежающая студеность. Не стал Витька выливать хлюпавшую в сапогах воду, торопился поскорее попасть домой и прикидывал, у кого попросить мотоцикл.

Жалел Витька, что продал свой ИЖ, понадеявшись купить в скором времени давно обещанный ему председателем колхоза мотоцикл с коляской. Сейчас он рад был самой завалящей машине, у которой имелся бы двигатель и кое-какой ход. Учитель, сосед, мог выручить, купил он недавно мопед, но знал Витька наперед: лучше не подступаться — не даст. Только что не целовал тот сверкавшую лаком, впервой попавшую к нему в руки технику, пыль с нее смахивал то и дело тряпочкой и садился в седло со страхом и сожалением, что надо ездить на этой чудо-машине и, не дай бог, поцарапать либо изломать ее. Кто бы другой дал мотоцикл, да слышал Витька еще при солнце, как тарахтели в деревне прогреваемые моторы: укатили мужики на охоту и вряд ли кто вернулся обратно.

Позарез нужна была Витьке машина. Шесть километров до Степановки он и пешком бы одолел, как прошелся, но боялся, что разойдется народ с игрища и не узнает он тогда, как правдивы слова жены Саши Рыжего.

Сомневался Витька, что приехала Ольга. После такой-то беды кто и похрабрее не отважился бы заявиться в деревню.

Витька поравнялся с пожарной, уже и дом был близко, а он так и не придумал, как добираться до Степановки. Краем глаза увидел он на горе свой трактор. Стоял он не в общем ряду и виделся напротив светлого еще неба особенно отчетливо. Витька свернул к-пожарной. Трактор не мотоцикл, но имелось в нем несколько десятков лошадиных сил и бегал он при необходимости с немалой для него скоростью.

Одежда на Витьке была не для свиданий, пропахла соляркой и пропылилась насквозь, но можно, решил он, сказать, что заехал попутно.

Спешить и наряжаться вроде бы не было у Витьки никакой надобности. Редко когда вспоминал он Ольгу. И были эти воспоминания без особой тоски и сожаления. Разве что удивлялся каждый раз непохожести Ольги на деревенских девчонок, и все-таки увидеть ее хотел — интересно было узнать, отчего же оказалась столь доверчивой эта неприступная с виду горожанка, да посмотреть, как поведет она себя теперь и что делать станет.

Витька отцепил от трактора сеялку, достал из кабины ремешок и привычно намотал его на маховик пускача.