Лягва до приезда мачехи ежедневно бывает у нас. Если меня нет дома, сидит, разговаривает с мамой. Он ее уважает. Да и все говорят, что мама моя — чудесный человек. Лягва всегда слушался ее. Должно быть, он присматривается к ней, чтобы взять поведение ее за образец для сравнения. Имя будущей мачехи его — Мария. Имя будущей жены Дмитрия — Маня. Но это по-деревенски: Маня или Маруся, а по-городскому Мария.

До приезда мачехи Лягва по утрам пасет с нами коз. Мне кажется, он на отца немного обиделся. То хвастался отцом, а теперь о нем ни слова. После дождя луг стал опять зеленым. Гонять коз далеко нет нужды. Через мост перегоним их, разведем костер. Надерем раков, наловим пескарей. Испечем. Потом купаемся. Правда, приходится бегать из воды за какой-нибудь козой, поворачивать ее. Козы страшно глупые и норовистые. Теперь понимаю, почему Ермолай не берет их в стадо. Взбредет козе выйти на дорогу, мчится по ней куда глаза глядят. Закричишь на нее не своим голосом, она еще быстрей. Гонишься, гонишься, и покуда не окажешься впереди, ни за что не остановится…

Сегодня Лягва не пришел к нам. Мы с Витькой набрали раков. Я собирал возле моста щепки для костра. И возвращаясь, вижу рядом с Витькой какого-то нарядно одетого мальчишку. Он стоит ко мне спиной, на нем новые белые брючки, матроска. На ногах блестящие ботинки. Еще новость, думаю я, какой-то маменькин сынок явился. Проходя мимо, небрежно задеваю локтем. Он оборачивается, — это Лягва!

— Петька? — Я оторопел.

Он не улыбается, лицо его очень серьезно.

— Ребя, я к вам по делу.

— Что такое?

— Витька, ты постереги один, а Карта со мной сходит.

— Куда?

— К нам домой. Понимаете, сейчас мачеха должна приехать. Отец встречать пошел. Я сказал, что у меня живот болит. Пойдем, Карта?

— Зачем я там?

— Пойдем. Там пироги у нас есть. И Витьке принесешь… Посмотрим на нее вдвоем…

Когда с кем-нибудь что-нибудь случится, я всегда представляю, будто подобное случилось и со мной. И делаю выводы. Я уже пытался представить: мама умерла, вместо нее приезжает мачеха. Пугаясь, гнал такие мысли прочь. Я понимаю состояние Лягвы.

— Что ж, идите, — говорит Витька.

— Во сколько она приезжает, Петька?

— В три часа.

— Тогда бежим.

В комнатах у них прибрано. Стол накрыт, на нем кувшин с ромашками. В другой комнате появилась кровать. За окошком стучат топоры плотников. Бревна привезли для дома, и плотники работают с утра до вечера. Лягва ходит по комнатам. То и дело потирает левое плечо подбородком. Так он делает всегда перед дракой. Хлопнула калитка. Это они.

— Сюда, Маша. Вот, вот сюда, — говорит голос Леонида Николаевича.

Прежде всего я хочу увидеть ее, но меня вначале поражает вид Леонида Николаевича. Я не знал еще, что существуют протезы. Он совершенно не хромает! На нем черный костюм. Всегда взлохмаченные волосы подстрижены, аккуратно причесаны и поблескивают. Он кажется выше, худее и стройнее. Он ли это? Он. Рядом с ним девчонка в блестящих сапожках, в серой юбочке. И в какой-то белой, будто мужской рубашке без рукавов. Над рубашкой огромные синие глаза, гладкий лоб. Голова девчонки едва заметно качнулась, из-за плеча на грудь упала толстая длинная коса. Выглядываю за дверь, — может, мачеха отстала? Больше никого нет.

Улыбаясь, девчонка поцеловала Лягву в лоб.

— А это его закадычный друг, — улыбается Леонид Николаевич, указывая на меня. — Познакомьтесь.

Она протягивает мне руку. Опять делает движение головой… Коса улетает за спину. Такую мачеху и Лягва не ожидал. Он подмигивает мне, ехидно ухмыляется: мол, с ней-то справиться можно!

Леонид Николаевич показал комнаты.

— Крыша не течет, — смеется он совсем не так, как обычно это делает, — сухо, тепло. Хозяева отличные. Идем, умоешься с дороги. Закусим — и на речку. Эй, вы, марш руки мыть! — кричит он нам.

За столом Мария рассказывает, постоянно улыбаясь, как ехала. В вагоне было полно мешочников. Несколько раз у пассажиров проверяли документы. Поезд часто останавливался. Около Тулы угодили под бомбежку. Но в поезд ни одна бомба не попала.

— А что это у вас на площади и на улицах песок? — удивляется она. — Как в деревне!

— Вовсе в деревне не так, — поправил я ее, — там по-другому.

— Да? — удивилась она.

Рассказываю, чем отличается деревня от города.

— Слушай, слушай, — говорит Леонид Николаевич, наклоняется к ней и целует в щеку.

Мы с Лягвой переглянулись. Отворачиваемся. Мне страшно смешно. С трудом сдерживаю смех. Лягва тоже.

— А где же ваш Виктор? — спрашивает Леонид Николаевич.

— На лугу.

— Хороши друзья! Отнесите-ка ему гостинцев.

Выбежав за калитку, мы с Лягвой не выдерживаем, падаем на траву и катаемся от хохота.

— Поцелова-а-ал! — стонет Лягва…

Вечером я рассказал маме о Петькиной мачехе.

— Значит, понравилась ему?

— Да. Она совсем, совсем как девчонка. Чего ж бояться ее! — сказал я.

* * *

Потом мы спустились посидеть перед сном на крылечке. Пришла тетя Аня в белом платке. Женщины из соседнего дома. Когда вечер хороший, во всем городе люди сидят на лавочках. Некоторые расстилают во дворах на траве одеяло. Где-нибудь, всегда далеко, женские голоса поют протяжные песни. Небо темное, усыпано яркими звездами. Над нами Млечный Путь. Он тоже яркий, но воздух не освещает. Минут десять назад виден был сарай тети Ани. Но вот и его не видно. Кто-то тихо засмеялся на улице. В двух шагах не увидишь человека. В такое время воздух неодинаков по своей температуре. Хожу медленно по двору, расставив руки. Вот оно: правой рукой ощущаю теплый воздух, а левой прохладный. «Фють! фють!» — доносится свист с улицы. Кто может меня звать? За калиткой белеет рубашка. Лицо никак не могу разглядеть.

— Лягва, ты? — шепчу я.

— Нет, это я, — голос Дмитрия, — ты с кем там, Карта?

— Там женщины. Случилось что?

— Иди, присядем.

Садимся под тополем. Мы с ним считаемся друзьями. Я знаю, что Дмитрий, кроме нас, ни с какими ребятами не водится. Но дружба наша странная. Без дела, просто так, мы не встречаемся. Он к нам домой почти не ходит. Если заявится, то обязательно что-нибудь принесет. Ко мне домой он приходил трижды, и всякий раз приносил коровью печенку. Отдавал маме.

— Зачем это, Дмитрий? — сказала она.

— У вас же нет, — ответил он.

Дмитрий поговорил некоторое время с мамой. Со мной не разговаривал. И ушел… По улицам он не бегает. Бойня и жилье — вот где можно его всегда найти. Вечно занят с кроликами. Возле бойни вскопал себе огород, посадил картошку. С Дмитрием я чувствую себя неловко, большей частью молчу или задаю вопросы.

— Иван Иваныч мой заболел, — сообщает он тихо, — увезли в больницу. Сказали, что умрет. В воскресенье я приведу Маньку из деревни. Вы приходите ко мне вечером.

— Зачем?

— Ну как же… У меня никого нет из родни. А надо посидеть. В деревне у нас посиделки всегда справляли.

Я не знаю, что спросить.

— Она женой твоей станет?

— Да.

— А паспорт?

— Паспорт потом будет. Ты только молчи, матери не говори. Я всем скажу, что она моя сестра… Понимаешь, одному мне никак нельзя. В этом доме на этажах хотят школу устроить. Меня могут выгнать. В детдом отдадут. А у меня хозяйство, — вздыхает он.

— Она большая уже? — говорю я.

— Кто?

— Маня.

— Ростом больше меня. Это еще и лучше. Хозяйка она хорошая.

— А с работы не прогонят теперь, когда ты без Иван Иваныча?

— Нет! Я был у директора. Он зарплату мне увеличит теперь. Выдаст сапоги и одежду. Я хорошо работаю. Так придете?

— Обязательно, Дмитрий.

Он встал.

— Ну, я побежал. А то дома никого нет.

— До свиданья, — сказал я.

— До свиданья…

…Для школы мама сшила мне брюки из немецкого кителя. Есть у меня большие мадьярские ботинки с толстыми подметками, подбитые шипами. Их я нашел в сарае Райпотребсоюза.

Я сказал маме, что у Дмитрия день рождения. Лягва и Витька сказали родителям то же самое. Мачеха Лягвина, отчество ее Игнатьевна, оказалась доброй. Она привезла Лягве из Москвы всякой одежды. Сама сказала, хотя ни разу не видела Дмитрия в глаза:

— А что ж вы ему подарите?

Мы пожали плечами.

Она достала из комода новенькую клетчатую рубашку. Завернула и отдала нам. Это нас очень обрадовало.

Едва начало темнеть, без всякого стеснения отправляемся к Дмитрию. Окно его, как обычно, завешено. В коридоре уже не только кролики, но и куры в клетках. Я нашарил дверь, постучал. Открывает нам высокая девушка в длинной юбке, полная. Лицо у нее широкое и круглое. Волосы стянуты к затылку и свиты в пучок.

— Заходите.

В комнате чисто. На стенах висят дубовые веточки пучками. Пахнет яблоками. Стол накрыт.

— А где Дмитрий? — сказал я.

— Он пошел по воду, — говорит она певучим голосом, — скоро придет. Сидайте к столу, — спокойно приглашает она, будто живет здесь сто лет. — Митя сказал, чтоб я вас сразу угостила. Сидайте.

Она наливает из бутылки в стаканы. Мы помолчали. Молчать долго неловко.

— Вы когда из деревни? — спросил я.

— Вчерась вечером. Через лес шли. Страсть как напугалась я! Вы бывали в нашей деревне?

— Нет, не приходилось, — сказал я.

— Выпейте, — сказала девушка.

— А вы?

— Мы потом, — она присела на стул, — вот грибы. Они вкусные. А мы Митю подождем. Тут у вас далеко колодец?

— Нет, недалеко, — сказал Лягва, — возле базара.

— Далековато, — покачала она головой, — у нас в деревне колодец подле избы. Выбежал и набрал воды. Правда это, что у вас из колодца вода выливается сама и днем и ночью?

— Правда.

— А если она кончится?

— Она не кончится, — уверенно сказал Лягва, — сколько лет льется. И все не кончается. У нас артезианский колодец, — добавил он и посмотрел на меня. Должно быть, отец объяснил ему это.

В коридоре что-то стукнуло. Вошел Дмитрий. Ставит ведро на лавку, весело здоровается с нами, зажигает вторую лампу. Он и Маня усаживаются рядом.

Сидим за столом часа два. Взрослых никого нет, мы сами, как настоящие взрослые, в настоящем доме, за настоящим столом. И можем говорить о чем угодно. Дмитрий совсем самостоятельный. И мне, и Лягве, и Витьке завидно. Нам хочется хвастаться чем-то, и так получается, что мы начинаем безбожно врать. Лягва вдруг сообщает, будто отец его не только плавал на пароходах, но и летал на самолете, спускался в тыл врагов на парашюте. И ему дали восемь орденов.

— Он сто раз прыгал на парашюте из самолетов! — заявляет Лягва и берет из миски картофелину.

Я вдруг зачем-то говорю, что мой отец тоже жив… Вчера прислал письмо: ему дали десять орденов. Скоро он вернется домой, и будет работать начальником всего города. Даже милиция, и военный комендант, и прокурор станут ему подчиняться…

Если б девушки не было, мы, пожалуй, и не врали так. Но она слушает, качает головой. И мне кажется, она на Лягву больше обращает внимания, чем на меня, потому что он в новенькой и красивой матроске.

Наконец мы заврались так, что делается неловко.

— Надо домой идти, — говорю я, — завтра рано вставать.

Дмитрий провожает нас.

* * *

…Через неделю — в школу. Мы с Витькой предупредили хозяек: с первого числа стадо распускаем. Они повздыхали, но ничего не поделаешь. В какой класс мне поступать? По возрасту надо в четвертый. Но я два года не учился. Витьке тоже надо в четвертый. А Лягве в пятый.

Мама и Вера Александровна долго обсуждали школьный вопрос. Они решили: я буду ходить в третий класс, а Дина в четвертый. Собственно, я и совсем могу не учиться. Меня в школу не тянет. До октября попасли бы коз. Зимой бы ездили в лес за дровами. Да мало ли дела найдется! Но мама и Вера Александровна каждый вечер толкуют про ученье. Из их разговоров я усвоил, что тех, кто не учится в детстве, никто не уважает. Например, золотарь Ушка, который по дворам чистит уборные. Он никогда не учился. И читать не умеет. От него и жена куда-то скрылась. И живет он один в маленькой хатке в пригороде. Часто валяется пьяный на улицах. Люди не обращают на него внимания. «А, это Ушка!» — говорят они.

Да и в голосе мамы я ни разу не уловил нотки сомнения: учиться мне или нет. Так что в школу ходить надо. Обидно, что Динка будет на год старше меня. Как пить дать, задаваться начнет.

Мария Игнатьевна писала в Москву. Оттуда прислали ей посылку с тетрадями, перьями, карандашами. Все это она разделила между нами троими. И Дине дала тетрадок. Мария Игнатьевна познакомилась с мамой, часто бывает у нас. Вдвоем они были у Клавдии Ильиничны. Не знаю точно, но мне кажется, они сговариваются в чем-то против нас. Часто при моем появлении в комнате мама и Мария Игнатьевна умолкают. Делают вид, будто увлечены шитьем.

— А вы вчера ходили на огород? — скажет Мария Игнатьевна. И рассуждают на эту тему. Пусть сговариваются. Мы ничего не замышляем опасного. Один есть секрет: Лягва пойдет не в четвертый класс, а в третий. И мы втроем будем сидеть за одним столом. Никто из мальчишек не посмеет задаваться.

Леонид Николаевич тоже стал заводить речь про ученье. В мире нет ни одного знаменитого генерала, летчика, разведчика, танкиста, который бы не учился. Ленин был круглым отличником.

— А вы как учились? — спросил я.

Он прищурил левый глаз. Посмотрел на Марию Игнатьевну.

— Я хорошо учился. Правда, отличником не был, но учился хорошо…