Раны у меня зажили окончательно. Осколок из руки не вышел, остался в ней. Я его не чувствую совершенно. Опять я могу быстро бегать. Так что — полный порядок. И мы с Витькой заделались пастухами. Началось с меня. Вера Александровна выменяла в пригороде на комод козу. Коза рыжая и пузатая. Она должна скоро окотиться. В городе есть только коровье стадо. Пастух Ермолай коз не принимает в него. И жители, имеющие коз, перебиваются с ними кто как может. Вера Александровна попросила меня попасти на лугу ее козу до окота. За это она даст нам козленка. Коза должна окотить двух или трех. Так уж у них водится. Я согласился. В первый же вечер, когда гоню козу домой, на Красноармейской улице меня останавливает незнакомая женщина. Спрашивает, чей я. Я говорю.

— А ты не возьмешься стеречь моих коз? — спрашивает она. — У меня их три. Они спокойные. За это будешь получать каждый вечер литр молока.

Я смотрю на нее.

— Или с мамой прежде поговорить? — говорит она.

— Зачем же с мамой, — отвечаю я, — я ведь буду стеречь? Я согласен.

Но она все-таки появляется вечером. Долго беседует с мамой о разных разностях. Говорит, что коз держать выгодно. В еде они крайне неприхотливы. И она сама, хоть уже пожилая, за лето успевает припасти на зиму для коз бурьяна, листьев, сена.

Через несколько дней еще две женщины обратились ко мне с такой же просьбой. Потом еще. Я предложил Витьке пасти. Он согласился. И каждый вечер мы носим домой по бидончику молока. Козье молоко лучше коровьего. До осени мы попасем. Кроме Веры Александровны, еще одна женщина даст мне козленка. За зиму они вырастут, потом окотятся. И у нас будет свое молоко. Хотелось бы, чтоб и Лягва с нами пас. Втроем веселее. Но он не желает.

— Ха-ха! — встретил он мое предложение хохотом. — Козопасы нашлись! Фью!

Мы сидели втроем возле дома бабушки Вари. Уже стемнело. Мимо нас то и дело проходили парочки. Одни в обнимку, другие держась за руки.

— Чего ты смеешься? — сказал я Лягве.

— У меня дел и так по горло, — сказал он.

— Каких?

— А вот. — Он достал из кармана трусов пачку денег. — И еще больше заработаю!

— Да что ты делаешь? — сказал Витька.

— Это секрет.

Такого мы не ожидали.

— От нас секрет? — спросил я. — От меня и от Витьки? — Я поднялся. — Ты что это, Лягва?

— Да не от вас, ребя, — испугался он, — вовсе не от вас. Просто я должен держать язык за зубами, иначе мне несдобровать.

Мы молчали.

— Больше ничего не скажешь? — сказал я.

— Понимаете, — Лягва огляделся, — я как бы связным у них…

— У кого?

— Ну, понимаете…

На базаре его встретил как-то один из бывших знакомых его матери, дядя Коля. Дядя Коля этот побеседовал с ним. Познакомил с несколькими торговками. Еще с двумя мужиками, живущими за переездом. Работу он никакую не делает. Просто из одного дома носит в другой корзины с чем-нибудь. Передает торговкам разные сумки.

— В Донбасс поеду скоро с дядей Колей, — шепчет он, — там соли тьма! Она нипочем там, а здесь дорогая. Без меня мужикам трудно. Я ловкий, быстрый, а они нет. Велосипед куплю себе! — заявляет он. — Съездим, и куплю! Только никому ни слова!

В воздухе совсем темно. Мы черные от загара. Трусы на нас тоже черные. Мы невидимы. Парочка останавливается прямо перед нами. Целуются.

— Эй, полегче, — басом говорит Лягва.

Девушка вскрикивает. Опять никого.

— Это спекулянты, Лягва, — говорю я, — отвяжись ты от них.

— Вот куплю велосипед, тогда и отвяжусь, — сказал он. — Ты не хотел бы велосипед?

Я даже не мечтаю о такой вещи.

— Конечно, хотел бы, — сказал я.

— Ну вот. Вместе кататься будем.

Мы поднялись. Лягва простился, убежал ночевать к дяде Коле.

У Лягвы появился сундучок, в котором он хранит свое добро. А под добром складывает деньги. Часто пересчитывает их. Каждый раз сообщает нам, сколько еще не хватает до тысячи. За тысячу рублей можно купить не новый велосипед.

* * *

…Объявился наш Дмитрий. Узнаем об этом от Лягвы. В городе начала работать бойня. Лягва должен был прийти туда ровно к двенадцати часам, получить там от кого-то сумку с мясом, отнести ее по адресу. Сумку эту и вынес ему Дмитрий. История его такая. Когда нас схватили полицаи и увезли в лагерь, Дмитрий послонялся несколько дней в городе; кроме нас, он никого не знал. Ушел опять искать свою тетку по деревням. Понятно, тетку не нашел, потому что он и названия ее деревни не помнил. В Нечаевке его приютила у себя одинокая женщина. Потом к ней пришел из города ее брат, уже старик, Иван Иваныч, работавший прежде на бойне. Теперь Иван Иваныч вернулся в город, работает бойцом на бойне. Дмитрий помогает ему на работе. Даже зарплату получает как подсобник. Живут они вдвоем в комнате полуподвального помещения, в бывшей мельничной конторе.

Дмитрий через Лягву пригласил нас к себе. В тот же день, вечером, отправляемся. Коридор у них длинный и темный. Вдоль одной стены клетки с кроликами. От клеток воняет. Мы нащупали дверь и вошли. Горела лампа. Дмитрий сидел и ел что-то из миски. У порога грязные сапоги. На стене висит коричневый от засохшей крови фартук. Дмитрий быстро подошел к нам, пожал каждому руку (до этого мы за руку не здоровались).

— Садитесь, — сказал он. — Хотите есть?

— Нет, — покачали мы головами.

— Врете, — сказал он, — теперь все хотят. У меня есть еда. Сейчас приготовлю.

Плита топилась. Он поставил на нее большую сковородку, накрошил сала. Потом взял с окна огромную бутыль с чем-то темным.

— Это кровь, — пояснил он, — свежая. Бычья.

Дмитрий налил целую сковородку крови, помешал ее ложкой. Еще подлил. Мы молчали.

— Вы пили кровь? — спросил он, садясь к столу.

— Нет, — покачал я головой.

— Я пробовал, — сказал Лягва. Хотя, я уверен, он не пробовал ее никогда.

— Ого! — произнес Дмитрий. — Я пью каждый день. Когда она теплая, то очень вкусная. Я привык к ней. Я теперь ничем не заболею.

Я смотрел на Дмитрия, думал о том, что он ни капельки не изменился. Только морщинок на лице прибавилось. Мы ели жареную кровь, вспоминали недавнее прошлое.

— Я еще года полтора буду в подсобниках ходить, — говорил Дмитрий, — потом меня зачислят бойцом мелкого рогатого скота. И телят буду резать. Я и сейчас могу. Я пробовал. Но сейчас не разрешают. Получу паспорт, тогда разрешат. И женюсь тогда.

— Что?! — спросил я.

— Я женюсь тогда, — сказал он просто, и даже Лягва уставился на него. — Мне будет шестнадцать лет, я получу паспорт и женюсь.

— Тебе шестнадцать будет скоро? — удивился я.

— Не совсем шестнадцать, но около этого. Я маленький и худой — вот что плохо. Но Иван Иваныч скажет, что мне шестнадцать.

— А зачем?

— Чтоб оформили на работу бойцом. И жениться надо.

— Да зачем жениться-то? Шутишь, что ли?

— Надо, — сказал он.

Вздохнул и налил в стаканы еще.

— Иван Иваныч мой долго не протянет, это как пить дать. Он запойный человек. И вот-вот умрет. А я тогда куда? В детдом могут забрать. А женатого и с паспортом не заберут. Из комнаты никуда не выселят. Ведь и дети могут появиться, — закончил он.

— Дети?

— Конечно. А уж тогда мне никто не страшен. Я из деревни жену приведу. Там есть девушка бездомная. Хозяйственная. Я говорил с ней, Иван Иваныч беседовал. Она согласна.

Я не знал, что́ сказать на это. И Витька только моргал. Дверь открылась, вошел высокий старик. Снял с себя фартук, халат. Вымыл руки под рукомойником. Вытирая их полотенцем, подозрительно смотрел на нас.

— Это свои ребята, — сказал Дмитрий, — помнишь, я тебе про них говорил? Разводи свой завод, не бойся. Это Борис, это Витька. А это Лягвин Петька, который Силкову мясо носил.

— Силкову? Ты знаешь Силкова? — спросил Иван Иваныч.

— Да, знаю, — сказал Лягва, — я обедал сегодня у него.

— Женщина приехала к нему? — спросил Иван Иваныч.

— Вчера вечером приехала.

— Так, так…

Иван Иваныч раздул сапогом самовар. Вскоре в нем загудело, забурлило. Иван Иваныч взял из угла деревянное корыто, поставил его возле самовара. Налил в корыто воды. Из-под кровати извлек согнутую в кольца трубку. Один конец ее насадил на кран самовара так, что кольца оказались в воде, а второй конец — за бортом корыта. Под него Иван Иваныч подставил кастрюлю. Постоял молча. Достал из стола бутылку и посмотрел через нее на свет. Мы пересели к плите и беседовали. А он сидел, молча пил. Когда мы уходили, Иван Иваныч запел песню:

Домой я добрался поздно. Мама и Дина лежали в постели. Не подходя к ним, рассказал про Дмитрия, о том, что ел жареную кровь. И лег спать. Долго не мог уснуть. Думал о Дмитрии, перебирал в памяти весь разговор с ним. Он живет совсем как взрослый. Удивительный он человек.

Утром мама с трудом разбудила меня. Я опять говорил ей о Дмитрии и о его предстоящей женитьбе.

— Что ты болтаешь? — сказала мама, когда я поведал о намерениях Дмитрия.

— Он так говорит, — пожал я плечами.

Мама засмеялась, подала мне сумку. Я побежал к углу Красноармейской и Воро́вской, куда женщины сгоняют утром коз.

В этот день приходится рано распустить их. С утра небо чистое и ветра нет. Часов около двенадцати подул ветер из-за леса. Потом над ним появляется край темной тучи. Она надвигается, надвигается. Вот уже полнеба закрыто ею. Ветер дует сильней, гонит по лугу пыль, листья, травинки. Разом стемнело и ветер вдруг стих. Козы насторожились. Над макушками деревьев блеснула молния. И над головой грохнуло, гром покатился по небу куда-то в рощу. Снова молния осветила землю белым светом, громыхнуло еще сильней, и хлынул дождь. Козы заблеяли, заметались. Быстренько загоняем их под мост. Река пенится, будто кипит. И дождь так густ, что не видно ни города, ни другого берега.

— Теперь травы будет много! — говорю я, поеживаясь. — Верно, Витька?

— Верно. И огороды поливать не надо. Побегаем?

— Айда.

Фуфайки и сумки оставляем под мостом. Выбегаем на дорогу. Прыгаем по ней. Дождь теплый.

— Нырнем? — кричит Витька.

Разбегаемся и прыгаем с обрыва в воду. Обычно, если дождь с грозой, он быстро проходит. Но этот льет около часа, не кончается. Только утих немного, гоним коз по дворам.

После обеда туча унеслась за горизонт. Опять светит солнце.

Картофельные кусты вытянулись вверх, напряглись. Мама стоит у раскрытого окна, то и дело повторяет:

— Боже мой, какая прелесть! Как чудесно! Какая красота!

* * *

Я пообедал. Несу бабушке Варе обед. Она теперь в своей кухоньке только спит. Целыми днями бродит по комнатам, в огороде, где мы посадили картошку и лук. Покуда бабушки нет, я ворошу разбросанную по двору траву, которую приношу каждый день в мешке. Во двор вошел высокий человек в гимнастерке, в галифе. Вместо правой ноги у него деревянная ступка. Волосы черные и курчавые, а лицо цыганское.

— Иди-ка сюда, — зовет он.

Подхожу. Где я видел это лицо? Нет, нигде не видел.

— Тебя как звать? — говорит он.

— Борисом.

— А фамилия?

— Картавин.

— Так. — Он сел на свой костыль. — Ты Петьку Лягвина знаешь?

Делаю шаг назад. Я готов в любую секунду дать стрекача. Может, Петька натворил чего-нибудь?

— А что? — сказал я.

Где же я видел эти глаза?

— Ну и ну, — качает он головой, — и здесь, прежде чем ответить, задают вопрос. Ты скажи, он жив?

— Жив.

Незнакомец разом обмяк, плечи у него опустились. Он делает шаг ко мне, и я не стараюсь отбежать. Я вдруг догадываюсь, кто это может быть. Я знаю, кто это, хотя никогда не видел этого человека.

Длинные пальцы теребят мою голову, глаза ласково смотрят на меня. Другая рука достает из кармана горсть конфет.

— Держи. Где он может быть сейчас?

— Вы отец его? — прошептал я.

— Да.

— Пойдемте, пойдемте! — кричу я, хватая его за руку.

И мы шагаем к Витькиному дому. Лягвы, конечно, нет, Витька тоже удрал куда-то. Ильинична дома. Убегаю искать Лягву. По дороге сообщаю новость маме. Дома Лягва и Витька сидят на полу у стены, ждут меня.

— Петька, что я тебе скажу? — говорю я, останавливаясь перед ним.

— Что?

— Что я тебе скажу, ну? — кричу я.

Все смотрят на меня.

— Отец твой приехал — вот что! Понял? Он ждет тебя у Клавдии Ильиничны.

— Врешь!

— Честное ленинское!

Лягва растерян. Хочет что-то сказать, но не говорит. Убегает.

Вечером он и отец его, Леонид Николаевич, приходят к нам. Мы пьем чай с конфетами и печеньем. Леонид Николаевич принес и масла. Сам он пьет водку, все время смеется. Почему-то удивляется, что мама водку не пьет и никогда не пила.

До сих пор я никак не могу следить за разговором взрослых. Стоит задуматься над каким-нибудь словом, сообразить, что оно обозначает, а взрослые говорят уже о другом. Перебивать их неудобно. Но все-таки основное я уяснил. По специальности Леонид Николаевич юрист. Служил он в каком-то северном порту, плавал на пароходах в другие страны за разными товарами. Однажды на пароход налетели немецкие самолеты. Разрывная пуля попала Леониду Николаевичу в ногу. Что-то горело на пароходе, ему обожгло спину. Когда он поправился, несколько месяцев жил в Москве у своих хороших знакомых.

— Скорее бы война кончилась, — говорит он, — а пока что буду выздоравливать. Есть тут интересные люди, Екатерина Васильевна?

Мама пожала плечами.

— Люди везде интересные, — сказала она.

— Это верно, — сказал Леонид Николаевич, — но скучища здесь жуткая.

— Делом надо заняться, — сказала мама.

— Тоже правильно, — согласился он, — я осмотрюсь и, пожалуй, начну строить дом.

— Дом? — спросила мама.

— Да. Из юриста превращусь в домовладельца. Петька, построим дом?

— Давай, — сказал Лягва.

Несколько дней Леонид Николаевич и Лягва живут у нас, потом они сняли две комнаты. У бывшего соседа, похоронившего Лягвину мать. На кладбище Леонид Николаевич отыскал ее могилу. Нанял двух стариков из пригорода, те устроили вокруг могилы оградку, покрасили ее.

Лягва разом изменился. На базар не бегает. При нас он рассказал отцу про своих базарных знакомых.

— Ты покажи хоть одного из них, — сказал Леонид Николаевич.

— Хорошо. Потом, — согласился Лягва.

Но мне после сказал, что не покажет: если отец начнет следить за ними, они могут убить его ночью.

— Им ничего не стоит это сделать, — сказал Лягва, — к ним приезжают всякие люди. Они с ножами…

Лягва проводит время с отцом, беседует с ним.

И я бы с удовольствием беседовал подолгу со своим отцом. Но его же нет. И мы не знаем, где он. Я, наоборот, стараюсь думать о нем мало: мне кажется, если часто буду думать об отце, с ним обязательно случится что-то плохое. Должно быть, и мама так думает. Потому что, когда кто-нибудь заговорит об отце, она только вздыхает. Умолкнет. И потом долго ни о чем не разговаривает.

* * *

Можно сказать, что мы знаем близко Ивана Иваныча, с которым живет Дмитрий. Но Иван Иваныч не замечает нас. Едва вернется с работы, разводит свой самовар. Садится пить самогон, приготовленный накануне. Напившись, поет тихо деревенские песни. Иногда плачет. Дмитрий ухаживает за ним, как за больным. Уложит его в кровать, стащит с ног сапоги, укроет одеялом. Поставит на табуретку кувшин с холодной водой, чтоб Иван Иваныч ночью мог напиться. Скоро он умрет, и Дмитрий приведет себе жену. Пусть бы скорей умирал. И мы посмотрим, как это Дмитрий, наш товарищ, будет жить с женой.

Когда приходим к Лягве и Леонид Николаевич дома, встречает он нас приветливо.

— А-а! — поет он басом, удивляясь глазами. — Маленькие бродяги, будущие строители общества! Заходите, прошу вас! Петька, принимай гостей, будь хлебосольным!

Он поднимается со стула, пожимает нам руки как большим. Усаживает к столу и прежде всего поит чаем. Сам выпивает водки. Беседует с нами. Читает вслух газеты. А мы слушаем. Разложит географические карты на столе, вооружится карандашом, линейкой. Поясняя нам, выправляет линию фронта.

— Гонят, гонят фрицев, — ворчит он и нажимает карандашом так, что стержень ломается, отлетает в сторону, — научились наши обормоты, слава богу. А то шапками хотели закидать… А-га… Вот оно что… вот куда мы гнем. Эх, и дадут же здесь фрицам жару!

Он подрисовывает стрелки, скобочки. Что-то подсчитывает на бумаге. Примется объяснять нам, ругается на нашу непонятливость.

В один из таких вечеров, кончив рисовать стрелки на карте, сложив их в папку, Леонид Николаевич долго смотрел в одну точку на стене. Задумчиво походил по комнате. Я и Лягва пили чай.

— А что, Петька? — сказал Леонид Николаевич. — Худо нам одним с тобой.

Лягва удивился.

— Почему же, па?.. С чего ты взял?

— М-да… — произнес Леонид Николаевич и сел к столу, глядя в глаза сыну, — нам с тобой нужна мать.

— Какая мать?

— Женщина. Мне она будет женой, а тебе заменит мать. Понимаешь? Без женщины худо в доме.

— Чем же худо? — сказал Лягва.

— Есть, Петька, на свете одна девушка, — сказал Леонид Николаевич, видимо не слыша вопроса сына, — живет она в Москве. Очень хорошая девушка. Меня она знает и любит, и я ее люблю. О тебе она тоже знает. Я писал ей. Так вот она согласна жить с нами. И скоро приедет сюда. Ты не против?

Лягва не ожидал этого.

— А зачем она, па?

— Нужна, брат. Ты же сам видишь: в городе в каждом доме есть женщина. Так?

— Так.

— И у нас будет дом, а женщины не будет. Как же так?

Лягва молчит. Смотрит на меня. Леонид Николаевич говорит, что ему придется часто уезжать по делам. Он, Петька, будет ходить в школу. А кто приглядит за домом? Кто обед приготовит? Кто на базар сходит, постирает белье? Говорит он долго, убедительно. И даже мне начинает казаться, если у них не появится женщина, то будущий дом непременно развалится. Или сгорит. А Лягва и Леонид Николаевич будут скверно жить.

— Ну? — Леонид Николаевич смотрит на сына.

— А если она драться станет?

— Этого не будет, Петька, она славная. Жить вы будете мирно. Значит, договорились? Вот и чудесно. Ты у меня молодчина! Ну, я схожу на почту.

И Леонид Николаевич, весело посвистывая, словно окончив какую-то трудную работу, вышел. Мы молчали.

— Это значит, у меня будет мачеха, — сказал Лягва.

— Но он сказал, что она молодая, — успокоил я Лягву, — а мачехи только старые бывают злыми.

— Ты откуда знаешь? — спросил он.

— Читал где-то, — соврал я.