Утром первого сентября мама разбудила нас с Диной пораньше. Я надел приготовленные с вечера брючки, белую рубашку и красный галстук. Накануне я подстригся, парикмахер оставил мне чубчик. Смотрюсь в зеркало. Вижу себя каким-то новым, интересным. Темное от загара лицо, белая рубашка, красный галстук мне нравятся. Сажусь пить чай. Сестра в коричневом платье и в черном переднике. Мама впервые заплела ей косички с голубыми ленточками. То ли я не присматривался к сестре раньше, то ли она изменилась за одну ночь? Она какая-то незнакомая: шея вроде длинней и тоньше, глаза большие. И кожа на шее какая-то прозрачная. Видны синие жилки, прежде я их не замечал.

— Тебе хочется в школу, Дин?

— Да. Очень… А тебе?

— И мне хочется, — говорю громко, чтобы слышала мама.

Она стоит у плиты, через открытую дверь любуется нами.

— Ты не балуйся, Борька, — говорит сестра, — а то сразу маме скажу.

— Ты сама учись хорошенько, — отвечаю я.

Допиваю чай, встаю, беру свою полевую офицерскую сумку. Мама, не скрывая восхищения, осматривает меня еще раз со всех сторон. Целует.

— Будь умницей, сынок!

Динкина школа возле больницы. Моя у базара в одноэтажном бревенчатом доме.

Мама поведет Динку, а я сам иду. Лягва и Витька ожидают меня возле памятника революционерам. У Витьки карманы набиты яблоками. Несколько штук отдает мне. Молча шагаем рядом. Вот и школа. Вокруг нее носятся мальчишки. На крыльце учительницы с повязками на рукавах. Кучками стоят девчонки. Одна плачет, подруги утешают ее. За школой сараи «Заготзерно», тупичок между забором и стенкой сарая. Здесь уже толпятся мальчишки, тайком курят. Лягву кто-то зовет. Вдруг сзади чьи-то руки хватаются за мои карманы.

— Ага, что-то есть! — говорит незнакомый голос.

Резко оборачиваюсь. Мальчишка моего роста. Толстый нос, маленькие глазки.

— Проверочка документов, — ехидно говорит незнакомец. — Что у вас? Яблочки? Гоните сюда!

Он лезет в карман. Отбиваю его руку.

— А по соплям! — говорит он.

Отбрасываю Витьке сумку, ударяю незнакомца по носу.

— Ах, так, — глаза мальчишки бегают по сторонам, — ты с кем?

— Один на один хочешь? — говорю я.

Нас окружают.

— Мишка, дай ему!

— А кто это?

— Карта с Речной улицы. Он раньше на Песочной жил.

Замечаю лицо Лягвы. Значит, если приятели этого налетят, не страшно.

— Получай! — кричит незнакомец.

Он скалит зубы и визжит. Колотим друг друга.

Ругань и визг противника не пугают меня — я знаю, что́ такое психическая атака. У меня нос крепкий. Сколько дрался, ни разу не шла кровь. У противника нос толстый и лоснится. Такие носы слабые. Ударяю еще раз по носу.

— Что, съел? — кричу я. — А-га! Может, хватит?

Он прыгает на меня, мы схватываемся. Катаемся по земле. Звонок и крики ребят разнимают нас.

— Учительница! Училка!

Лезем через забор. Рубашка моя порвана, в пыли, в кровяных пятнах. Нижняя губа распухла, из нее сочится кровь. Возле колонки снимаю рубашку, осматриваю.

— Ух, гад! — Я топочу ногами от негодования. Как я пойду в школу?

— Умывайся, — говорит Лягва, — здорово ты ему поддал! Не полезет больше. Рубашку я тебе принесу сейчас, у меня дома есть. Слушай: если предложит двое на двое драться, соглашайся. Я буду драться. Зададим им!

Он убегает. Умываюсь. Витька утирает мне шею и спину рубашкой и выбрасывает ее.

В класс попадаем только на третий урок.

Так начался учебный год. И протекает он не лучше. Фамилия моего противника Мерцалов, звать его Мишкой. Живет он в пригороде. У него есть старшие братья, и Мишка привык верховодить в своем краю. Силы у нас равные, дерется он отлично. Схватываемся с ним почти ежедневно, и даже в классе на переменках. Потом маячим по разным углам в канцелярии. «Что вы не поделили?» — пристают учительница и директор. «Мы больше не будем», — говорим мы. А после уроков опять деремся.

Городские ребята испокон веков враждуют с ровесниками из пригорода. Почему так — я не знаю. И война наша переросла во всеклассную. Ребята из пригорода объединились в одну группу, городские в другую. Учителя призвали на помощь родителей. Но чем они помогут? Я даю слово маме, что не буду драться. Я не хочу драться. Но как быть, если среди урока тебе влепят в щеку из резиночки? Оставить так? Не отомстить? Нет уж…

И опять, возвращаясь домой из школы, чувствую себя скверно. Свернув на свою улицу, постепенно замедляю шаги. Возле калитки останавливаюсь. Вдруг маме донесли о драке? «О, проклятье!» — произношу я фразу, которую часто повторяет Леонид Николаевич, когда сильно сердится. Хоть бы сестра вышла во двор, я бы узнал, какая дома атмосфера. «А, была не была!» — наконец решаю я. Поднимаюсь на веранду, открываю дверь. Хмуря брови, глядя в пол, вхожу в комнату, раздеваюсь. Сажусь сразу за стол, смотрю в учебник.

Мне только голос мамин услышать, и я угадаю ее настроение. Тихо. Может, никого дома нет? Входная дверь хлопнула. Слышится мамин голос. Она смеется.

— Я же говорила вам, Вера Александровна! Говорила? — восклицает она весело.

Откидываюсь на спинку стула, облегченно вздыхаю. Как хочется есть!

— Боря, ты дома? — глаза мамы смеются. — Уже учишь? Идем обедать, сынок. Идем, мой хороший. У Веры Александровны сегодня счастливый день: она получила целую пачку писем от сына!

Учительница сидит за столом, перед ней письма. Дрожащими пальцами она перебирает конверты. Глаза ее странно блестят, будто они стеклянные. И голова ее мелко трясется. Она перечитывает письма. После обеда сажусь за уроки: хоть этим надо искупить свои грехи.

Хорошо, когда через город проходят бойцы. Ночь и непогода захватят их в пути, и они останавливаются в городе. Улица моментально оживает. Двери в домах не запираются. Везде смеются, поют песни.

* * *

…Тетя Аня говорит, что в этом году в лесу много кислиц и диких груш. Несмотря на грязь, дождь, женщины приносят их по целому мешку. Мария Игнатьевна поразилась.

— Так прямо и растут в лесу? — сказала она тете Ане. — И кто хочет, тот может собирать их?

— Да.

— Удивительно! — Мария Игнатьевна пожала плечами.

Я уже знаю, что она училась в институте. Значит, все должна знать. Но заметил я обратное: многих простых вещей она не знает. Часто произносит свое словечко «удивительно».

Когда говорили о лесных грушах, Леонид Николаевич был у нас. Сидел на кухне и пил водку. Мама насолила огурцов. Есть и квашеная капуста. Вот он с недавнего времени и заимел такую привычку: приходить вечером с бутылкой.

— Екатерина Васильевна, — скажет Леонид Николаевич маме, улыбаясь, закатывая глаза, — не прогневайтесь! Грешно, смешно, но ваше соленье совратит на грех любого трезвенника. Как решили вчера навестить вас — ни минутки покоя не знал!

Мама подает ему огурцы, капусту. Он сидит, пьет в одиночестве. Женщины в другой комнате разговаривают.

Тайком гляну через открытые двери: лицо его задумчиво, брови нахмурены. Стоит появиться мне, лицо моментально начинает улыбаться. Он разговаривает со мной, но ответы мои не слушает. Я уловил это, немножко обиделся. И если он сидит вот так, без дела, в кухню не захожу. Все уже знаем, что Леонид Николаевич вспыльчив и может отругать кого угодно.

По соседству с ними живет семья: молодая женщина, еще девочка Лида, моя ровесница, и бабушка. Неделю назад вернулся муж этой женщины, без левой руки, ее отрезали ему по самое плечо. Звать его Анатолием Петровичем. Вначале он подолгу беседовал с Леонидом Николаевичем. Потом соседи донесли Анатолию Петровичу, что во время оккупации в их доме жили солдаты, а жена его, перед приходом наших, закопала в огороде мертвого ребеночка. Анатолий Петрович допросил жену. Та во всем созналась. Он начал бить ее. В это время я и Витька были у Лягвы. Леонид Николаевич бросился на крики женщины, заступился за нее. Притащил за руку Анатолия Петровича, и они бранились во второй комнате.

— Что ты делаешь, животное? — гремел Леонид Николаевич. — За что ты ее мордуешь? Как тебе не стыдно?

— Мне стыдно? — бил себя в грудь Анатолий Петрович. — Мне? Я воевал, вшей кормил, меня дважды заживо хоронили! А она, сука, что делала?

— А ты узнал, как дело было?

— Еще узнавать я буду! Узнавать подробности?

Они замолчали. Потом Леонид Николаевич сказал:

— Слушай, Петрович, ты нормальный человек?

Тот молчал.

— Только пойми меня правильно, — продолжал Леонид Николаевич. — Тебе сейчас больно и обидно. А когда ты уходил на восток, когда оставлял немцам жену и дочь, тебе каково было? Мы пустили к своим женам чужих солдат! Так что ты теперь хочешь?

Мы не дышали.

— Слушай, а ты кто такой? — прошипел Анатолий Петрович. — Кто ты есть, а? Ты в чем это меня упрекаешь? В чем я виноват? Вот в этом? — он появился в дверях, держа себя за пустой рукав.

Они б, кажется, подрались. Но тут появилась Мария Игнатьевна, потом хозяйка и ее старик. Инвалиды разошлись. Я видел, как Анатолий Петрович пробежал к себе в дом. Мы ждали криков. Но было тихо. Думали, что он убил жену. Но он не убил. Как сообщили после соседи, Анатолий Петрович вбежал в комнату, раскрыл чемодан, вытряхнул из него все. Долго искал что-то, не нашел. А может, и нашел, потому что вдруг резко поднялся, загнал ногой чемодан под стол и свалился на кровать.

Дней десять он никуда не выходил из дому. Жену не трогал. Она готовила ему еду, доставала самогон. И все плакала. Теперь они живут мирно. И я, и Витька, и Лягва думали, что Анатолий Петрович и Леонид Николаевич станут врагами, но они не враждуют, навещают друг друга. И только часто громко спорят между собой и чуть ли не ругаются.

После этого случая я внимательней стал относиться к Леониду Николаевичу…

И вот, когда тетя Аня рассказала про лесные груши, Мария Игнатьевна вышла на кухню и спросила:

— Ты слышал, Леня?

— Да. А разве я тебе не рассказывал об этом?

— Никогда. — Она мельком взглянула на бутылку и улыбнулась.

— Можно мне? — тихо попросила она.

— Что с тобой? — удивился он.

— Чуть-чуть.

Леонид Николаевич налил ей в стакан, а сам поднялся.

— Женщины, даю слово, как подморозит, достану лошадь и повезу вас в одно местечко! Я знаю одно местечко за Ореховкой, когда-то в юности бывал там. Готовьте мешки.

Он направился в прихожую за папиросами. И я видел, как Мария Игнатьевна долила в свой стакан водки, оглянулась, выплеснула водку на дрова, лежавшие у плиты. Едва гости ушли, я показал маме на дрова и объяснил, как все было.

— Хорошо, хорошо, — сказала мама, — а ты что подсматриваешь?

— Нет, ма, я просто увидел.

Зачем она так сделала? Водка дорогая, и ее трудно достать.

— Много пить вредно, — сказала мама и послала меня в чулан найти пустой мешок.

* * *

Леонид Николаевич сдержал слово. Кончились дожди, дороги подморозило. Мы отправляемся в лес. Женщины чуть свет собираются у нас. Едем далеко. Оставили позади и Нечаевку, и Ореховку, свернули с дороги в лес. Лесная дорога кончилась. Привязываем лошадь к дереву и долго идем пешком. Леонид Николаевич озирается по сторонам, ищет приметы места. Женщины вяло бранятся, называют его обманщиком.

— А это что? Сюда! — наконец кричит он где-то рядом. — О-го-го! Сюда!

Забрались в такую глушь не напрасно. Деревья стоят близко друг от друга. Издали кажется, что под ними нет ни одной груши, земля покрыта сиреневыми листьями. Подойдешь ближе — терпкий запах спелых, лежалых груш ударяет в нос. Смахнешь палкой листья, и под ними они лежат густо-густо. Будто уложены так специально. Есть мелкие груши, не больше ореха. Есть крупные, почти как садовые. И все вкусные. Часа за два нагребаем целые мешки.

Домой возвратились в потемках. Леонид Николаевич помог нам втащить мешок на веранду. Потом мы помогли тете Ане это сделать. И когда мы с мамой высыпали груши на пол, чтоб они не испортились быстро, дверь открылась и вошла почтальон тетя Нюра. Она живет на нашей улице, всех знает. Она не видит нас от дверей. Лицо ее спокойно. Мы застыли. Мамино лицо побелело, глаза у нее закрываются.

— Дома есть кто? — голос тети Нюры звучит как-то загадочно и немного лукаво.

Мы бросаемся к ней. Два письма от отца. Написаны в разное время, а пришли вместе. Он лежит в госпитале под Москвой, чувствует себя хорошо. Его немного контузило, пошаливает желудок. Через неделю-другую вернется домой. Он надеется, мы живы и здоровы.

Мы сами бедно живем. Если я не с ребятами, мне постоянно хочется есть. Тетя Нюра бедней нас: у нее трое маленьких детишек и совсем старые отец и мать. Когда тетя Нюра приносит кому письма, деньги, ее кормят. Мама усаживает ее ужинать. Я насыпаю ей полную сумку груш. Тетя Нюра ест, мама сидит напротив, перечитывает письма, утирая слезы.

Отец приезжает ровно через семь дней.