Город отбили части башкирской дивизии. Боец, которого я привел в дом, оказался лейтенантом. Он, политрук и два маленьких бойца-башкира у нас переночевали. Они притащили баранью тушу, ящик сливочного масла, какие-то бутылки, мешок колбас, консервов. На кухне все было заставлено провизией. Бойцы проворно возились у плиты, как-то по-особенному жарили баранину. Мама помогала им.

На огородах то и дело стучали пулеметы. Трассирующие пули летели через реку. И оттуда несколько раз ответили очередями. Сунутся ли немцы утром или нет? — вот что волновало лейтенанта и политрука.

— Скорей всего, что не сунутся, — сказал лейтенант, — на берегу укрепиться негде. Да и легко уж отдали этот городишко. Короча, Белгород — там будет жарко.

— Ладно, посмотрим, — сказал политрук.

— А хорошо вышло! — продолжал лейтенант, потягиваясь и улыбаясь. — Потерь почти нет. Я этому Соранкову теперь нос утру!

— Утерли уже, просто повезло. Целый час ждали его машины!.. Салават, скоро там? — крикнул политрук.

— Скоро, скоро, — ответил боец.

Я хожу по комнатам. Из всех продуктов почему-то выбираю сливочное масло. Оно твердое. Отрезаю кусками и ем. Когда уселись за стол и я увидел жареное мясо, меня затошнило. Мама испугалась.

— Ты что ел? — спросил лейтенант.

— Масло, — сказал я.

— А-а! — он усмехнулся. — Это мне знакомо, везде одно и то же. И чего вас на масло тянет? Сейчас я его вылечу, — обратился он к маме. — После войны стану лекарем.

Лейтенант налил в стакан из бутылки и подал мне.

— Пей. До дна пей, пройдет.

Я с трудом выпил то ли водку, то ли еще что-то. Посидел немного. Тошнота исчезла. Я ел и смеялся. Все разом говорили и тоже смеялись. Потом лейтенант спросил:

— А что, гуляли здесь девки с немцами?

— Гуляли, — сказал я, к удивлению мамы.

— Ты знаешь таких?

— Знаю.

— Завтра пойдем вместе, покажешь, где они живут. — У лейтенанта дернулась щека, зубы заскрипели.

— Ты опять за свое? — сказал ему политрук.

— Я за свое! — ответил лейтенант и положил на стол кулак.

— Брось, — сказал политрук. — Развезло тебя. Ложись спать. Вторые сутки не спишь.

Лейтенант смотрел молча в стену, вытягивал неприятно губы. Зубы его скрипели. Мама взяла Дину за руку, увела спать. Я сидел на стуле, смотрел на лейтенанта. Он говорил что-то. И политрук говорил. Я ничего не мог разобрать, а только старался удержать голову, чтоб не уснуть.

Утром немцы не прилетели бомбить. Приехали наши танки. Постояли недолго у моста. С ревом умчались за речку. Бойцы ушли за ними.

* * *

Началась новая жизнь.

Казалось, вернутся наши, наступит чудесное время. Бояться некого. Все будут веселиться, и никакого горя знать мы не будем. Получается не так. Проходит неделя, и мы опять превращаемся в заговорщиков. Особенно плохо, что боимся не врагов, а своих. От веселья первых дней освобождения не остается и следа.

Дня четыре через город ехали бойцы. И все эти дни Лягва упрашивал их взять его с собой. Клялся, божился, что он сирота: отец где-то на фронте, писем от него он никогда не получал. Мать умерла здесь во время оккупации. Бойцы не верили, а может, просто делали вид, что не верят. И не брали Лягву. Наконец он пустился на хитрость. Сказал, будто он родом из Нечаевки, попросил бойцов подвезти его туда. Бойцы-минометчики взяли его. Покуда ехали до Нечаевки, он пытался понравиться им, показать, какой он храбрый. В Нечаевке сознался. Бойцы отругали его. Нашли в деревне старика, согласившегося доставить Лягву обратно. И прогнали. Лягва один пешком вернулся в город. Два дня никуда не показывался. Лежал у Витьки на кровати и даже плакал ночью. Витька сам видел это. На третий день Лягва нагрянул ко мне. Изложил план дальнейшей нашей жизни.

Мы закрылись в чулан, и Лягва сказал:

— Давайте дадим клятву.

Мы поднялись и поклялись. Потом сели, закурили.

— Вот что, — сказал Лягва, — зима скоро кончится. Наступит весна, а потом лето. Немцы опять будут наступать, а наши отступать. А что ж нам делать?

Мы молчали.

— Надо насобирать оружия, боеприпасов. Будем тренироваться тайком в стрельбе. Научимся хорошо бросать гранаты. Да и в лесу еще бродят немцы. Вполне возможно, что и на город налетят…

Он говорит долго, мы молча слушаем. Воображение мое рисует картину предстоящей жизни… Вдруг, на самом деле, наши отступят? Немцы займут город. Они думают, что защитить его некому. И тут-то начнется!.. Когда снова вернутся бойцы, они увидят на улицах сотни вражеских трупов. Кто защитил город? Кто? Даже дух захватывает… Жаль, что нас мало. Козырь не вернулся, а Росиня теперь водится с ребятами своей улицы.

В этот же день берем под охрану подвал прокуратуры. Там штабеля ящиков с мадьярскими гранатами. Винтовки, патроны, ракетницы, похожие на пиратские пистолеты. И еще полно всякого добра. На дверях была надпись: «Мин нет». Стираем ее, пишем: «Осторожно — мины!» Рисуем череп и две кости. Вдоль ящиков у входа протягиваем провод так, чтоб не очень был заметен, но все-таки виден. Рыхлим землю у порога. Никто не посмеет зайти в подвал. Потопчутся у дверей и уйдут. А мы там хозяйничаем.

За горсадом в кустах нашли ручной пулемет с тремя дисками, Ночью уносим его на чердак сарая бабушки Вари. Здесь основной склад. Под полом вырыли яму, сложили туда ящики с гранатами, толовые шашки, детонаторы, мотки бикфордова шнура. В больничном дворе обнаружили маленький миномет и мины.

Миномет устанавливаем в саду Веры Александровны, строим над ним шалашик и засыпаем снегом. Из миномета можно стрелять через дома. Только надо пристреляться. Это как-нибудь потом.

В городе есть комендатура. Организовали истребительный батальон из взрослых ребят. Они собирают по дворам трофеи. Идешь куда-нибудь по улице — следят за тобой. И они, и все женщины. Кругом опасность. Покоя нет ни минутки. Замечаю, что и мама как-то подозрительно поглядывает на меня. Придумывает массу работы. Я быстро делаю и заявляю:

— Все, ма. Я пойду к Витьке.

— И никуда больше.

— Никуда.

Не спеша выхожу на улицу. Закусываю губу, несусь что есть духу к складам Райпотребсоюза. Здесь много окопов и блиндажей. В одном из них нахожу друзей.

— Гляди! — Лягва разгребает солому. Под ней немецкий автомат с длинным диском.

— Я возле сосен нашел, — шепчет Витька, — в снегу лежал. Мы стреляли уже.

— Здесь?

— Да. Гляди.

Автомат дергается. Пули впиваются в дощатую стенку.

— Дай, я.

Зарываем автомат в солому, притрушиваем землей. В углу блиндажа, за досками, лежат приготовленные со вчерашнего вечера гранаты. Немецкие лимонки с голубыми колпачками. Мадьярские гранаты, напоминающие игрушечные бочоночки, выкрашенные черными и красными полосами. Рассовываем их по карманам.

— Сначала какие?

— Лимонки.

— Куда пойдем?

— За детдомовский сад, — говорит Лягва.

Он хоть и слабей меня, но он за командира теперь: он же придумал план. За садом снегу по колено. Перед нами речка. Позади деревья. Домов отсюда не видно, и нас никто не заметит. На взрыв могут не прибежать, потому что члены истребительного батальона, да и сами бойцы тренируются в лесу, за городом.

— Приготовились! — командует Лягва.

Отвинчиваю голубенький колпачок. Внутрь гранаты уходит шелковая ниточка. Надо выдернуть ее и бросить гранату. Сложного ничего нет. Я весь напряжен. Враги уже выбежали из леса. Пересекают луг, бегут по реке. Их много. Думаю, что город беззащитен. Вот их лица. Лимонка в руке отпотела.

— По врагам Родины огонь! — кричит Лягва.

Лимонки взрываются не сразу. Считаю до двадцати. Три столба снега взлетают вверх.

Идем дальше от города к повороту реки. В этом месте бросаем мадьярские гранаты. Они опаснее немецких. Немецкую хоть как брось, она взорвется. У мадьярской надо выдернуть за кожеток железную вилку из черной шляпки. И кинуть как можно дальше: шляпка крепится к внутренности гранаты буравчиком. Покуда она летит, буравчик вывинчивается. Граната ударится о землю, шляпка отлетает. И граната моментально взрывается. Но далеко мы кинуть не можем, как взрослые. Буравчик выкрутиться не успевает. Граната упадет и лежит. И нужно камнями отбить шляпку, чтоб взорвалась. А с крутого берега граната летит далеко. К тому же лед на реке голый, снег сдувает ветром. Граната долго катится и обязательно взорвется. Бросаем по две гранаты. Спешим к гребле. Там в снегу зарыты винтовки. На той стороне реки на палки насажены каски. Стрельнем в них по разочку и расходимся.

Научились разряжать мадьярские гранаты. Кожуха от них годятся под табакерки. За такую табакерку на базаре можно получить фонарик, ножик. Еще что-либо.

Разряжать — дело нехитрое. Главное, бояться не нужно. Научились мы так. На Гражданской улице один мальчишка нечаянно застрелил из винтовки своего брата. Мы отправились узнать, правда ли это. Возле десятилетки, в которой опять госпиталь, мы увидели Ваньку Пупка. Стоит он себе, привалившись к столбу, смотрит, как из машины выгружают раненых. Пупок этот маленький, слабый. Но у него есть старший брат, и потому Пупок жутко заедливый. Когда проходишь мимо его дома, он непременно кричит что-нибудь вслед. Пустит в тебя кирпич, снежок. Ребята его часто колотят. Но он не унимается. А когда идет со своим братом, тут уж не попадайся им на глаза.

Теперь Пупок увлечен наблюдением. Не замечает нас. Окружаем. Лягва сбивает с него шапку.

— Ну, когда кончишь дразниться?

Глаза Пупка бегают по сторонам. Машина уезжает. На улице ни души.

— А вам что надо? — вдруг заявляет он нагло.

Я лягнул его для начала.

Он сует руку за пазуху, выхватывает гранату.

— Разойдись! — пищит он, тараща глаза. — Всех подорву!

— Дурак, что ты делаешь?

— А-а! Вот я вас! — и он выдергивает вилку, ударяет гранатой о землю. — Разойдись!

Мы падаем. Он хватается за живот и хохочет:

— Что? Испугались? Ха-ха! То-то! Кого хочешь напугаю!

Граната пустая. Тащим Пупка за школьный сарай. Изучаем кожух.

Вечером, после ужина, собрались в подвале с оружием. Зажигаем свечки, садимся друг перед другом между ящиками. Тихо. Тени наши колышутся на стенах. Мне кажется, будто кто-то лишний есть в подвале. Кто-то прячется за ящиками. Жутко.

— Ребята, кто-то здесь есть…

Со свечками в руках обшарили подвал. Никого.

— Тебе показалось.

— Садитесь… Только разом крутим. Если взорвутся — все погибнем, отвечать некому будет.

— Давайте покурим, — прошептал я.

Мне вдруг стало страшно. А если рванет? Что с мамой тогда станет? У Витьки пальцы немного дрожат. Были б мы с ним вдвоем, наверняка бросили бы эту затею. Но Лягва… Он не уйдет. И потом задразнит. Разряжать вроде просто: отвинтить нижнюю часть кожуха, отделить нижнюю половинку заряда, в котором, по нашему предположению, находится детонатор. В верхней части останется один боек. И граната не страшна тогда.

Лягва бросил окурок.

— Взялись, взялись! Крутим. Раз!

Сжимаю гранату пальцами. Крутится.

— А у тебя?

— Да.

— У меня тоже.

Тишина. Я вспотел.

— Еще — раз!

У каждого в правой руке нижняя половинка кожуха. Заряд легко отделяется. В нем белеет детонатор. Мы вскакиваем, пляшем на месте.

— Здорово!

— Теперь никто нас не поймает! Как погонится, бросим пустышку — мигом отстанет!

Весь следующий день сидим в подвале. К вечеру перед нами куча пустых гранат. Завтра отнесем на базар.

— А что потом делаем, ребя?

— Когда?

— После базара?

— Пойдем стрелять. Или нет: унесем в лес пару винтовок.

— Давайте.

Но завтра мне не удается стрельнуть ни разу.

После завтрака я разрубил на дрова длинную доску, оторванную тогда миной от потолка веранды. Наносил воды. Ночью была пурга, а сейчас спокойно. Все покрыто мягким свежим снегом. Потеплело. И с крыши капает. Пахнет весной. По улице прошел высокий человек в милицейской форме. Я внимательно проследил за ним: да, это милиционер Водолей.

Значит, и милицию организовали в городе, и Водолей откуда-то приехал. Где он был? Прежде у него свисал живот и ходил он вразвалку, подавшись вперед. Теперь живота нет, ходит прямо. По Красноармейской маршируют строем истрбатовцы.

— Боря, Дина дома?

Это Оля.

— Дома.

Следом за Олей является пожилая женщина с нашей улицы, Валентина Трофимовна. Она и мама состоят в уличном комитете. Я слышал краем уха, что они ходят по дворам, готовят списки нуждающихся в еде людей. По спискам будут выдавать хлеб. Еще что-то они с мамой делают. Пальцы на правой руке у мамы не сгибаются после ранения. Писать она не может. Она диктует, а Валентина Трофимовна пишет. Сейчас они будут что-нибудь писать.

Иду в дом. Подсаживаюсь к девочкам. Надо делать вид, будто ты не ждешь ребят и никуда не собираешься. Тогда мама успокоится. Девочки играют в госпиталь. Поясняю им, какие ранения опасны для жизни, какие нет. Болтать с девчонками надоедает. Когда ж мама уйдет? Беру книгу, сижу с ней на полу.

— Осипова Татьяна Николаевна, — диктует мама, — муж и два сына на фронте…

Признаться, на душе у меня скверно. Вот уже несколько дней подряд, едва отойду от ребят, меня захватывает не страх, а странное чувство отчужденности от людей. У дома я постепенно замедляю шаги. Мне страшно показаться домой, — вдруг мама узнала о моих проделках? Ей донес кто-то из соседей, случайно увидевший меня с винтовкой? Какой-нибудь враг из мальчишек, например тот же Пупок? Ему доставляет удовольствие ябедничать. Я войду в комнату, а мама сидит и плачет. Что тогда делать? Если б она била меня, ну хотя бы ругала, как ругает постоянно Клавдия Ильинична Витьку. Та и за ухо дерет его, и за волосы. Отпустит затрещину. И Витьке легче. Он огрызнется и не обращает на мать внимания. Клавдия Ильинична называет его мучителем, разбойником. Меня мама считает слишком хорошим. И вот это мучает меня. Во мне уже образовались два человека. Один добрый, нежный. Второй дерзкий, совершенно непослушный. Для него истрбатовцы, милиционеры — враги. Он вечно настороже. И ему на все наплевать, лишь бы делать свое дело. И когда эти два человека начинают бороться друг с другом, тут уж хоть ложись да помирай. Хорошо Лягве. У него никого нет. Он сам по себе. При немцах я меньше боялся, чем теперь. Вернее, я боялся тогда, но никаких мучений не чувствовал. Как же быть? Я бросаю книгу, хожу по комнате.

— У тебя голова болит, сынок? — Мама стоит в дверях. Она в пальто. На голове платок.

— Нет, ничего, ма.

— Я скоро вернусь, — говорит мама. — Ты воды наносил?

— Да.

— Не забудь нарубить дров Вере Александровне.

— Хорошо.

Мама и Валентина Трофимовна уходят. Я вздыхаю облегченно. Некоторое время брожу по комнатам. Засунув руки в карманы, стою рядом с девчонками, бессмысленно, с самодовольным и презрительным видом смотрю на их игру. Первый человек постепенно исчезает куда-то из меня. Второй заполняет все мое существо. Со двора доносится слабый свист. Так свистит Лягва. Сейчас пойдем стрелять. «А, никто ничего не узнает, — думаю я, — все ребята так делают». Быстро одеваюсь. Лягва и Витька ждут меня за сараем тети Ани.

— Козыря мать была сегодня у нас, — сообщает Витька, — к вам не приходила?

— Нет. И что ж?

— Рассказали ей все. Как она плакала!

На горке толпятся ребята. Их человек десять. Вон Крыса, братья Суворовы с Перекопской. Ребята не катаются. По их движениям, лицам заметно: они что-то замышляют.

— Айда посмотрим?

— Пошли.

Крыса замечает нас, зовет рукой. Ребята притащили ящик мадьярских гранат. Достали где-то ракеты. Насаживают их на ствол винтовки, стреляют, и ракета в воздухе загорается.

— Прямо здесь и бросать? — говорю я.

— Да. Бояться нечего, — сказал один из братьев Суворовых, — истрбатовцы в лес ушли. Милиционеры тоже. Баб бояться, что ли?..

Каждый по разу стреляет из винтовки. Несколько ракет не загорелись, видимо отсырели. Беремся за гранаты. Лягва и тут командует: прочерчивает носком ботинка линию в снегу, выстраивает ребят вдоль нее.

— Огонь! — кричит он.

Я размахиваюсь, левая нога подворачивается. Чувствую, бросок получился слабым и граната полетела не туда. Падаю. Тотчас вскакиваю. Убегаем за дом, стоим как ни в чем не бывало, будто и взрыва не слышали. Никого из взрослых нет. Возвращаемся. На снегу под горкой ряд черных воронок.

— Смотрите, одна не взорвалась! Вон у самой дорожки. Чья это? Кто бросил туда?

Возле тропинки, протоптанной женщинами на речку к проруби, лежит граната. Это моя граната. Вечером кто-нибудь пойдет, заденет ее и… Сознаться мне стыдно. Сколько я их бросал!

— Чья она — неважно, — говорю я, — надо взорвать.

Кидаем в гранату льдинками, кирпичами. Большой кирпич с горки не докинуть до нее. Несколько маленьких угодили в гранату. Она откатилась немного и не взорвалась.

— Кто же бросил туда?

Я не сознаюсь.

— На таком расстоянии в нее не попасть, — говорю я, — и стараться нечего.

Нахожу под снегом целый кирпич. Сделаю просто: подбегу поближе, брошу кирпич, мигом отвернусь и упаду.

— Карта, постой! — кричит Лягва. — Можно стрельнуть в нее!

Но я решился. Ничто не остановит меня.

— Ура! — кричу я.

Сбегаю под горку, шагах в пяти от гранаты задерживаюсь. Размахиваюсь и не успеваю отвернуться: клуб огня вспыхивает на снегу. В лицо бьет гарью. Хватаюсь за глаза и лечу, лечу куда-то в темноту. Что такое?.. Трясу головой. Я ничего не слышу. Втягиваю в себя воздух, трясу головой. Я не лечу, а лежу на снегу. Вскакиваю на ноги. Ничего не вижу. Что-то красное застилает глаза. Тру их пальцами. Правый глаз раздувается, лезет из головы. Сейчас вывалится. Ладонью вдавливаю его обратно. Левый глаз видит немного. Ориентируюсь им на ближайший домик…

— Дайте тряпку! — кричу я, вбегая в дом.

— Боже мой, Боря, что с тобой? Чем тебя? — спрашивает испуганный женский голос.

— Дайте тряпку. Маме не говорите!

Полотенце перетягивает мои глаза.

— Только маме не говорите! — твержу я. — Только маме не говорите! Не скажете?

— Не скажу, не скажу.

Меня усаживают на что-то.

— Господи, и рука в крови!

— Только не говорите маме! — Я начинаю весь дрожать, в боку колет.

— Здесь, дядя, здесь! В этом доме! — Это голос Лягвы.

Чьи-то сильные руки поднимают меня, несут. Фырчит мотор машины.

— Николаев, держи, — приказывает грубый голос, — гони прямо в госпиталь. За Измайловым потом заедешь.

— Только маме не говорите, — шепчут мои губы.

Начинаю куда-то проваливаться. Хочу ухватиться за что-нибудь, но вокруг пустота. Темное, густое и теплое облако окутывает меня. Проваливаюсь куда-то…