Тетя Света осмотрела актовый зал. Стол с печеньем, мандаринами, кока-колой, фантой и спрайтом в двухлитровых бутылках. Тетя Света новые лимонады не признавала, тосковала по «Дюшесу», «Крем-соде», «Байкалу», «Тархуну». Особенно по «Тархуну». Грузминфруктвод. Четырнадцать копеек за маленькую зеленую бутылку. Но сейчас продавали не «Тархун», а разведенный химический порошок под видом «Тархуна». Ни запаха степи, ни пузырьков-мурашек в горле, ни изумрудной сладости.

Елку в зале поставили искусственную, лысоватую, но высокую. Украсили старыми игрушками и самодельными бумажными фонариками. На елочной макушке аляписто мигала разноцветная… Тетя Света нахмурила невыщипанные, густорастущие брови. Что это? Хризантема, что ли? Советские звезды гораздо лучше, конечно. Тетя Света расставила двумя кружками стулья, как просил директор. Для этого… Для ку… ку… Опять забыла! Новый год уже на носу, вот время бежит, а она холодец еще не ставила, овощи для салатов не варила. Говяжья голень, свекла, селедка, докторская колбаса, горошек. Тетя Света повторила про себя список того, что нужно обязательно завтра не забыть купить. Хоть бы сегодня не допоздна засиживались. На Хеллоуин этот чертов часов в десять только разошлись. На последний автобус тетя Света опоздала, хорошо директор подвез. Серебряная Audi 80. Тетя Света улыбнулась. Она всю жизнь мечтала о собственной машине, всю жизнь копила. Но каждый раз, как в книжке работница Сберкассы выводила приближающуюся к мечте сумму, случался очередной дефолт. Сколько их уже было?! Тетя Света напоминала себе лягушку-демократа из игры Perestroika. Женьчик ее играть научил. Разверзшиеся небеса. Очкастый змеюка Горбачев в розовом галстуке. Кремлевская стена. Шаляпин поцарапанным граммофонным голосом гремит: «Эх, дубинушка, ухнем!», а тетя Света опять прыгает не на ту кочку и тонет. «Ну мам, ты не видишь, что ли, — злился Женьчик. — Кочка усохла же почти. Ну ма-а-ам!» Тетя Света виновато пожимала плечами. Зеленые кочки представляли собой законы и постановления. Кочки, как законы и постановления в России, исчезали так же неожиданно, как и возникали, в произвольном месте игрового поля. Всегда непредсказуемом. Прыгаешь вроде как надо, по инструкции, а оказываешься в болоте вместе со всеми своими накоплениями. И это было архине-справедливо. Тетя Света всегда играла по правилам, никогда даже красные шарики авантюры не ела, в которые превращались утонувшие бюрократы. И МММ с Леней Голубковым («Я не халявщик, я — партнер!»), и финансовые пирамиды («Светочка, тут взнос сто долларов, но ты их за неделю отработаешь!»), и «Гербалайф» («Хочешь похудеть? Спроси меня как!») тетя Света обходила за километр, от греха подальше, не ввязывалась — и все равно тонула. Примите соболезнования. Лежа на дне перестроечного болота, вспоминала про мечту, этапы большого пути, кое-как выбиралась на поверхность. Начинала игру заново.

Тетя Света поправила подушки-сидушки на подоконниках. Богдановой мать пошила в цвет американского флага. Тетя Света застелила подоконники красными пледами, чтобы дети на голом не сидели. Получилось уютно и практично.

Тетя Света не любила праздники. Одна суета. Детям — радость и веселье, конечно, а ей — головная боль и весь пол в конфетти и пятнах липкой газировки. Тетя Света любила порядок, расписание и будние дни. Директор у них был хороший, но уж больно деятельный. Тетя Света про себя называла его Зайцем Дюрасел. Ой, мамунь, как «чего поздно»! У них просмотр фильмов на английском был, кинотеатр же у нас по вторникам и четвергам. Жаль, Женьчик наш уже вырос. Вот бы ему на фабрике поучиться!

Особенно тяжко приходилось с октября по декабрь, когда от этих заморских праздников спасу не было. Они там в своей Америке не работают совсем, только празднуют. Тетя Света не успевала украшения в холле и актовом зале менять. День учителя. Хеллоуин. Сэнксгивинг. Кристмас. А ей потом все выметай! Паутина, фантики, кукуруза. Никого в очередь на швабру не стояло что-то. Всем бы только поплясать. А у тети Светы и так дел невпроворот: сменку проверь, полы вымой, учебники всем раздай, оплату собери, заболевших обзвони, новичков оформи, учителям зарплату вовремя выдай. Директор строго следил, чтобы с зарплатой никогда не было задержек. «Голодные безработные люди — это кадры для диктатуры, Светлана Сергеевна», — цитировал директор Рузвельта. «Куда черт не успеет, туда Светку пошлет», — цитировала тетя Света саму себя. Тетя Света посмотрела на пока еще чистый, блестящий пол. Может, пленкой застелить, чтоб не заляпали?

Любимым моментом тети-Светиного рабочего дня был звонок на урок. Дети расходились по классам. Фабрика пустела. Никто ее не дергал. Тетя Света разводила две ложки растворимого кофе, добавляла ложку сахара, доставала никогда не иссякающий пакет конфет: «Халва в шоколаде», «Грильяж», «Каракум». Хоть кондитерские фабрики не развалили, слава тебе господи. Садилась наконец на лавочку, вытягивала ноги, грызла грильяж, восстанавливала силы. Тетя Света ела много сладкого и не толстела. «Счастливая у тебя конституция, Светка», — говорили подруги. «Ты с мое поработай в три смены, у тебя тоже будет счастливая», — думала тетя Света, но подругам не возражала. Пусть хоть этому позавидуют. Болыне-то, по сути, завидовать нечему. Мужа у нее не было. Она его сама выперла, когда Женьчику пять лет было, на фиг он такой нужен, хуже малого ребенка. И правильно сделала, что выперла. Он совсем спился через два года. Хоть хоронить не пришлось. Они жили с мамой, ждали возвращения Женьчика из армии, полгода всего осталось. Тетя Света зачеркивала на настенном календаре с Аллой Пугачевой дни до окончания Женьчиковой службы. Пугачева улыбалась: «А знаешь, все еще будет, южный ветер еще подует!»[37] Женьчику повезло, командир организовал в их части подпольное производство водки, и Женьчика в горячую точку не послали. Женчик хорошо в школе в химии разбирался, дай бог здоровья химичке их, Татьяне Родионовне, святая женщина. Тетя Света на Женьчиковы десять лет в лепешку разбилась, спала по четыре часа, но рижский набор юного химика достала! Самый большой, триста опытов, с пробирками, стеклянными воронками, чашечкой для выпаривания, пипетками, штативом и целым набором химикатов, от медного купороса до нашатырного спирта. Женьчик и вулкан соорудил, и клей из творога и нашатырного спирта смешал, и крахмал в сахар преобразовал. Волшебник!

— Светлана Сергеевна, как вы тут все красиво украсили! — Маргарита Антоновна наклонилось к тети-Светиному уху, приобняла за плечи цепкими холодными пальцами, как железной хваталкой из игрового автомата. Маргарита Антоновна ходила по фабрике кошкой, бесшумно, будто не по плитке, а по мху. Тетя Света оглянулась. Маргарита Антоновна улыбалась ей ровными белыми зубами. Нерусскими. У русских таких зубов не бывает. Тетя Света всегда зачем-то про себя считала зубы Маргариты Антоновны, когда с ней разговаривала. Сама не знала почему. Двенадцать снизу. Двенадцать сверху. Ненормально, когда так рот открывается. У тети Светы перед зеркалом, когда она очень старалась и губы растягивала, как на приеме у стоматолога, было видно по восемь. А в нормальной расслабленной улыбке и то по шесть.

— Да это же девочки наши, Маргарита Антоновна. — Тетя Света развела руками, надеясь, что Маргарита Антоновна ослабит хватку, но Маргарита Антоновна не ослабила. — Дымова тут после уроков… Я уж ушла. Это она все скакала, вешала.

— Дымова? — Маргарита Антоновна крепче сжала тети-Светины плечи.

<Что ж у этих американцев руки на месте не держатся, — подумала тетя Света. — Всех трогают постоянно».

— Вот как. А кто у нас Дымова?

— Ну, девчонка курносая, рыженькая, активная очень, хорошенькая, Глаша, у мужа вашего в группе… Да вы ее знаете. Они с Лугиной. Высокая такая… С короткой стрижкой. — Тетя Света потрясла руками у головы, изобразив короткую прическу, и наконец вырвалась из хватки Маргариты Антоновны. — К Хеллоуину тут все украшали. Разве не помните? И ваша там была тоже, как ее, Богданова, толстенькая такая. — Тетя Света надула щеки.

— Украшали. — Улыбка Маргариты Антоновны уменьшилась до десяти зубов с каждой стороны. Что ж ее все так радует? — Молодцы какие девочки у нас, правда, Светлана Сергеевна? — Маргарита Антоновна принялась заново переставлять только что расставленные стулья.

— Конечно, молодцы! Не девчонки, а золото! Ладно, Маргарита Антоновна, побегу! Мне еще для вашего ку… ку. — Тетя Света нахмурилась. Недоразумение, а не язык. — Ну… листочки для вашего ку… для вашего конкурса.

— А, для Quiz Night, — рассмеялась Маргарита Антоновна громко, ясно, двадцатью четырьмя зубами.

— Вот, точно, для… — Тетя Света беспомощно посмотрела на Маргариту Антоновну.

Маргарита Антоновна беззвучно, одними губами, как в лингафонном кабинете, четко проартикулировала:

— Quiz Night.

И тетя Света, внимательно следившая, наконец выговорила невыговариваемое:

— …куизнайт нужно распечатать.

— Давайте, Светлана Сергеевна, бегите, конечно. — Маргарита Антоновна кивнула, но улыбаться не перестала, так и лыбилась, пока тетя Света дверь не закрыла.

«Куиз, куиз». Тьфу-ты, что за нерусское слово. Тетя Света на выходе протерла ручку двери в актовом зале — тряпка всегда висела у нее на поясе — и побежала вниз. Тетя Света возмущалась на свою работу, но не по-настоящему, понарошку. Работать на фабрике ей нравилось. Да что там нравилось, это была лучшая работа в ее жизни. Каждая кухарка может управлять государством. Только не кухарка, а уборщица, и не государством, а языковыми курсами. Да, может. И управляет.

Тетя Света уборщицей еще в старших классах подрабатывала. Мыла подъезды перед уроками. И так хорошо мыла, так усердно, что ее жители соседнего дома переманить пытались. У них тетя Дуся убиралась, акварельными разводами размазывала грязь по этажам. Тетя Дуся на весь подъезд мочила тряпку два раза: на девятом этаже и на пятом. У тети Дуси была толстая, как шмоток сала, поясница и застарелый радикулит. Светуня же была молодая, поджарая, со здоровой спиной, тряпку полоскала по два раза на этаж и быстро накопила денег на красивущий черный дерматиновый дипломат. Красный внутри. Восемнадцать рублей девятнадцать копеек. Год работы. Терпенье и труд все перетрут. Дипломат был идеален, туда все-все помещалось, тетрадки не мялись, и домашку на нем можно было делать, сидя на лавочке во дворе. Когда одноклассники на перемене сваливали свои дипломаты и рюкзаки перед кабинетом, тетя Света свой из рук не выпускала. И тупыми детскими наклейками не заклеила. И с горок на дипломате, как одноклассники, не каталась. А когда Игнат однажды на бегу дипломат ей попытался раскрыть, тетя Света ему после уроков доступно объяснила, почему так больше делать не стоит. Игнат от нее до конца школы потом шарахался. Тети-Светин дипломат остался как новенький. С блестящими замочками. С красной подкладкой. Без единой царапины.

Тетя Света с тех пор чего только в жизни не мыла: и туалеты, и два этажа тубдиспансера, и школу, и даже морг — самая безмятежная работа оказалась: в морге тишина стояла идеальная, как в лесу, тетя Света любила мертвецов и патологоанатомов за неразговорчивость. Она поэтому и умереть никогда не боялась. Знала, смерть — это тишина и спокойствие. «На том свете отдохнешь», — говорила мама. Тетя Света воспринимала эти слова буквально. Собиралась на тот свет взять дипломат и ничегошеньки там не делать или, еще лучше, гонять на своей иномарке по райским, хорошо заасфальтированным ангелами дорогам, как в Америке. Директор рассказывал, что в Америке очень хорошие дороги.

Когда тетя Света устроилась на фабрику, она и не подозревала, что с путевкой на тот свет ей захочется повременить, что случайно зачеркнула на красном билете «Спортлото судьбы» те самые пять чисел из тридцати шести, что выплюнул лототрон капризной фортуны. Директор вызвал ее в кабинет почти сразу, она поди тогда только три месяца отработала: «Светлана Сергеевна, мы с Маргаритой Антоновной, мы без вас как без рук, умоляю, станьте нашим администратором!» Тетя Света так со шваброй из «Магазина на диване» в руках и замерла: она такой профессии-то и не знала, но слово «администратор» ей сразу понравилось. И тетя Света, не раздумывая, согласилась. Стала администратором. Семнадцать групп. Пять педагогов. Постоянный донабор в течение года. Шесть классов. Доски. Фломастеры. Учебники. Тетя Света, как на табличку на своем кабинете смотрела, сразу приосанивалась и задумывалась, может, надо краситься все-таки начать и брови выщипывать, раз она администратор. Но быстро эту мысль из головы выкидывала. Еще деньги на косметику тратить!

Директор ей, как администратору, такую зарплату назначил, какую она нигде и никогда не получала, ни советскими рублями, ни новорусскими. Они с мамой и Женьчиком теперь хорошо жили. Женьчику она компьютер купила. А на Новый год они не гадали больше, какой салат сделать, селедку или мимозу, готовили все, так, что потом неделю доедали. А однажды и вовсе произошло чудо. Тетя Света хорошо тот день запомнила. Она покурить на крыльцо вышла, рассматривала директорскую машину. До чего ж красивая! Строгая, надежная, работоспособная. Как сама тетя Света. И тут директор выходит. Статный, веселый, как всегда. Они часто вместе курили, все рабочие вопросы за перекур порешать успевали. «Светлана Сергеевна, я тут надумал машину поменять. Не хотите мою купить? В рассрочку. Через полгодика. Я вам хорошую скидку сделаю. Она у меня не новая, десятилетняя уже, но надежная». И тетя Света опять сказала «да», опять, не задумываясь, перезагрузила игру, начала новую партию. Неужели у нее все-таки будет своя собственная машина? Серебристая! Эх, дубинушка, ухнем!

По совету директора на все свободные деньги она теперь покупала доллары, складывала в золотую коробочку из-под зубного порошка «Жемчуг». Коробочку хранила в дипломате. В Сберкассы после дефолтов тетя Света не верила. Основала банк имени себя, под кроватью. Каждый месяц второго числа тетя Света доставала свой сундук — на море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце — доллары! Перед тем как пополнить свой именной счет, тетя Света долго рассматривала американских президентов. Всех знала поименно и в лицо, как детей на фабрике. Вашингтон в парике. Джефферсон точь-в-точь Смоктуновский. Линкольн с нависшими веками и козлиной бородой. Гамильтон, красавец. Жабоподобный Джексон. Хру-щевоподобный Грант. И любимый стодолларовый Франклин! От американских президентов шла мощная, будоражащая энергия, энергия несущегося по идеальной американской трассе автомобиля. Жень-чик вернется, а она его на машине с вокзала встретит! Вот такая у тети Светы была новая мечта.

Тетя Света остановилась у двери своего кабинета, протерла тряпочкой табличку «Администратор» и зашла внутрь. Кабинет был маленький, но светлый, с двумя книжными шкафами и большим лопоухим ксероксом, к которому тетя Света относилась как к домашнему питомцу, ревностно отгоняя рассеянных педагогов, которые все время тыкали не на те кнопки и зря переводили бумагу. Тетя Света открыла крышку ксерокса, протерла заляпанное стекло — надо обсудить с директором запрет ксерить без ее надзора, — положила листочки с куизом — ой, надо же, запомнила, — нажала зеленую кнопку. Ксерокс сладко зачмокал. Хозяйка пришла.

«Не будешь учиться — уборщицей станешь! Всю жизнь возить грязной тряпкой по полу, вот счастье!» — пугала маленькую Светуню мама, но Све-туня не пугалась. Вон Ленка два высших получила из-за страха стать уборщицей, и что?! В «Копейке» на кассе сидит со своими дипломами под задницей. Стоило так убиваться?! Да и в кого ей было в университеты? Мама почтальоном всю жизнь. Целый день на ногах, вставала затемно, таскала тяжелые сумки. «Все строчут и строчут! Это ж сколько у людей свободного времени, чтобы столько писем писать?!» — возмущалась мама. Зато работала до обеда, и Светуню всегда после школы дома ждал горячий гороховый супчик, солянка, голубцы, вареники, картошечка с квашеной капусткой.

Мама квасила капусту профессионально, по инструкции Министерства торговли СССР 1956 года, строго соблюдая граммаж. Настаивала пять дней на балконе. Капусту-пятиминутку презирала. Кочаны они вместе ходили выбирать на рынок. Каждый кочан тщательно инспектировали. Капусту брали белую, позднюю, ту, что перед первыми морозами собирают, плотную, ни в коем случае не рыхлую, а такую, что поднимаешь и сразу вес чувствуешь. Белорусскую обычно, а если повезет, сабуровку. Морковь толстую, сладкую, облепихово-оранжевую. Клюкву чистую, клюквинка к клюквинке. Мать ее три раза под краном промывала, чтоб мусора не осталось. Свежий тмин, не залежалый. Лавровый лист с куста, на рынке их банными вениками продавали. Соль высшего сорта, мелкую. Две чайные ложки на кило капусты. Каждый кочан дома как рыбу насаживали на железный крючок весов, взвешивали, чтоб все точно. Шинковали. Тоненько. Женьчик, когда подрос, тоже помогал. Ножи не точили, иначе капуста истекала соком и вкус теряла. Жамкали. Укладывали слоями в эмалированное ведро, пересыпали морковью, солью, ягодами, тмином. Сверху водружали огромный квасильный камень, гладкий, речной. Начиналась магия. Сначала мутнел сок. Потом появлялись пузырьки. Женьчик часами у ведра сидел, нравилось ему. Химия! Пузырьки снимали шумовкой. Избыток газа плохо сказывался на вкусе. Раз в день мама капусту раскрывала, протыкала старой лыжной бамбуковой палкой. Убирали на балкон. Ждали. У тети Светы заурчал живот.

Ксерокс облизал чернилами последний листок с вопросами и погас. Наверху затопали. Что это? Парамоновские сапоги?! Опять без сменки? Тетя Света выключила ксерокс: «Спи, сегодня никто тебя больше не побеспокоит, не пущу» — и побежала наверх, отдать куизнайт и Парамонову по башке дать, если чистый пол топчет.

* * *

Тетя Света посмотрела на часы. Без четверти девять. Нет, сегодня она сидеть столько не будет! Новый год на носу. Она весь первый этаж уже перемыла, пока они там вопросы гадали и песни в караоке горланили. Все новые учебники в шкафах разложила аккуратными стопочками. Всю пыль вытерла. Нечего больше вытирать. Маргарита Антоновна вон час как ушла, а ей что сидеть? Тетя Света допила третью чашку кофе. Кто там остался-то? Директор точно еще не спускался.

— О, Глашенька! — повеселела тетя Света, увидев спускающуюся со второго этажа уже одетую Дымову. — Ну что, расходитесь наконец?

Дымова посмотрела на нее как-то рассеянно, пожала плечами. Устала тоже, бедная. Вот и детям уже не в радость эти праздники!

— Нет, там еще сидят… — Дымова неопределенно махнула вверх головой.

— Сидят, значит… — Тетя Света вспомнила о последнем автобусе и о холодце, шанс сварить который таял на глазах, и безнадежно кивнула. — Вот как.

Тетя Света махнула Дымовой: иди, иди с богом, и прямо с чашкой недопитого кофе уверенно пошла наверх. В актовом зале еще тут и там валандались дети, играли в настолки. Директор полусидел на подоконнике, что-то объяснял хихикающей румяной Богдановой. В актовом зале было жарко. «Какая же Богданова толстая все-таки», — подумала тетя Света и нахмурилась. Жир — первый признак лени. Директор поймал озабоченный тети-Светин взгляд, кивнул на стол с мандаринами, но тут же все понял, махнул рукой:

— Идите, Светлана Сергеевна, конечно, идите! Я все закрою.

Тетя Света подняла в честь директора красную кружку Nescafe:

— За ваше здоровье! Спасибо!

Вот же как складно все получилось. Тетя Света радостно побежала вниз. Чего сидела, надо было с Маргаритой Антоновной уходить. Слава тебе господи. Хороший у нее начальник, золотой, на Гамильтона похож с десятидолларовой купюры. Гамильтонов у нее было пятнадцать штук. Директор шестнадцатый. Где такого еще найдешь?!

* * *

Жизнь, любовь, дачный сортир, всё — большая борьба. Голой заднице пряно. До Аглаи в сортире был Дед. На тонкой коже — конденсат, как на щеках, когда кашляешь, змеиная мазь уже не помогает, и мама заставляет над картошкой дышать.

Нос мерзнет, ночью на даче холодно. Хорошо, если успеешь накинуть тяжелый Бабушкин байковый халат. Не успела. Детское тело колотит дрожь. По руке кто-то ползет. Жук? Божья коровка? Бабай-ка пальцами мурашки перебирает? Жутко, но не смахнуть. Отпустишь подол — вся в говне будешь.

Первое правило дачного сортира — задержать дыхание. Аглая и Вероничка тренировались вместе. Раз, два, три… десять. Обычно хватало с лихвой. Не хватало, только когда ты переела конфет и у тебя кишечник слипся весь, полностью, совсем — тут как ни тренируйся…

Аглая таращится в темноту. Воздух заканчивается, вылетает со свистом, как из воздушного шарика. И до десяти недотянула. Ударяет кислый, теплый, упругий запах кала. Еще чуть-чуть и… Сосредоточиться. Сжать губы.

К запаху кала примешивается запах кошачьего ссанья. У майора кошка ходит ссать к ним на участок. Кошки ссут, говорит тетя Зоя, а девочки писают. Дед не против кошек. Он любит и кошек, и собак, и кроликов, и цыплят. Дед — друг всех живых существ, председатель местного отделения Всероссийского общества охраны природы. У него и значки есть с рогатыми оленями. Целая коробка. Дед самый большой друг живой природы, ему выдали много значков.

Аглая вылетает из сортира и надирается вкусным, как вареная сгущенка, ночным дачным воздухом. Так мама папе говорит, когда он с рыбалки приезжает: «Э-э-эх, надрались опять!» И Аглая понимает, о чем говорит мама. Аглая дышит и надирается запахами земли, лета, ночи и абсолютной свободы. Сортир еще и болтает без умолку. Сам с собой.

Ворчит, ругается, заливается глупым смехом. Никогда не замолкает. Но из сортира можно сбежать. Хлопнуть деревянной дверью. Сделать глубокий вдох. А от Настьки сбежать нельзя. Настька ее везде преследует. В школе. На фабрике. Распахивает обратно деревянную дверь. Бежит следом. Смеется сортирным смехом, кислым, тошнотворным…

— Дорогие десятиклассники. — Ольга Николаевна стояла посреди сцены актового зала, как дирижер перед невидимым пюпитром. Бирюзовая блузка с бантом на груди, черные брюки, толстый ремень, пачка распечаток вместо дирижерской палочки. — В нашей школе есть давняя традиция…

В актовом зале все было красное: кресла, занавески, плакат с гвоздиками над сценой (с мая висел, забыли снять). Помидоры тоже красные, как актовый зал. Аглая закусила губу. Правильно она целовалась или неправильно? И если неправильно, то как правильно? Гудвин не объяснил. Оценку не поставил. Большие пальцы вверх не показал. А теперь делал вид, что ничего не произошло. Вел себя как обычно, пожимал ей руку, упирался носом в макушку, нюхал, спорил, что дождь пахнет не дождем, а озоном, раздавал ей свои велдан за идеально сделанную домашнюю работу. Может, ничего и не было. Может, ей все померещилось. Цветик-семицветик. Путч. Свитер депешмот. На Quiz Night Аглая ответила на столько вопросов, на сколько никто не ответил, больше всех, ее команда выиграла, Маргарита Антоновна так ее хвалила, сказала, что давно за ней наблюдает, вручила диплом, а вечером… «See you, Ag-la-ye! Well done! Bye!» — болтал Гудвин после Quiz Night почему-то не с Аглаей, а с Настькой. Они сидели вдвоем на подоконнике, чокались бутылками кока-колы и ели мандарины. И Настька смеялась глупо, как чавкающий дачный сортир. И Гудвин смеялся.

— Я! — Настька громко взвизгнула. Губа у нее нижняя была пухлая, вывернутая, как толстая бледно-розовая гусеница.

Ну дура! Какая Настька дура!

— Что ты, Настя? — нахмурилась Ольга Николаевна.

— Хочу участвовать! Ольга Николаевна, дайте мне главную роль!

Главную роль? Аглая рефлекторно обернулась, ища глазами Наташку. Что за роль? Но Наташка, конечно, на нее не смотрела. Наташка сидела в противоположном углу актового зала. Рулеткой, наверное, замерила перед собранием максимально далекое расстояние, будто Аглая была туберкулезная.

— Настя, сядь, пожалуйста. — Ольга Николаевна отмахнулась от Настьки распечатками.

Если бы здесь висела липкая лента для мух, как на даче, Настька бы к ней своими лапками прилипла.

— Ну пожалуйста, Ольга Николаевна! — Настька сложила ладони в умоляющем жесте. — Я очень артистичная, очень, а вы мне ничего не доверяете никогда! Вы мой потенциал не раскрываете!

— Богданова! Сядь немедленно! И потенциал свой рядом усади. — Ольга Николаевна от слова «потенциал» скуксилась. — Что значит «никогда»?! Мы первый раз, если я не ошибаюсь, спектакль ставим. Тем более все роли я уже распределила. У нас два состава, основной и запасной. Все участники запасного состава учат то же, что основной, на случай, если кто-то заболеет. Спектакль у нас важный, двадцатипятилетие школы! И вам вместе будет легче в парах готовиться. А ты, Настя, не беспокойся, потенциал мы твой дораскроем, у тебя тоже роль есть.

Аглая в ужасе уставилась на Ольгу Николаевну. Два состава. Не дай бог ее с Настькой или Наташкой поставят.

— Итак, наш спектакль… — Ольга Николаевна вытянула перед собой старый журнал, перешла с раздраженного голоса на пушкинско-одухотворенный. — Вы знаете, что это?

— Макулатуру, что ли, опять собирать? — зевнул Петька. — Как в началке?

— Петя… — Глаза Ольги Николаевны увеличились до размера ее очков, и она, чмокнув, вскинула журнал и потрясла им. — Это великий, великий, не побоюсь этого слова, советский литературный журнал «Юность»! Восемьдесят седьмой год! Раритетное издание!

— Надо же… — Петька вскочил с кресла, одним прыжком оказался у сцены, носом аккурат перед великим, великим литературным журналом «Юность».

— Старье какое-то! Зачем вы это храните?

Ольга Николаевна резко отдернула журнал от Петиного носа, словно испугалась, что Петя чихнет, забрызгает «Юность» соплями.

— Э-то… — Ольга Николаевна перешла на слоговый марш. Левый, правый, левый, правый! — Ве-ли-кий жур-нал, Петя! Мне жаль, что ты о нем никогда не слышал. Но почему-то это меня не удивляет. А в этом… — Ольга Николаевна развернула журнал и медленно пошла по сцене, как девушка в купальнике на конкурсе красоты. — В третьем номере за восемьдесят седьмой год впервые напечатали текст Леонида Алексеевича Филатова, сказку «Про Федота-стрельца». Ее-то мы с вами и поставим.

— Ольга Николаевна, ну серьезно, мы же не началка, чтобы сказки ставить! — заныл Петька. — Вы б еще «Золотую рыбку» принесли!

— А-а-а-а-а, Петя! — Ольга Николаевна улыбнулась. Брови ее расправились. — Сам посмотришь, насколько это взрослый и актуальный текст. Ты такие сказки не читал еще! У тебя, кстати, главная роль Федота в первом составе. Держи, — Ольга Николаевна протянула Петьке распечатку. — Придумай и подбери себе костюм. Роль большая, объемная, сыграешь — обещаю не ниже четверки в году… А если очень хорошо сыграешь, может, и пятерку поставлю. — Ольга Николаевна загадочно улыбнулась.

— Ну не-е-ет! — жалобно простонал Петька. — Мне и тройки достаточно, Ольга Николаевна! Это ж сколько учить?!

— Сколько нужно, столько и учить, — отрезала Ольга Николаевна. — Стихи тренируют память и душу, Пивоваров. А тебе неплохо было бы и над тем, и над тем поработать. Кирюша, ты генерал. Аглая, ты голубица Маруся, жена Федота. Настя, ты вторая голубица. Возьмите, девочки.

— Чего это я вторая? — Настька вскочила с кресла, выкатила глаза.

Аглая забрала текст, первый раз за день улыбнулась. Вот теперь-то она точно не заболеет, ни за что! Хоть мертвая, а на спектакль явится.

— Еще одно слово, Богданова, и никакой роли у тебя не будет совсем; поняла меня? Я сказала, что оценки всем одинаковые поставлю. Учи. Потенциал дораскрывай свой, — отрезала Ольга Николаевна.

Роль Скомороха-Потешника получил Матвей, толстая Танька стала Бабой-ягой, Настькина подружка Вика — нянькой, Димка и Андрюша — Титом Кузьмичом и Фролом Фомичом. Аглаю после распределения Ольга Николаевна обняла, поздравила, выдала эскиз костюма, сказала, что принесет ей павловопосадский платок для крыльев.

— Глашенька, держи. Вот контакт модистки, это мама Богдановой, золотые руки! Она нам каждый год костюмы шьет. А вот головной убор с перьями тебе придется смастерить самой…

— У нас есть. — Аглая улыбнулась. — Есть головной убор с перьями!

* * *

Бабушка разрешала почти все. Не разрешала только есть холодное мороженое, когда болело горло, и трогать шляпную картонку, даже когда очень этого хотелось. Сливочный пломбир в стаканчиках по двадцать копеек Бабушка топила в эмалированном ковшике, разжижала, деконструировала плотное твердое холодное детское счастье в мерзкую взрослую сладкую жижу. Аглая такое не ела, а Вероничка — ничего, уплетала обе порции, и свою, и Аглаину, и даже размякшие желеобразные вафли съедала. Урезонить Бабушку было невозможно. Приходилось выздоравливать безмороженно. Усвоив урок с мороженым, с картонкой Аглая и Вероничка тактику сменили. Не канючили. Просто дожидались, когда Бабушка уйдет в магазин, и без спроса картонку доставали.

Бабушка прятала картонку в спальне на верхней полке толстобокого немецкого шкафа. Картонка была точь-в-точь как коробка из-под «Киевского» торта. Только больше, кожаннее и с ручкой. Картонку для шляпки Бабушка купила в Вене, где служил Дед и родилась тетя Зоя, хранила в ней шляпку цвета растопленного пломбира, с настоящими гусиными перьями. Прабабушка Аня смастерила шляпку своими руками. У Бабушки от ее мамы только и осталось что Библия да эта шляпка. После того как Бабушка поймала Вероничку, решившую завить перья на плойку, чтоб было красивее, Бабушка строго-настрого запретила и картонку, и шляпку трогать, погрозила пальцем: «Не смейте!»

Но Аглая и Вероничка не слушались, смели. Картонка да диван — все, что у них было взаправдашнего, когда они играли в «дама сдавала в багаж». Вероничка всегда была дамой, Аглая — кондуктором. Ридикюль через плечо. Папина кепка. Аглае тоже очень хотелось побыть дамой, но Вероничка иглобрюхом надувала щеки, играть отказывалась. Приходилось работать кондуктором.

Дама сдавала в багаж диван…[38]

Вероничка, нацепив Бабушкину шляпку, все время спадающую ей на глаза, повелительно тыкала в диван с тремя матрасами. Аглая перевязывала диван поясом от халата, упаковывала. Готово, мадам!

Чемодан…

Старый деревянный дедовский чемодан Вероничка притаскивала из спальни, волоча по полу. Аглая затаскивала чемодан на табуретку, выписывала квитанцию: «Чемодан, мадам. Одна штука».

Саквояж…

Саквояжа у Аглаи и Веронички не было. Но, изучив картинку в книжке, они пристроили под саквояж Бабушкину белую пузатую пластиковую авоську. Бабушка с ней за молоком ходила. Если Бабушка сумку-авоську забирала, брали железную сетку для яиц.

Картину…

Снимали в коридоре огромную репродукцию «Всадницы» Брюллова. Картина была размером с Вероничку. И Аглая боялась, что «Всадница» Веро-ничку прибьет.

Корзину…

Дедовская грибная, пахнущая мохом и старыми газетами.

Картонку…

Самая настоящая, взаправдашняя, толстая, кожаная Бабушкина.

И маленькую собачонку.

Роль маленькой собачонки искусно исполнял резиновый щенок с черным ухом и пятном на спине. Шарик из «Котенка по имени Гав».

Аглая выдавала Вероничке четыре зеленые квитанции — разрезанные на квадратики обложки пожелтевших тетрадей в двенадцать листов. Дед откуда-то притащил целую стопку. Кто-то выбросил. Дед подобрал: «Буржуи проклятые. Хорошие вещи выбрасывают». Дед от буржуев много нужного спас, хранил на балконе. Найденный на помойке старый, но даже не треснувший унитаз. Две стертые шины от «Волги». Ведро с черноземом для тюльпанов на весну. Облупленный стол-книжка, которому обещали, что он однажды переедет на дачу. Железный бикс, цилиндр с дырками по стенкам: «Рыбу коптить будем». Все, что у Деда на балкон не помещалось, он привязывал тросами по периметру: деревянные ящики для рассады, строительную каску, жестяные банки из-под зеленого горошка, покореженный дорожный синий знак со стрелкой, указывающей воронам и голубям, как балкон облетать. Поверните направо.

Старый дедовский чемодан давно выкинули. Сетка для яиц валялась за дверью. Яйца теперь продавали в картонных упаковках. Дед в них выращивал весной рассаду: помидоры, огурцы, перец. Пластиковая авоська пухла от уже прочитанных Бабушкой выпусков «Семи дней». Только картонка от детских игр и осталась.

Аглая достала из шкафа картонку. Бабушкина шляпка от одиночества выцвела, а Вероничка все-таки завила на ней перья. Аглая попробовала их распрямить, но они не распрямлялись, собачьим хвостом сворачивались обратно. Придется искать другие перья, другую шляпку. Когда Аглая убирала шляпку обратно, увидела, что клетчатая подкладка в картонке треснула, топорщилась, из-под нее что-то торчало. Аглая поддела пальцем подкладку, вытащила сложенный в четыре раза листок. Развернула. Из листка выпало нарисованное простым карандашом бумажное сердце. Сердце-айва с тонкими нитями капилляров, ветвями вен и рогатыми трубками. Анатомически точное. Красивое. На листке было написано:

Дорогая моя Нина,

ангел мой,

родная моя,

хочу, чтобы сердце мое было с тобой.

Ему только с тобой и спокойно.

Храни его.

Я обязательно вернусь за ним.

Жди меня,

твой Николай.

5 мая 1943

Курск

Аглая часто заморгала. Николай? Она попыталась и не смогла вспомнить, как зовут Деда. А потом быстро засунула письмо и сердце-айву обратно под клетчатую подкладку, прикрыла трещину шляпкой, спрятала картонку в шкаф и, зажмурившись, вытерла о футболку руки, будто они были грязные. Не Николай. Деда звали не Николай.

* * *

Люся, немолодая шмелевидная женщина, вои ственно ударила по педали швейной машинки. Игла зажужжала по золотой ткани с графичным узором из шестиугольников. Всем в городе нынче хотелось золотые шторы. Одной рукой Люся направляла полотно, другой держала тлеющую полувыкуренную сигарету. Сигарету Люся засовывала в рот, затягивалась, чмокая, вынимала, давила на педаль.

— Чё надо? — Люся сняла ногу в кисловодском тапке цвета фуксии с педали, вполоборота повернулась, свесила руку с сигаретой со стола, окурком ваяв девчонку на мушку. И чего эта выскочка приперлась? Видела Люся ее мать на собрании, интеллигенты чертовы, позаканчивали московские университеты, возомнили себя невесть кем. Тоже мне «пример для подражания». Настена права.

— Я… заказать костюм. Для сп-п-пектакля, — промямлила девчонка.

Еще и заика, вот же, и это ее-то в первый состав вместо Настены? Люся презрительно помотала головой.

— Мы «Федота-стрельца» в школе ставим. Я голубица. Мне нужен голубой комбинезон и маска. Вот. — Девчонка протянула Люсе разлинованный листок с эскизом.

Люся размашистый очерк узнала. Классная. Вкус у нее есть, тут Люся не спорила. Но для кого наряжается, спрашивается? Старая дева! У нее даже мужа нет. А, так вот в чем дело, догадалась Люся, она, видно, такую же, как сама, моль бледную в любимицы себе выбрала, боится красивых девок, как ее Настена. Люся молча посмотрела на протянутый рисунок — лосины, кофта, маска в перьях, ничего сложного, — но листок не взяла.

— Это ты-то голубица? — Люся сделала последнюю затяжку, вдавила окурок в янтарную щербатую пепельницу. — Не смеши меня. — Люся хмыкнула, в пепельницу сплюнула. И тут же пожалела. Запудренный синяк на скуле еще скулил: рука у мужа была тяжелая, чугунная. — Не возьму. — Люся медленно потянулась за изумрудной пачкой сигарет Salem, вытащила одну, щелкнула зажигалкой, затянулась, надев одну пухлую, будто осой укушенную губу на другую, медленно выпустила смолистый дым.

За Настену было обидно, хоть вой. Дочь росла пышной красавицей, дородной, как и сама Люся, загляденье девка. Такая, что есть чем похвастаться и щеголять. Такая, что и родит нормально. А эта глиста? Таким жидким уродкам только и остается, что учиться, конечно. Червяк. Личинка. Слизень. Кто ее такую замуж возьмет? Она и родить-то не сможет. Вон бедра какие узкие. Крысиные родовые проходы. Люся довольно усмехнулась. Девчонка ее тяжелый взгляд почувствовала, скукожилась, закашлялась от дыма. Ну естественно, эти, небось, не курят. А она курит. Да, курит, и ей не стыдно! Она не такая, как эти. Люся работает всю жизнь, мозоли на пальцах размером с майского жука, педальная нога накачана, как у чертова Жан-Клода Ван Дамма. Иногда хотелось педальной ногой Потапу меж ног врезать, дать сдачи, но Люся знала, тогда будет еще хуже, и просто терпела. А эта дрищ или мамаша ее в плащике и день бы не продержались на ее месте, окочурились бы.

— Не возьму. У меня заказов на месяц вперед. Раньше надо было соображать.

— Но я же… — Аглая, сглотнув, быстро заморгала, жуя слова.

Люся пережеванные слова девчонки не разбирала и хмурилась еще больше.

Сейчас разревется, сопля малолетняя. Эти только и делают, что ревут. Слишком одухотворенные. На кого же она похожа? Сигареты с ментолом хороши, парикмахерша блоками с Люсей расплачивалась. Да, точно! На недоношенного теленка, на Гаврюшеньку. Сколько он тогда весил? Килограммов пять, отец сказал. Мать поморщилась, когда Рыжанка разрешилась: «Не жилец…» Жалко его было. Так жалко! Помер. Задохнулся. И Рыжанку жалко. Бабам только и радость что в детях, даже если они коровы. Люся это тогда остро почувствовала, Рыжанке долго, целый день, морду обнимала и гладила, обнимала и гладила. Девчонка хлюпнула носом, вся синяя от страха. Ну дрищ! А вот из Настены хорошая выйдет голубица! Добротная! Она Настене со стразами костюм сошьет, а этой, этой без страз, из остатков. Хоть бы эта глиста заболела, что ли, не сильно, так, ангиной, чтоб голос потеряла на время спектакля. Люсе понравилась такая мысль, и она улыбнулась.

— Ладно, давай сюда свой эскиз! Все равно Настене шить буду, и тебе уж заодно. Двойной тариф возьму, поняла? Матери скажи своей, чтоб вперед оплату. Через неделю на примерку приходи. Давай! Шуруй! У меня времени нет болтать с тобой, заказ простаивает. — Люся демонстративно вернула кисловодский тапок цвета «фуксия» на педаль.

Девчонка порозовела, промычала «спасибо» и, спотыкаясь, выбежала. Люся задумчиво сложила губы в трубочку, медленно выпустила ментоловый дым с холодком, вздохнула. Пусть только обратится теперь эта Ольга Николаевна ко мне! Хрен ей, а не костюм-двойка в следующий раз. Хрен! Люся накрыла плотной, мозолистой рукой ткань, нажала на педаль, машинка звонко, золотисто затараторила, и ткань потекла, потекла и виделась нечетко, как жизнь, в расфокусе, сотами.