Маленькой Аглая ненавидела одного человека на свете — тетю Алю из «Спокойной ночи, малыши!». Не всегда. Не каждый день. Но так крепко, так по-детски искренне и обидно, как Вероничку тогда летом в зоопарке.

Вероничка гнусаво и яростно воет. Прохожие останавливаются, косятся на тетю Зою, осуждающе цокают: «Женщина! Женщина! Что вы? Очнитесь! Ребенка успокойте своего!» Тетя Зоя на прохожих не смотрит, на «женщину» не откликается, ее не так зовут. Тетя Зоя вглядывается в наполовину съеденный стаканчик сливочного мороженого, растекающегося белой пеной по асфальту. Диагноз: эпилепсия посмертно. Вероничка мороженое не лижет. Вероничка мороженое заглатывает, откусывает как калорийную булочку, махом. Вероничка маленькая, а рот у нее открывается широко, как у бегемота. Тетя Зоя протягивает к Аглае руку. Аглая мотает головой, пальцы давят вафлю. Мороженое мнется. Ни за что! Ее стаканчик еще совсем целый, даже вафлю откусить не успела! Она все рассчитала, стаканчика должно хватить до вольера с жирафом. «Ну ты же уже большая и видишь, как она плачет, Глаша». Она же уже большая. Она видит, как Вероничка плачет.

Аглая ненавидела тетю Алю из «Спокойной ночи, малыши!» так же сильно, как в пять лет Вероничку, съевшую ее стаканчик мороженого, и тетю Зою, заставившую этот стаканчик Вероничке отдать. Гнусаво и яростно. Ненавистью пятилетнего ребенка, который первый раз в жизни столкнулся с несправедливостью мира и от несправедливости этой ошалел.

Как только самовар превращался в цветок, цветок — в месяц, месяц — в улитку, улитка — в колокольчик… Как только открывался синий пластилиновый занавес, а перед телевизором усаживались довольный жираф с утиной мордой, кукла с плотной, как Дедова обувная армейская щетка, челкой, мишка на несбывшейся мечте — коне-качалке и слоненок, сбежавший из «Тридцати восьми попугаев», Аглая замирала, знала, сейчас все решится. Время мягким, хорошо размятым пластилином размазывалось по экрану и на глазах твердело. Аглая, не моргая, заклинанием повторяла про себя: тетя Валя, тетя Лина, тетя Таня, дядя Юра, тетя Валя, тетя Лина, тетя Таня, дядя Юра. Повторяла, но уже чувствовала скрутившимся панцирем улитки животом — заклинание сегодня не сработает. Пластилиновый экран превращался в настоящий, щелкал и показывал ее, робота — вершителя судеб миллионов советских детей, женщину с начесом, как у французского короля, и синими тенями. «Здравствуйте, мои маленькие друзья!» В носу першило, как в горле, когда болеешь и ходишь с замотанной бабушкиным белым пуховым платком шеей. Губы склеивались. Глаза за пеленой слез видели мутно. Но перепутать было невозможно. На экране была она, мультфильмо-ненавистница, Гингема Первого канала, тетя Аля.

Надежда, пенясь, таяла быстрее, чем Вероничкино мороженое на асфальте. Мультфильм сегодня не покажут. Будут читать книжки.

За что тетя Аля так ненавидела мультфильмы, Аглая объяснить себе не могла. «Карлсон». «Винни-Пух». «Двенадцать месяцев». «Вовка в Тридевятом царстве». «Маугли». Анимационный гематоген, восполняющий дефицит радости в организме советского ребенка. Выписывался в Останкинской башне. Выдавался строго по рецепту телевизионной программы передач в газете «Говорит и показывает Москва». До-зированно. Как это можно было не любить? Наверное, Гингемы уже такими рождаются, не любящими мультфильмы. Дома тетя Аля ест лягушек, пиявок, змей и пауков. В этом Аглая не сомневалась. А ночью летит на метле на «Союзмультфильм», большими ножницами кромсает пленку на бобинах и зловеще смеется: «А-ха-ха! А-ха-ха, мои маленькие друзья!»

Вместо мультфильмов тетя Аля читала книжки. Медленно, с долгими паузами, растягивая пластилиновое время, чтобы подольше сидеть в телевизоре, занимать эфир, самолюбоваться. «Самолюбование у девок — первый признак дурости», — говорил Дед. «Тетя Аля, а что это у вас какая-то книжка?» — обреченно поскуливая, интересовался пес Филя в штанах с подтяжками. «Это замечательная книжка», — зловеще отвечала тетя Аля. У тети Али все книги были замечательные… и очень древние. «Синичкин календарь», «Каштанка», «Слепой бельчонок». «А на утро следующего дня в лесу недосчитались одного зайчонка. Нашли его лапку»[53]. В тети-Алиных книжках кто-то постоянно терялся, сжирался или выпадал из дупла.

Аглая с Вероничкой даже написали тете Але письмо, попросили никогда, никогда больше не приходить в «Спокойной ночи, малыши!». Дед усмехнулся, купил им конверт и марки с Гагариным, поддержал инициативу подрастающего поколения. Аглая вывела на конверте адрес: «Тети Али в теле-визар». «Точно дойдет», — кивнул Дед. Но письмо не дошло. Тетя Аля из телевизора никуда не делась, так и сидела там, только гуще наносила на веки тени под цвет блузки — зеленые, синие, розовые — само-любовалась.

Как Настька. Настька тоже после спектакля никуда не делась. Триумф! Даже Ольга Николаевна Настьку если не полюбила, то перестала считать безнадежной, смотрела на нее теперь с благодарностью, ласково. Настька изменившийся в классе баланс сил быстро почувствовала, ядовитым газом заполнила собой все пространство от пола до потолка. Самолю-бовалась, смеялась, виляла толстой жопой в голубых джинсах-мальвинах. Деваться от нее было некуда! Хоть под парту лезь! «Нет, ну ты посмотри на нее, — комментировала Настькины джинсы Наташка, — она ж их, небось, только в положении лежа застегнуть может. Жиртрест! Ткнешь ей в жопу пальцем — джинсы и лопнут, как стручок недотроги! Щелк!» Но джинсы, вопреки Наташкиным прогнозам, на Настькиной жопе не лопались. А везде Аглаю преследовали. Гудвин уехал в командировку. Уроки вторую неделю вела Маргарита Антоновна, заменяла. Приходилось и тут наблюдать Настькину жопу, мечтать ткнуть в джинсы пальцем, услышать заветный «щелк!».

* * *

Адвокат дьявола! Конечно! Как это точно. Маргарита Антоновна почувствовала знакомое: эйфорию, всемогущество, блаженство. Она придумала! Они как раз прочитали первую главу. Соксы избили Понибоя. Она устроит суд, настоящее заседание с защитниками, обвинителями, присяжными. Две команды. Соксы против гризеров. Они такого еще никогда не делали. Маргарита Антоновна схватила свой черный Moleskine, открыла. И ему понравится. Ему точно очень понравится! But, that’s nothing short of genius, my love! Nothing short of amazing! You are an outstanding teacher, you know that, Margot![54] Он называл ее Марго. Королева Марго.

Маргарита Антоновна щелкнула выключателем настольной лампы. Винтажная. С барахолки в Нью-Йорке. МСМ Wood Grain Metal Mini. Они оба любили красивое. Лампа с интересом вытянула железную шею, склонила голову к дневнику Маргариты Антоновны, заглянула. Когда Мужа не было дома, Маргарита Антоновна работала в его комнате. Сигареты, цитрус, смолистые ноты, кардамон, цветочность, специи. Комната пахла Мужем. Calvin Klein. Obsession. Флакон духов, наконечник градусника, постоянно измерял температуру, не допускал перебоев.

Маргарита Антоновна осмотрела комнату. Чисто. Муж не любит беспорядок. Особенно разбросанные Андрюшины игрушки. «Милый, ты убрал свой конструктор? Папа сегодня приезжает, давай уберем». Когда в комнате был только запах Мужа, налитый, густой, принадлежащий ей по праву свидетельства о бракосочетании номер III-МЮ № 251952, выданного Дворцом бракосочетания № 1 г. Москва, она убиралась сама. Когда в комнату пробирался чужой запах неМужа — breaking and entering[55], — прыщеватый, робкий, наглый, Маргарита Антоновна звала Акулину. Акулина выдраивала комнату с содой, а потом с шампунем Vidal Sassoon, вымывала запах из комнаты, уничтожала. Алан Кэмпбелл. Тела жертв Дориана Грея. Found guilty without conviction[56]. Муж не возражал. Только постельное белье не разрешал гладить, спал на мятом. «Слушай, ты в курсе, что у тебя простыни неглаженые?» Маргарита Антоновна, когда они съехались, еще думала, что он, как все мужчины, просто не в курсе. Но он был в курсе. Он всегда был в курсе всего. Маргарита Антоновна больше не спрашивала, глаженые простыни Акулина застилала ей и Андрюше. «Это что это у вас не по-людски, Риточка, что ж он у тебя спит как нежить? Разреши, гладану, а?!» Маргарита Антоновна не разрешала.

Дать им фразы не соглашаться друг с другом. Да, они их еще не брали. Что-нибудь красивое, сложное, уровня Upper-Intermediate… While this point seems to make sense, it overlooks the fact that…[57] Маргарита Антоновна так к экзаменам в инязе готовилась. Выучишь что-нибудь замысловатое и вставляешь везде, будто на ходу придумываешь. One could make a case for both sides, but I personally think that.. [58] Moleskine почти закончился. Муж обещал привезти новый, и настольные игры для уроков: Scrabble, Monopoly, Taboo. There seems to be a great discrepancy between… and…[59] Маргарита Антоновна обвела слово discrepancy, ревностно прищурилась. Жалко его отдавать. Любимое. Ее. Слово, которым она отправляла в нокаут всех учителей на экзаменах по языку. Гордое. Монументальное. Dis. Сгер. Апсу. Маргарита Антоновна аккуратно, по морфемным швам, слово распорола. Dis. Врозь. Обособленно. Прочь. Сгер. Латынь. Сгераге. Трескаться. Скрипеть. Сдохнуть. Как итальянское пожелание залезть в пасть волку. In bocca al lupo! Ни пуха ни пера! Crepi il lupo! Чтоб он лопнул! К черту! Апсу. Суффикс, обозначающий, согласно Оксфордскому словарю, качество или состояние бытия. Как это красиво и точно. The quality or state of being. Dis-crep-ancy. Несоответствие. Разногласие. Несходство. Состояние бытия. Кажется, есть великое несоответствие между… Великое несоответствие. Нет, великое несоответствие она им не отдаст. Должно у нее быть что-то свое. На соседней странице Маргарита Антоновна написала большими буквами RULES[60], поставила цифру 1. Each team must defend their position and justify their actions in the context of the story, while the opposing team plays the role of the devil’s advocate, challenging their arguments and…[61]

— Мама! — Из детской раздался голос сына, уже семилетний, теплый, нежный, как мамина манная каша с малиной.

Маргарита Антоновна посмотрела на часы. Половина девятого. Уроки у Мужа полтора часа как закончились. Значит… Стопы скрутила судорога. Обе. Опять. Черт! Маргарита Антоновна задержала дыхание, нащупала под столом ипликатор Кузнецова, вдавила в него ноги. От колена. One Mississippi. Two Mississippi. Досчитать до двадцати. Three Mississippi. Four Mississippi.

— Мама! — настойчиво повторил Андрюша.

Острые красные пластиковые зубцы впивались в светлую, прозрачную, каку Андрюши, кожу, искрили. Ten Mississipi. Ступни ожили. Держаться. Try not to get worried, try not to turn on to problems that upset you…[62] Маргарита Антоновна зажмурилась. Fifteen Mississippi. Насекомые. Oh, don’t you know…[63] Кожу, как пчелы рамку улья, облепляли насекомые, шуру-дили лапками. Everything’s alright, yes, everything’s fine…[64] Возвращали жизнь. Надо попить магний.

— Сейчас, милый! — Маргарита Антоновна, держась за Moleskine, сглотнула. — Закончу работу и приду! Почитай пока, милый!

Twenty Mississipi. And it’s cool and the ointment’s sweet. For the fire in your head and feet[65]. Маргарита Антоновна посмотрела на потолок. Побелили наконец. Дом новый, кирпичный, элитный, а трубы текут, как в хрущевке. Можно было купить землю и на эти деньги построить целый дом. Но они купили старую развалившуюся фабрику. «Нам нужна своя школа, моя Марго, чтобы ни от кого не зависеть. Никому ничего не объяснять. Чтобы у моей королевы Марго было свое королевство». Муж все делал по-своему. Как тогда во время путча. Высокий. Непримиримый. Готовый умереть за новый мир. Про-сперо, идущий по канату. Когда она подошла вручить ему марлевую повязку, его лица было не видно. Контровой свет. Он заслонил ей солнце.

Онемение прошло. Маргарита Антоновна взяла Moleskine. Нужно еще что-то. Опоры. Костыли. Не только фразы. Соксы, избившие Понибоя. Гризеры, избившие соксов. Оправдать насилие. Задача со звездочкой. Небанальная. Пожалеть тех, кто причиняет тебе боль. Полюбить. Sleep and I shall soothe you, calm you and anoint you myrrh for your hot forehead…[66] На первое свидание он повел ее в театр Маяковского. На рок-оперу «Иисус Христос — суперзвезда». Они сидели высоко на балконе. В первом ряду. Даже в темноте было видно, какой он красивый. Чуть горбатый орлиный нос, бровь в форме горы Фудзи. Длинные волосы. Иисус. Только чисто выбритый. I wouldn’t want to know. He scares me so. I want him so. I love him so[67].

— Мама! — Сын стоял в дверях, ковырял краску дверной коробки, вредная привычка, от которой она никак не могла Андрюшу отучить. Мужа очень раздражала: «Ну не знаю, горчицей ему ногти намажь, Марго, ну это же не дело. Ну нет, не горчицей, конечно. Но сделай же что-нибудь с этим». Маргарита Антоновна поправила их свадебную фотографию в рамочке на столе, рукавом платья вытерла отсутствующую пыль. Грибоедовский ЗАГС. «Только в Грибоедовском, Марго, в лучшем». Метро «Красные ворота». Большой Харитоньевский переулок, дом 10. Букет белых гвоздик. Манжеты и воротничок на ее платье тоже как гвоздики, оборчатые. В густых черных волосах — белые цветы. «Марго, только давай без фаты, хорошо?» Никого. Они женились тайно. Вдвоем. «Родителей звать не будем. Ни твоих. Ни моих». Работница ЗАГСа, Егорова В. Д., с изящно сплетенным пучком горчичного цвета волос, крепко пожала ей руку: «Поздравляю!»

— Андрюша. — Маргарита Антоновна вдавила ноги в ипликатор Кузнецова и нахмурилась.

Андрюша растерянно посмотрел на ногти, под которые забились струпья краски, засунул в рот. Пижама с Микки Маусом. Сам как Микки Маус. Похож на ее отца и на нее очень похож. Темненький. Щуплый. Курносый. С большими все понимающими глазами. Нянечка в роддоме взяла Андрюшу на руки, когда он расплакался один в палате, а потом сказала Маргарите Антоновне: «Ему два дня всего, а смотрит, будто уже все видел, все понимает». Андрюша так и смотрел с тех пор, будто все понимал. Это в сыне Маргариту Антоновну пугало. Вдруг Андрюша видел, как она пыталась найти в нем черты Мужа, докрутить взглядом генетику, которая так подло ее подвела. Пыталась и никак не могла. Всматривалась так тщательно, что знала каждую пору на лице сына. «Повернись вот так на свет, Андрюша. А теперь вот так». Скулы. Губы. Уши. Ничего. Всё ее. Злилась. Вдавливала стопни в ипликатор Кузнецова. Выполняла активные движения. Сжимала. Разжимала. Вдавливала. А потом наконец нашла. Случайно. Ночью. Муж и сын одинаково спали, смешно вверх на подушку закидывая руки, сдаваясь в плен ночи. И одеяло оба сбрасывали, будто всю ночь боролись с ним, как со страшным, неожиданно выпрыгнувшим из засады в темноте зверем. Побежденное, одеяло падало к их ногам, на пол. Маргарита Антоновна тихонько поднимала рыцарски поверженные одеяла, расправляла в пододеяльниках, укрывала Мужа, укрывала сына. Close your eyes, close your eyes, And relax. Think of nothing tonight…[68] «Знаешь, — улыбалась она за завтраком, — вы с Андрюшей абсолютно одинаково спите! Вот так». И, смеясь, показывала. Он кивал. Из уважения. Из вежливости. Сын был на него не похож. И она ничего не могла с этим поделать.

— Ну… Мама! — Андрюша, маленький и теплый, как кот свекрови, Варвары Андреевны, забрался к ней на коленки, сдвинул локтем лампу на столе. Лампа скрипнула, дернула головой, так глупо ули-ценная в шпионаже, стыдливо отвернулась. — Мама, пойдем читать! Про изумительного мистера Лиса!

— Да ты эту книжку уже наизусть знаешь, милый… — Маргарита Антоновна поправила Андрюше лезшие без конца в глаза непослушные волосы. Совсем как у нее.

— Не знаю! Не знаю! — запротестовал Андрюша, обвил маленькими ладошками ее шею и, высунув язык, начал понарошку душить, широко раскрывая и без того большие черные глаза. — Если не пойдешь, я тебя убью!

— Ну хорошо! Перестань, перестань… Не балуйся. — Маргарита Антоновна сглотнула и потерла шею, будто ее душили по-настоящему, убрала Андрюшины руки. Crepi. Сдохни. — Я тебе почитаю, милый. Только на английском. Договорились? И переводить не буду. Видишь? — Она кивнула на часы на стене. — Половина девятого. В девять приду. Мне нужно подготовить на завтра урок и папу дождаться…

Андрюша скривился.

— Можно я здесь подожду?

— Нет, милый, ты же знаешь, папа не любит, когда на его кровати валяются… У тебя есть своя. Иди в детскую. Я скоро буду.

Маргарита Антоновна с Мужем давно спали раздельно. «Я не хочу тебе мешать, Марго. У нас разный температурный режим. Ты любишь холод, а я тепло. И потом, ты же знаешь… Мне нужно пространство. Мне нужно дышать. Меня нельзя ограничивать. И мы наконец-то можем себе это позволить, каждому свою комнату, тебе, мальчику, мне. We’ve done it, my Margot! We’ve arrived!»[69] Он целовал ее в лоб. Обсуждение окончено. Куце. Сухо. Не задерживаясь. Он теперь целовал ее в лоб.

— Мама, а папа привезет ириски?

Марго нахмурилась.

— Ириски портят зубы, милый. Ты же знаешь… — А можно я… — Андрюша спрыгнул на пол. — Возьму…

— Мы же про это уже говорили, милый. Ты уже большой, чтобы спать с моим халатом. — Маргарита Антоновна поправила сдвинутую сыном лампу.

— Ну пожалуйста, мама… — Андрюша цепко, ястребом, обхватил ее за плечи.

— Ну хорошо, бери и напомни мне подстричь тебе ногти. — Маргарита Антоновна аккуратно, но настойчиво сняла руки сына, обняла его, поцеловала в макушку. — Беги.

Маргарита Антоновна еще раз взглянула на часы, времени мало, нужно скорее закончить. Она вернула лампу на место. Смотри, я сказала. Смотри. Each round consists of a presentation of arguments, followed by a rebuttal phase where the opposing team questions the justifications. After each round, the whole group can decide which team presented a more compelling argument… A more compelling argument[70]. Команде соксов будет непросто, конечно. They are disgusting![71] — вспомнила она Полинины слова. Полина?

Ипликатор. Подростки начнут протестовать. They will be flabbergasted! Think outside the box! Think outside the box![72]

Justifications for the Socs[73]. Маргарита Антоновна обвела заголовок. Нарисовала внизу первую точку, bullet point. Socioeconomic Pressure[74]. Богатые против бедных. Давление сохранить свой статус. Жестокость. Онемение. Бесчувственность. One Mississippi.

Бесчувственность. Она узнала давно. «Ты всегда это про меня знала». Она всегда это про него знала. «Ты мне нужна». Она ему нужна. «Ни одна из них никогда не сравнится с тобой, и ни одна из них никогда тебя не заменит. Никогда, ты слышишь меня?» Она ему нужна. Ни одна из них никогда не сравнится с ней, и ни одна никогда ее не заменит. Она слышит его. «Ты королева, моя Марго». First rule of Project Mayhem: Don’t ask questions. Second rule of Project Mayhem: Don’t ask questions. Woman, your fine ointment — brand new and expensive Could have been saved for the poor…[75]

Маргарита Антоновна нарисовала вторую точку. Misunderstanding and Frustration[76]. Соксы гризеров не понимали. Не могли понять. Даже не пытались. Жили в параллельных мирах, никогда не пересекающихся. Они не знали, каково это — с детства зарабатывать себе на жизнь, каково это — не жить, а выживать, постоянно за право быть живым бороться. Нет, это был не злой умысел. Их было за что пожалеть.

Она никогда у него про девочек ничего не спрашивала. Никогда ни одной из них не показала, что знает. Только никак не могла избавиться от животного, неконтролируемого инстинкта вычислить каждую как можно раньше. В момент, когда даже он еще сам не знал. А она уже знала. Она бы таких не брала в группы, но тестирование всегда проводил он. Учуять. Понять. Обезопасить себя и Андрюшу. Самое ужасное было не знать. «За красивого пойдешь — лиха наберешь». Мама вздохнула, но отговаривать Маргариту Антоновну не стала.

Третье. Peer Influence. Давление сверстников. Насилие как способ доказать свою лояльность или жесткость. Быть частью группы.

Маргарита Антоновна вспомнила Розу. Лучшая подружка. Они вместе раздавали марлевые повязки у Белого дома. У Маргариты Антоновны не осталось подруг, ни лучших, ни обыкновенных, никаких. Только коллеги и подчиненные. Подруги все как одна пытались ее осчастливить. «Мы сделаем вас счастливыми». Открыть глаза. «Мы сделаем вас счастливыми». Они зачем-то всегда хотели с ней поговорить. А и Б сидели на трубе. «Марго, милая, ты только не расстраивайся…» А упала, Б пропала. Она расстраивалась от их разговоров. Кто остался на трубе? Они этого не понимали. Они всё ломали.

Осталась ваша буква «и». Маргарита Антоновна осталась одна, от всех подруг избавилась. Роза держалась дольше других, но и она сдалась.

Caution[77]. Соксы должны соблюдать порядок. Гризеры опасны. Они отбитые. Человек, доведенный до нищеты, редко сохраняет человечность.

Она никогда не стучалась, если дверь была заперта на ключ. С праздников уходила раньше: «Я пойду, если ты не против, к Андрюше, Акулину отпущу». Он был не против. Он приходил поздно. Счастливый. Голодный. Она всегда запекала ему курицу с тимьяном и картошкой. Она слышала через стенку, как он разогревает курицу и что-то счастливо напевает. Притворялась, что спит.

— Мама, стрелка уже на двенадцати! — крикнул Андрюша.

Марго закрыла Moleskine, выключила лампу, аккуратно задвинула стул, подняла с пола иппликатор Кузнецова, аккуратно положила в специальный льняной мешочек, вышла из комнаты Мужа. Discrepancy. Несоответствие. В пасть к волку! Сдохни, волк!

* * *

Маргарита Антоновна, в отличие от Гудвина, никогда не опаздывала, приходила за десять минут до урока, широко улыбалась и говорила громко и ясно, не шептала. Аглая не знала, как вести себя на ее уроках, поэтому тоже широко улыбалась и учила все, что бы Маргарита Антоновна ни задавала.

Они начали читать «Изгоев». В оригинале. Первая Аглаина книга на английском. Это оказался тот самый текст про красноволосого мальчика из тестирования на поступлении. Читался текст шершаво, подставляя подножки. Tough. Тиоугх. Произносится как лак для волос. «Тафт». Три погоды. Content. Почему не написать просто happy? И ударение не на месте: контент. Как «тент». Аглая все учила наизусть. И это оказалось несложно. Повторяешь много-много раз, пока текст не пристанет к тебе, как переводилка с «Ну, погоди!». Аглая с Вероничкой за такими в киоск «Союзпечать» бегали. Теплая вода, полотенце — и вот на руке уже Заяц дарит Волку цветы из телевизора. Захочешь — не смоешь. Переводилки въедались в кожу покрепче современных тэту, на веки вечные. Аглая с Вероничкой проверяли. Один раз весь телевизор ими обклеили. У Бабушки чуть инфаркт не случился. Все лето отмывали, отмыть не могли. И программа «Время», и «АБВГДейка», и «Что? Где? Когда?» три месяца были в павлинах, цветочках и Винни-Пухе. Только Николай Дроздов из «В мире животных» в наклейках выглядел органично, не жаловался, улыбался так же широко. «Хорошо работает наша химическая промышленность», — усмехался Дед, Вероничку с Аглаей не ругал, хвалил за находчивость.

Когда Маргарита Антоновна звонко, задорно, выдвигая вперед пеликанью нижнюю челюсть — у нее как будто было больше рта, чем у обыкновенного человека, — спрашивала на уроке: «Any volunteers?», Аглая всегда поднимала руку, первая и единственная. Полина над ней смеялась: «Да, Аглая, тебе нужно быть поосторожнее, иначе Марго испугается, что ты хочешь занять ее место…» Аглая улыбалась. Могла ли Полина знать? А Маргарита Антоновна? Стоило Аглае встретить Маргариту Антоновну в коридоре, в ней автоматически включался режим сверхвосторженности. Аглая широко улыбалась и смотрела на Маргариту Антоновну с полным обожанием, готовая сделать все, что бы та у нее ни попросила, будто чрезмерная вежливость могла искупить то, что она спит с ее мужем. Это ведь так называлось. Она спит с ее мужем. «You are now my lover, A. L-o-v-e-r. Lover[78]. — Гудвин проводил большим пальцем по позвоночнику, повторял: — Lover».

Но Маргарита Антоновна ничего не подозревала. Конечно, не подозревала. Иначе она бы так Аглаю не хвалила: «Outstanding effort, honey! You’ve really gone above and beyond! I’m so impressed and proud!»[79] Ни Ольга Николаевна, ни Вера Валентиновна — никто ее так никогда не хвалил. Аглая краснела, а на следующий урок выучивала отрывок в два раза больше, еще чаще поднимала руку. Считала дни до возвращения Гудвина. Скорее бы, скорее.

Гудвин поймал ее в коридоре. Навис.

— Я привез тебе подарок и… ирисок, A, Honeycomb Toffee — слышала о таких?

Он наклонился к ее уху, убрал волосы. Аглая всегда теперь ходила с распущенными. Ему нравились ее распущенные волосы. И слово «распущенные» тоже Гудвину нравилось.

— Соскучился. Дождись меня после урока. Не уходи.

Аглая не ушла. Поднялась на второй этаж, достала коричневую распечатку «Изгоев», принялась учить. Ей нравилось набивать рот английскими словами, как летом — спелой, почти черной, лопающейся сладким соком черешней. Нравилось, как они ловко косточками выплевывались с той же интонацией, что у Гудвина, не русской, скрипучей, как ржавые железные качели во дворе — ограничители, на таких высоко не взлетишь, — а с английской — качели аргонавтов в бору, американские горки, раз — мертвая петля, и ты уже висишь вверх головой. Аглае нравилось брать каждое слово по очереди, подносить на свет, рассматривать, что там просвечивает, разламывать, пачкая черешневыми чернилами пальцы, ковырять, изучать, из чего у слова сделана мякоть, тонкая ли кожица, червивое ли. Если в слове корчился, изгибаясь, червяк, никак не хотел вылезать из сладкого ягодного морока, Аглая брала словарь, червяков, зацепив ногтями, по одному вытаскивала. По десять раз прописывала слова, что непонятно как писались — каждое второе в этом языке было словарное. Винни-Пух голосом Леонова утешал: «У меня правильнописание хромает. Оно хорошее, но почему-то хромает»[80]. Вела неравный бой с произношением: расшифровывала иероглифы транскрипции, долго разжевывала звуки во рту, как травянистый ревень с дачи, который Дед не умел выращивать, а Бабушка не умела готовить, повторяла вслух снова и снова, пока слово не сдавалось, не становилось своим, привычным, сладким, как Бабушкино домашнее варенье. Аглая червяков не боялась. Папа всю жизнь в холодильнике мотыль хранил, да и сладкую черешню поди найди без червяков. Червяки всегда любят самое сладкое. Каждую ягоду черешни Аглая раздавливала по очереди, а потом съедала, всю — и сама становилась черешневой. В начале года червяков в словах было невыносимо много. Аглая боялась, что они ее сожрут, прежде чем она успеет их всех повыдергивать. А потом червивые ягоды стали попадаться все реже и реже. И она уже могла читать книги в оригинале быстрее Полины, ела черешню горстями, жадно, сочно, свободно. Английские слова ей подчинились: стройно, послушно вставали на странице в понятное и ясное. Им нравилось, что Аглая ими управляет. А Аглае нравилось ими управлять.

Аглая часто сидела одна на фабрике, приходила раньше всех, тетя Света ее пускала. Словари: Оксфордский, Лонгман, Макмиллан — сокровище, такого даже у Костика на рынке не достать. Они с мамой пытались. Аглая на Восьмое марта себе попросила Лонгман. Костик почесал шапку-петушок, улюлюкнул, по буквам записал в клетчатый блокнотик с голой женщиной: Longman Dictionary of Contemporary English, нахмурил рыжие брови, сказал, что поищет, но так пока ничего и не нашел.

— Ой! Ты чего? — Тетя Света хотела выключить свет в холле. Увидела Аглаю, остановилась. — Опять зубришь? Уж все словари, небось, наизусть выучила! Марш домой!

— Я перевожу, у меня дома нет таких, — упрямо ответила Аглая.

— Ну и забрала бы себе. Кто тут их кроме тебя читает?

Аглая посмотрела на тетю Свету так, будто та предложила ей украсть деньги. Тетя Света только вздохнула:

— Шла бы ты домой, Гпашенька. — Тетя Света поджала тонкие губы, поправила пиджак. Он был с рынка, как у мамы, только серый. — И нужно тебе это?

— Нужно, — не сдалась Аглая, уставилась в словарь.

— Ну, не засиживайся… Лучше домой, успеется, Гпашенька, успеется еще. — Тетя Света посмотрела Аглае прямо в глаза так, что обеим стало не по себе, хотела что-то еще сказать, но передумала, только улыбнулась. — Свет выключишь, когда уйдешь.

К семи тридцати фабрика совсем опустела. Гудвин подошел тихо, сел рядом. Кивнул на распечатку «Изгоев»:

— Как тебе? Нравится?

— Никогда такого не читала. Я уже по второму разу. — Аглая посмотрела в окно. Фонарь знобило, свет дергался. Фонарь простудился, ночью опять были заморозки.

— Наизусть выучила? Марго говорила. — Гудвин улыбнулся. Римский нос сморщился от улыбки.

— Я так лучше запоминаю. — Аглая прикрыла распечатку ладонью. Увидит еще, сколько она слов не знает.

— Значит, я по ней скучал, а она тут тексты сидит учит, про меня и думать забыла. Так нечестно, Аглая. Мы так с тобой не договаривались. Мы договаривались… — Гудвин сделал паузу, посмотрел на нее: — Что ты будешь по мне скучать. Ты и так в группе лучшая. Я за тобой скоро сам не угонюсь. Будешь ты мне уроки давать. — Гудвин легонько толкнул ее плечом в плечо. Мягкая рубашка. Выцветшая голубая клетка. Мадрас. Как в «Изгоях». Они в понедельник с Маргаритой Антоновной разбирали. Мадрас — индийская ткань, которая сначала попала в Европу, потом — в Америку. Это еще в XVIII веке было. До сих пор очень популярна. Из нее рубашки шьют. — Пойдем. — Он поднялся. — Пойдем ко мне, покажу, что я привез тебе из Лондона. Ты же Уитмена выучила, как я просил? — Он подал ей руку, подтянул и, прежде чем пойти в кабинет, наклонился и поцеловал, легко и щекотно, запахом сигарет и жвачки Wrigley’s Peppermint.

* * *

В кабинете пахло краской, стена прямо за столом Гудвина стала темно-синей, цвета мантии французский королей. Повсюду на полу, на стульях стояли ярко-зеленые холщовые сумки со стопками английских книг, новых, только что привезенных из Лондона.

— Меня было не остановить, я вынес половину Waterstones. Будем отчитывать с Маргаритой Антоновной, выберем вам что-нибудь интересное. Люблю это. Да, точно, подарки! — Гудвин хлопнул себя по карманам джинсов, наклонился, принялся рыться в одной из сумок на полу. — Wait for it…[81] Ага! Вот! — Он протянул Аглае книгу и прозрачный сине-оранжевый пакет, внутри которого виднелись похожие на желтые кусочки пемзы конфетки.

— Honeycomb toffee. Их еще Hokey-pokey называют. Пчелиные соты, с тысячью пузырьков. Держу пари, это самая пористая, воздушная карамель, которую ты когда-либо ела в жизни.

— Спасибо.

Аглая не любила ириски. «Кис-кис», «Золотой ключик» — липкие, жесткие, пока разжуешь, все пломбы повылетают. Она, не отрываясь, смотрела на книгу. Не распечатанная на принтере. Настоящая. Полновесная. Бумажная. С тем самым древесно-ванильным запахом молодой, еще только родившейся плесени. На гладкой черной обложке было написано «The Outsiders», S. Е. Hinton, нарисованы четыре белые расчески и одна желтая. Та, что желтая, была в крови. Аглая провела по книге рукой, погладила — шершавая. Ни один Дед Мороз ей такого никогда не дарил.

— С автографом автора, смотри. — Гудвин подошел сзади, открыл на форзаце. — Я специально для тебя искал, мне Марго все уши прожужжала, как ты полкниги уже наизусть выучила. Тебе нравится.

Черная ручка. Широкий, пухлый, небрежный, пульсирующий почерк. S. Е. Hinton. Т с двумя черточками вместо одной. И надпись: «Stay Gold! I hope you enjoy the book!»[82]

Нравится. Гудвин говорит утвердительно, за нее. Улыбается.

— Помнишь Роберта Фроста? Nature’s first green is gold, her hardest hue to hold. Her early leafs a flower; but only so an hour. — Голос у Гудвина тихий, ясный, как первый безголосый час после сильного снегопада. — Then leaf subsides to leaf. So Eden sank to grief, So dawn goes down to day. Nothing gold can stay.

— Спасибо.

— Я очень скучал по тебе, Аглая. — Он берет книгу из ее рук, кладет на стол. Он разворачивает Аглаю к себе, нюхает справа от носа, она пахнет медом, слева от носа — медом. Нюхает сначала медленно и нежно, а потом быстро и нервно, как собака, которой хочется успеть найти кость, пока хозяин не утянул удавкой домой. Он не целует ее. Он спотыкается о нее губами, носом, запахом Wrigley’s Peppermint, Camel, медовых сотовых ирисок. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Слепо и близко. — Я очень скучал, Аглая.

Он очень скучал. Скучание выпукло, телесно, твердо. Скучать, срывать, сытить. Все рифма. Все анжамбеман. Нарушение границ. Одна строчка наваливается на другую. Без спроса. Опять и опять застает врасплох. Он подталкивает ее к столу. Любимым жестом укрощения убирает за уши волосы, локон за локоном. Смотреть. Молчать. Дышать. Кто-то словно упирается одним сжатым кулаком ей в живот, вторым — давит снизу вверх. Учиться дышать. Не задерживать дыхание.

— Умница, Аглая. Хорошо. Мы же научимся с тобой любить друг друга. Ты же хочешь научиться? Ты же у меня отличница. Ты выучишь все наизусть, слово в слово. Ты у меня первая. Буква «А» всегда первая. И в русском, и в английском, везде, впереди тебя — никого. Му A-girl.

Сглотнуть. Быть первой. Учить, пока не запомнишь. Учить, пока не перепачкаешь черешневыми чернилами пальцы, рот, нижнее белье, вообще всю одежду. Учить, пока не вытащишь всех червяков по одному. Учить, пока не поймешь, как это, что это, зачем. Учить, пока кулак снизу не перестанет давить. Он разворачивает ее лицом к столу. Он больше не говорит. Он что-то делает. Вкл. Выкл. Когда телевизор не работает, Дед дает ему крепкую затрещину по деревянной щеке. Телевизор ойкает. Вкл. Распечатка. W. Witman. О Captain! Му Captain! Тело хочет зажмуриться. Выключиться. Не быть. Не разрешать. Заставить смотреть. Чувствовать. Солнце всегда просвечивает даже самую черную от сока ягоду. На распечатке желтый маркер. Our fearful trip is done. Ей повезло. Она уже учила это наизусть. Маргарита Антоновна улыбалась белыми зубами, хвалила. «Outstanding effort! А-Гла-Е». Маргарита Антоновна, как Гудвин, забрала ее имя себе, поднесла на свет, как Аглая — черешню, прищурилась, у всех на глазах разрезала по слогам: «А-Гла-Е». Кулак давит сильнее. Что-то давно сломалось внутри нее, застряло, не вытряхивается. Пластиковое и бракованное. Кукла. Советская. Не Барби. «Читай, А-Гла-Е.Читай наизусть! — Маргарита Антоновна обводит всех своими идеально белыми зубами — Все слушайте, как нужно готовиться к урокам!» И Аглая читает. По памяти. С выражением. На оценку. О Captain! Му Captain! Вкл. Выкл. «Нужно носить гольфы, Аглая. Зачем ты прячешь свои красивые ноги?» Blue madras. Сглотнуть. Это другой текст. К другому уроку. «Очень красивые у тебя ноги!» Our fearful trip is done… Пассив. Настоящее. Простое. Время. Третья форма глагола. Мощная, категоричная, бьющая в гонг. Done. Done. Done. Our fearful trip is done… The prize we sought is won. Done. Won. Рифма. Сделала — выиграла. Такая ей досталась рифма. Вкл. Выкл. The port is near… Порт близок, а она надела колготки. Зачем она надела колготки? Ей нужно носить гольфы. Март. Холодно еще. Но нужно носить гольфы. The bells I hear… Собака, которую душит ошейник, дышит глубоко и шумно. Собака уже учуяла в кустах кость. Люди жалеют бездомных собак. Люди выбрасывают из окон кости. Но хозяин все видит. Он не пускает собаку дотянуться до кости. People. Exulting. Какое неприятное слово. Exulting. Тыкающее. Жалящее. А значит «радость». Чему они радуются? Grim and daring. Мрачно. Дерзко. Она что-то пропустила, ей не поставят отлично. Но и Уитмен пропустил, Уитмен выкидывает мешающие ему слова. Строчки его маршируют, как солдаты. Стройно. Громко. Отбивая сапогами с железными набойками ритм. Та. ДАМ. Та. ДАМ. Та. ДАМ. А потом подходят к мосту, и Уитмен командует: «Вольно!» Ритм сбивается. О heart! heart! heart! ДАМ. ДАМ. ДАМ. «Если ты не хочешь, Аглая, просто скажи. Но как же я по тебе соскучился». Как же он по ней соскучился. Щекам холодно, а потом жарко. Щекам жарко, а потом холодно. Градусник сломался. Сердце сбоит, останавливается. Вкл. Выкл. О heart! heart! heart! Молчать. Дышать. Сглатывать. Дубасить телевизор. Звать на помощь. Вкл. Вкл. Вкл. Выкл. Сердце запускается. Бьется. Беспорядочно. Больно. Как голубь. О the bleeding drops of red. Бабушка ушла хоронить брата, дядю Леню. Все ушли: Дед, тетя Зоя, мама, папа. Аглая осталась дома одна, совсем одна, настолько одна она никогда еще не оставалась. В доме всегда много народу, сейчас никого. Аглая сидит на Бабушкином диване, ждет, боится. Вдруг они не вернутся. Вдруг придет бабайка и съест ее. Смотрит на часы. Where on the deck my Captain lies… Слышит страшный звук. Страшный звук. С кухни. Fallen cold and dead. На кухне не бабайка, голубь. Голубь бьется о стекло. Не может вылететь. Голуби — глупые птицы. О Captain! Му Captain! Голубь бьется всем телом: крыльями, грудью, головой. Стекло отпихивает его от себя, а он несется обратно. Звон. Голуби — глупые птицы. Удар. Еще удар. Rise up. Стекло звенит, и звон этот наполняет все ее тело, звенит в ней. Hear the bells. Лежать. Выполнять команды. Быть послушной собакой. Голубь бьется за свободу на смерть, а собака подчиняется. Собака умрет за свою несвободу. For you the flag is flung. Чувствовать запах хозяина. Угадывать. Не тянуть. Не сопротивляться. Нести в подарок цветы. For you bouquets and ribbon’d wreaths. Она принесла ему цветы. Он любит цветы. Повторять. Вытаскивать червяков из черешни. Не задыхаться. Отвечать на отлично. Радовать, всегда радовать. Their eager faces turning. Звук. Железный, зубчатый, надменный. Дернуться. This arm beneath your head. Тихо, тихо, малышка-брауни. Лежи спокойно. It is some dream. Лежать спокойно. Слушать. Видеть сны. You’ve fallen cold and dead. Слушать, как щелкает ткань. Как он чмокает, будто пьет чай из блюдца. Еще слишком горячий. От такого горячего чая немеет нёбо. Сглатывать, быть смелой, дышать. Му Captain does not answer. Она переврала весь текст. Стыдно. Как невыносимо стыдно. О стыд. Мой стыд! Стыд — безвременье, бездонная бочка с дегтем. Стыд и есть деготь. Ты хлебаешь его, стоя перед учителем, забыв слова, и сама становишься дегтем, черным и липким. Pale and still. Голубь бьется и бьется, так сильно бьется в стекло. Аглая смотрит на птицу в ужасе. Неужели голубь не видит, что там стекло? Крылья. Грудь. Голова. Писк. «Голуби — глупые птицы, — говорит папа. — Самые глупые птицы, что я видел». Му father does not feel my arm, he has no pulse nor will. Ей некого звать. У нее нет ни пульса, ни силы воли. Она же сама этого хотела. The ship is anchor’d. Апостроф заглатывает букву, сжирает. Во рту остается соленый вкус. Не кричать. Аглая хватает Бабушкино полотенце. Its voyage closed and done! Залезает на стол, закрывает глаза. Done. Done. Done. Аглая выпихивает глупого голубя в окно, спасает. А потом садится в Дедово кресло и молча смотрит перед собой. Задыхаться, дернуться, замереть. Its voyage closed and done. Done. Done. Done. Ее находит Бабушка. Бабушка говорит, что голуби умные, ой какие умные птицы. А о стекло и люди разбиваются.

Аглая не чувствует свое тело. Бабушка не придет. Никто не придет. Аглая не чувствует свое тело, будто кто-то укрыл его старым тяжелым дедовским ватным одеялом. Одеяло засунули в реку прополоскать, а потом не справились, просушить не сумели. Одеяло выпило реку, забрало всю тяжесть воды, весь вес реки, остыло, запрело, вырастило в своем ватном желудке пухлую плесень. Из-под него уже не выбраться. Гудвин чавкает ей прямо в левое ухо, допивает чай — остыл наконец. Он ворошит носом волосы, сам разоряет то, что так крепко собирал и удерживал. Рубашка, Мадрас, выцветшая голубая клетка. «Thank you, A! Thank you!» Белые ровные зубы Маргариты Антоновны. «Это отлично! Выдающиеся усилия!» «Я так скучал, Аглая». Собака догрызает кость.

Своего запаха больше нет. Вот и все. Она больше ничем не пахнет. Nothing gold can stay.

Он велит ей встать. Она встает. Victor ship. У нее кружится голова. «Мы будем так счастливы, А». Маргарита Антоновна разрезала ее имя на три слога, Гудвин сократил до одной буквы, отбросил все ненужное. «Я это чувствую, малютка-брауни. Ты невероятная». Белые зубы. Это отлично. Выдающиеся усилия. Это отлично. Выдающиеся усилия. Ноги подкашиваются — будто кто-то возвращает ей одолженное на время тело. Как Петька возвращает одолженную на урок ручку: «Эй, Аглая, лови!» Она не умеет ловить ручку, которую Петька кидает с другого конца класса. Она боится, когда Петька кричит ей: «Аглая, лови!» Гудвин умеет. Он ловит, ловко, ласково, легко. Ловит ее тело за нее. Она не падает. Он ее держит, поднимает, трясет: «Ты меня слышишь, Аглая? Ты умница. Умница». Exult, О shores, and ring, О bells! Она смотрит вверх, на Гудвина. Она всегда смотрит на него снизу вверх. Гудвин — великий и ужасный, его никто никогда не видел без очков с изумрудными стеклами. А она видит. Она особенная. Она что-то хочет сказать, только вот что? Ей никто не кинул обратно слова. Не вернул. Да если бы и кинул, она бы опять не поймала. Не нужно кидать. Пожалуйста, не нужно кидать. Аглая зажмуривается. But I. Они одеваются. With mournful tread. Они идут к выходу, говорят о Уитмене, о Фросте, о Хинтон. Walk the deck. Он говорит. Му Captain lies. Спрашивает, как она понимает Уитмена, просит дома перевести на русский О Captain! Му Captain. «Есть перевод Чуковского. Но он поразительно приторный, в нем нет… — Он задумывается. — В нем нет мощи, жизни, понимаешь? Мы переведем заново, вместе. Мы сравним переводы, да?» Да. Они сравнят переводы. Он вручает ей распечатку, книгу и леденцы: «Не забудь». Он обнимает ее, целует в макушку. Ему пора. Маргарита Антоновна ждет. Он к ней даже не успел зайти поздороваться. Маргарита Антоновна очень хвалила ее по телефону: «Аглая, ты наша гордость! Моя гордость! Му A-girl!»

Дверь фабрики железная, тяжелая, как в пельменной, только без панталон. Дверь громко хлопает, будто кто-то выстрелил в живое сердце Железного Дровосека. Бах! Дровосек повержен и больше не жив. Он теперь просто железо. Фонарный желтый свет перед входом без конца вздрагивает, никак не справится с дрожью. Бабушка растерла бы его змеиным ядом, укутала в свой белый пуховый платок — сахарную вату, надела бы на него шерстяные носки и напоила бы чаем с малиновым вареньем. Аглая закрывает глаза. Белые зубы Маргариты Антоновны улыбаются ей. Они занимают половину лица Маргариты Антоновны. У Маргариты Антоновны очень большой, пеликаний рот, когда она улыбается. В нем много белых зубов. «Go on, A-Glay-Ye! Show them how it’s done!» Она кивает и показывает им, как это делается. О Captain! Му Captain! Выученного текста ей почти хватает до дома.

* * *

«Давай полежим», — говорит Гудвин. И они лежат. Она — солдатиком. Руки по швам. Он — полусидя на подушке, согнув правую ногу в колене. Они на физкультуре так суставы разрабатывают. Он курит сигарету за сигаретой. Camel. Неправильный верблюд. «Сегодня было получше. Нет?» Она молча смотрит на него. «Ну что ты никогда ничего не говоришь?» Она ничего не говорит, потому что боится. Боится, что он узнает: она дефектная и у нее в теле отломанные застрявшие пластиковые части. «Ты слишком напряжена всегда. Секс — это про расслабление, малышка-брауни, про внутреннюю свободу, понимаешь? Нельзя, чтобы они залезли тебе в голову, в тело, ты должна научиться блокировать их. Вот Уитмен был свободен. Мне понравилось, как ты перевела первые две строчки! „О Капитан! Мой Капитан! Закончен страшный путь, / Корабль все дыбы превозмог…" Вот это очень хорошо, гениально, А! Дальше — плохо. „Трофеи выбрал Бог"? Это самодеятельность. Подумай еще. Ты гораздо способнее остальных. И я таких заданий не даю, она не потянет, зато… — Он улыбается и прерывает фразу. — Ты знаешь, отсюда, — он вытягивает вперед руку, — вон там, видны Полинины окна. — Он улыбается, обнимает Аглаю, целует в две макушки. — Сейчас я расскажу тебе сказку, А. Только укрою сначала. Ты замерзла вся. Вот так, смотри, я соберу все твои мурашки, одна, две, сразу сто! Спрячу их у себя. — Он укрывает ее одеялом в мятом пододеяльнике, прикладывает ладонь к груди, туда, где римляне носили луковицу гладиолуса, амулет от сердечных ран. — И расскажу тебе сказку. Про пчел. Про улей. Про матку. Про шершней. Почему ты смотришь так удивленно? Да, на улей иногда нападают шершни».