Над рекой еще держалась синяя предрассветная мгла. Хапи казался неподвижным – застывшим, гладким, темным, ни единой волны. Только легкий туман стелился над водой, будто дыхание самих богов, что спустились с неба, чтобы охранять нас в пути. Берега исчезали в дымке, и казалось, что лодка плывет не по реке, а сквозь границу между снами и явью. Тишину нарушал лишь еле слышный плеск воды о борт, будто сама река прислушивалась к нашему присутствию, решая, признает ли она меня своей царицей. Примерно так я с самого детства представляла себе Ахерон[14].

А на берегу нас уже ждал масерский Харон[15]. Помимо крови царя у меня для него платы не было. Мы сели в лодку – я, Хафра, моя мать, Хенса и немой мужчина с веслом. Два места оставались свободными, но ни один из сопровождающих не осмелился сесть рядом. Я изо всех сил старалась держать спину прямо, не выдать дрожи в руках, не броситься в объятия к женщине, которую раньше считали императрицей Латтании. Мы были на виду – а значит, я должна была быть тверда.

На берегу осталось несколько стражников, чтобы помочь подготовить храм к утреннему ритуалу. Жизнь продолжалась. Тела высших чинов выносили на берег – их надлежало обмыть, подготовить к бальзамированию и погребальной церемонии.

Вадж и несколько воинов сели в соседнюю лодку, чтобы сопроводить меня, как новую владычицу, ко дворцу. Хоть мне и было достаточно своих сопровождающих – Хафры и Хенсы, – я не препятствовала, лишь велела им вооружить юношу. Он не отходил от меня ни на шаг.

Как только мы тронулись от берега, он наклонился к моему уху.

– Что-то здесь не так, – тихо прошептал он. – Царя убил не я, Наура. Его пронзил Менхеперра.

Я с трудом удержала на лице маску безмятежности. Все было будто в бреду. Я оправдывала это тем, что не спала почти сутки.

– Хотел сам взойти на трон? – Мой голос звучал ровно, но еле слышно. – Почему же он тогда признал меня?

Хафра едва заметно пожал плечами.

– Твоя мать поговорила с ним.

Я посмотрела на нее. Мать была сосредоточена на водной глади, будто обдумывала что-то. Как она остается такой спокойной?

– Что она ему сказала? – спросила я.

Хафра отвел глаза, смотрел, как луна тает в рассветных волнах, потом произнес:

– Я не знаю. – Юноша закусил губу. – Она сама предложила свою помощь. Но только при условии, что их разговор произойдет за закрытыми дверями.

Я хотела возмущенно всплеснуть руками, но сдержалась. Хафра это заметил.

– Я надеялся, что услышу! – Его слова колыхали волосы у моего уха. – Да и она к тому же умеет убеждать. Прямо как ты.

От этих слов я вздрогнула. Мама… Я снова взглянула на нее, пытаясь поймать ее взгляд. Но она его так и не подняла.

Слуги долго возились, прежде чем, наконец, впустили нас внутрь покоев. За дверью остались стражи – неподвижные и безэмоциональные. Хафра вошел первым: быстрым шагом обошел комнату, заглянул за тростниковые занавеси, проверил каждый угол.

– Поспи, – сказал он, обернувшись ко мне. – Я попрошу, чтобы тебе принесли еду. Посторожу за дверью. Не сомкну глаз.

Он нахмурился – и мне показалось, что это не просто забота. Он чувствовал мою тревогу, как чувствуют запах дыма до того, как вспыхнет пожар. Я кивнула.

– Спасибо, – прошептала я, нарушая тишину, которая, вместе с его присутствием, на миг успокоила внутренний шум.

Я опустилась на кровать. На первый взгляд – роскошная. Мягкие покрывала и подушки из льна, сотканного в северной дельте, гладкие, почти шелковистые. Узорчатые подголовники из слоновой кости, и аромат свежих трав, спрятанных в подголовье, который должен был успокаивать. Все здесь было создано, чтобы человек забыл тревоги и растворился в объятьях Морфея.

Но я не могла.

Хафра сел рядом, провел ладонью по моему бедру – нежно, мимоходом, как знак, что он здесь, что он рядом. Поцелуй в висок, от которого по всему моему телу прошла волна мурашек. И он вышел.

Я осталась одна.

Мягкие ткани ласкали кожу, все пытались соблазнить покоем, но мне было неуютно, как будто я легла на что-то живое. И только тогда мысль ударила в голову с пугающей ясностью: на этой кровати спал он. Царь. А вместе с ним и Тия.

Моя рука резко отдернулась от подушки. Я села, как будто меня ужалила пчела.

Простыни, эти дорогие ткани – вдруг показались мне пропитанными чужой жизнью. Теплом, которое не исчезло. Любовью, которая умерла или которой тут не было никогда. Кровью, что теперь лежит между мной и этим ложем.

Это место теперь принадлежит мертвым. А я? Я – живое напоминание об их гибели. Как я могу спокойно спать на их постели?

Тошнота подступила к горлу. Мне захотелось сорвать с кровати все покрывала, вытащить из подголовья ароматные травы и выкинуть их в окно. То, по чему я так скучала все эти дни – комфорт и роскошь, – сейчас все это было мне противно.

Я поднялась, спотыкаясь о тяжелую тишину. В углу стояло кожаное кресло с мягкими подушками. Я опустилась в него, свернувшись, как ребенок, пряча лицо в ладонях.

И только тогда я уснула. В одиночестве, а за дверью стоял человек, который еще верил, что меня можно и нужно защищать.

– Завтрак! – раздался вместо стука бодрый голос.

Я вздрогнула – меня выдернули из зыбкой дремоты. Тело казалось ватным, голова тяжелой. По ощущениям я едва успела прикрыть глаза. Неужели прошел целый веневет?

В дверях появилась Хенса – свежая, как священный лотос. На ней было новое платье из тонкой ткани, которое переливалось в солнечных лучах, просачивавшихся сквозь занавеси на окнах. Волосы – вымытые, аккуратно уложенные – ниспадали на плечи мягкими волнами. В руках она несла поднос, от которого пахло чем-то вкусным – чесноком, луком, поджаренной рыбой.

За ней в комнату вошел Хафра.

Я сразу заметила его глаза – красные, затуманенные. Он не спал. Его плечи были чуть ссутулены, будто ночь выжала из него все силы.

Я потерла глаза, опустила ноги на пол и почувствовала, как на кожу налипли ночной пот, пыль и остатки тревожных снов. Мне хотелось окунуться в воду. Или хотя бы умыться.

Хенса аккуратно опустила поднос передо мной: большая порция яиц, свежий латук, отварной горох, внушительный ломоть хлеба и кусок рыбы с хрустящей корочкой. Все было простое, но пахло, как пища царей. А ведь это она и была.

– Молоко? – предложила она.

Я едва взглянула на него и отставила в сторону. Белая жидкость вызывала отвращение – кажется, я перепила его в трапезной Института.

– Нет, – коротко ответила я, даже не пытаясь объяснить. И без слов было ясно.

Я накинулась на еду с жадностью, будто сражалась за нее. Пальцы тут же испачкались в желтке и рыбьем соке. Либо завтрак был действительно вкуснее, чем в Роуле, либо я просто умирала от голода.

Лишь спустя несколько минут, ощущая, как живот приятно наливается теплом, я заметила странное молчание.

Хенса и Хафра стояли рядом. Не разговаривали. Просто смотрели на меня и переглядывались.

Я приостановилась, не доев – во рту все еще был кусок рыбы, но я перестала жевать. Подняла на них глаза. Не спросила, но взглянула с вопросом.

– Как поешь, я позову слуг. Подготовят тебя к выходу. Народ ждет, – сказала Хенса тихо, но с той твердостью, что не оставляла пространства для возражений. – И жрец уже прибыл.

Я дожевала и попыталась проглотить, но кость застряла поперек горла. Как страх, застрявший внутри и не дающий вдохнуть до конца. На языке – вкус соли, жира, крови. Сердце сжалось, как от ударов невидимого молота.

А если они не признают меня? Если отвергнут? Если сочтут чужой? Я ведь такая и есть.

Я посмотрела на Хафру. Он стоял надо мной, не шелохнувшись. В его глазах отражался полумрак комнаты, сам он напоминал статую воина.

– Может, ты поспишь немного? – выдохнула я. Голос дрогнул.

Он даже не моргнул, только прищурился.

– Я уже ему предлагала. Ни в какую, – отозвалась Хенса. Я бросила на нее быстрый взгляд и не смогла скрыть удивления. Ее забота была настоящей, почти материнской. Она находилась тут – не потому что должна, а потому что захотела. А я до сих пор не понимала, по какой причине. Но почему-то я не могла ей не доверять.

– Не время, – коротко ответил Хафра.

В его голосе не было эмоций, только твердая уверенность в своей правоте.

Я на секунду отвернулась, чувствуя, как в груди копится что-то острое, невыносимое.

– Я пойду за слугами. Пусть принесут тебе платья, – неожиданно сказала Хенса. Она поднялась и, не дожидаясь ответа, скользнула к двери. Белесая ткань ее одеяния мягко шуршала, как шелест пальмовых листьев в утреннем ветре.

Я отодвинула блюдо с едой. Мои пальцы были липкими, сердце билось часто, сбивчиво. Встала. Подошла к Хафре. Он поднял на меня взгляд – усталый, выжженный и все же полный нежности, которую он не умел прятать.

Я вытерла пальцы о платье. При дворе, дома, это бы не одобрили.

– Прошу, – прошептала я, протянув к нему руки. – Приляг. Хотя бы ненадолго.

Я обняла его. Его тело было напряженным, как на поле боя, но он позволил себе немного опереться на меня. Это был короткий миг уединения, в который нам, на самом деле, не нужно было слов.

– Нет, – пробормотал он. – Если что-то случится?

– Ничего не случится, – ответила я, прижимаясь виском к его щеке. – Я не выйду из этих покоев без тебя. Клянусь. Ложись. Все будет хорошо.

Он поколебался лишь секунду. Потом тяжело опустился на кровать, и, едва его голова коснулась мягкой ткани, глаза закрылись. Сон накрыл его, как песчаное покрывало, укрывшее от тревог и утреннего света.

Я взяла в руки ломоть хлеба, беспокойно отрывая по кусочку. Мякиш разваливался в пальцах. Я шагала по комнате медленно, почти бесшумно, босыми ступнями по каменному полу. Он хранил прохладу ночи.

И вдруг остановилась, залюбовавшись своим стражником.

Хафра спал. Безмятежно, спокойно. Как ребенок, впервые нашедший безопасное место. Его лицо, обычно напряженное и угловатое, сейчас казалось почти нежным. Синяк под глазом тускнел, исчезал, как его ненависть ко мне, о которой я уже не помнила.

Я подошла и провела пальцами по его голове. Щетина кололась, цеплялась за подушечки пальцев. Он даже не шелохнулся.

Я глубоко вдохнула. Запах кожи, мирры, крови и зерна. Последние нотки как будто уже въелись в образ юноши.

И тут мне стало страшно. Я не боялась его, не боялась будущего – боялась того, как легко привязываюсь к людям. Как я уже боюсь его потерять. И Хенсу вместе с ним.

Двери отворились, и я резко обернулась. Девушка с серыми глазами уже стояла на пороге, как будто услышала мои мысли. Я приложила палец к губам – Хенса поняла без слов – ее взгляд упал на спящего Хафру, и она кивнула, едва заметно, с одобрением.

Потом обернулась и почти беззвучно шепнула кому-то за дверью приказ.

А я все еще стояла – в руке кусок хлеба, на сердце тревога, и в груди – странная, неуместная… надежда.

Меня отмывали полвеневета. Камень подо мной был холодный, скользкий от воды и крови, которую уже было не отмыть – она въелась в мою память навсегда. Трое служанок обливали меня теплой водой, терли люфой, смывали, счищали с меня саму смерть. Я сидела молча и все время вспоминала: Латтанию, свой дом, внутренний двор, виноградные лозы, косские одежды, которые нам привозили с эльдерского острова. Все сравнивала. Все пыталась понять, где кончается прежняя я и начинается новая.

Когда тело, наконец, перестало пахнуть кровью, мне поднесли платье. Голубое, легкое, сдержанное. Оно обтянуло меня идеально, будто было сшито по моему телу.

В Масерии мода, как и взгляды, – тоньше, острее, опаснее. Все обманчиво простое. Мне это начинало нравиться. Латтанская пышность казалась теперь вульгарной и детской.

Украшения оказались самым долгим этапом подготовки. Браслеты, ожерелья, пояса, серьги – все из золота и лазурита, все тяжелое, звонкое. Когда одна из женщин склонилась ко мне с бритвой и предложила сбрить волосы – я резко отдернула голову.

– Нет. Никогда.

Лучше я буду полоскать голову в яде и травить вшей, чем расстанусь с волосами. Пришлось натягивать парик прямо поверх них. Он оказался тяжелым, как корона. Волосы длинные, струящиеся, спадающие на плечи – как у богинь на храмовых фресках. Затем подошла служанка с кистью, начала аккуратно рисовать черные линии на веках. Наконечник щекотал кожу, но я сидела неподвижно.

Передо мной вдруг появилось зеркало – золоченое, с ручкой в виде лика Хатхор. Я взглянула в него – и не узнала себя.

Из-под тяжелого парика выглядывал хрупкий, почти забытый осколок той, кем я была. Лицо с усталым, пустым взглядом и еле уловимой, болезненной гордостью. И все же темно-зеленые глаза стали неестественно выразительными на фоне легкого загара. Черты лица осунувшиеся, но в них появилось что-то новое. То, что раньше не принадлежало мне – величие. Не по крови, не по имени, а от пережитого.

Я провела пальцами по линии подбородка. Щеки розовели от румян, губы казались чуть припухшими от красителя. И мне – впервые – понравилось мое отражение. Худая, вытянутая, я казалась себе как никогда женственной. Обычно мои плечи были мощнее, а живот плотным от еды и тренировок. Сейчас же я выглядела суше. Я стала старше. Стала… другой. На мать никогда и не была похожа, а на отца теперь все меньше и меньше.

Кивнув слугам в знак благодарности, я направилась к ложу, где все еще спал Хафра. Служанки тихо покинули царские покои. Хенса ушла еще до того, как начались сборы: я просила ее проведать мою мать. Сердце сжалось от тревоги – что она обо мне думает? Как себя чувствует? Я всем нутром ощущала стену между нами.

Я склонилась над Хафрой. Он дышал ровно, почти беззвучно. Но его лицо даже во сне было напряженным – он все еще с кем-то сражался. Я провела ладонью по его щеке.

– Хафра… – шепнула я, голос немного сипел. Как бы мне ни хотелось оставить его тут, дать выспаться, я пообещала никуда без него не уходить. А я привыкла держать обещания.

Он вздрогнул, распахнул глаза, – и замер. Пару мгновений просто смотрел не узнавая. В парике, с густыми тенями на веках, я и сама едва себя узнавала. Спросонья его взгляд метнулся по моим глазам, лицу, шее.

– Пора, – сказала я спокойно, и от своего же голоса внутри стало холодно.

В коридоре к нам тут же присоединились стражи – те самые, что стояли у дверей, – склонившись передо мной в знак почтения. Их движения были четкими, отточенными, как у людей, знающих, что выбор богов – закон.

Среди них я заметила ваджа Кеметимиба. Он бросил на меня внимательный, колючий взгляд: не дерзкий, но цепкий. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза выдавали – он оценивал.

Он жестом указал мне путь к окну явления.

Там, в золотом утреннем свете, уже стояли моя мать, Менхеперра и, чуть поодаль, Хенса. Как только мы с Хафрой ступили в поле их зрения, они опустились на колени. Без слов. Слаженно и быстро.

Я кивнула им – сдержанно, как подобает правителю. Взгляд мой задержался на матери. Уголки ее губ дрогнули.

– Верховный жрец, – произнесла я негромко, приглашая мужчину пройти к окну со мной.

Мама, не проронив ни слова, положила свою руку ему на локоть и подняла на меня пристальный взгляд. В ее глазах было столько слов – ни одного не было сказано. Как же я хотела с ней поговорить. Отец нас предал, брат мертв, мир перевернулся, а мы все еще молчим. К тому же создавалось ощущение, что она меня боится. Почему она пыталась сбежать из храма? Неужели думала, что я способна ее убить?

Я шагнула вперед – к окну явления, в поток утреннего света и воздуха, наполненного ароматом ладана и свежести. Подо мной растекалась толпа людей. Масерцы. Теперь это мой народ.

Люди затихли сразу, как только я появилась. Это молчание не было пустым – в нем таилось напряжение от ожидания. Сотни глаз поднялись ко мне, и живот скрутило.

Я привыкла к вниманию. Вокруг отца всегда было людно: послы, преторианцы, сенаторы, рабы. Он умел говорить с людьми. Часто выводил нас – всю семью – на балкон или в Сенат, чтобы произнести свои речи. Мы стояли рядом, но я тогда была лишь тенью. Фоном. А сейчас… все изменилось.

Я стояла в центре. Одна. Без отца и права на ошибку.

Как предугадать реакцию толпы? Кто в ней меня ненавидит? Кто готов убить? Сердце стучало в висках. Остро, болезненно, будто что-то внутри противилось роли, в которую я вживалась. Но я не шелохнулась и не отвела взгляда.

Пусть видят свою новую величественную царицу. Пусть, даже если под этой маской – дрожащая девчонка.

Я не запомнила, что говорил Верховный жрец. Его слова звучали, как сквозь воду. Я была сосредоточена на другом – на собственном теле, которое казалось чужим, слишком напряженным. Я держала спину ровно, как учил отец. Подбородок – не слишком высоко, но и не низко. Нужно смотреть каждому жителю Уасета, стоящему под окном, прямо в глаза.

И когда они преклонили колени, когда эта масса из лиц, рук и голосов дрогнула и склонилась, я еле сдержалась, чтобы не выдохнуть от облегчения. Мир качнулся. Я – признанная народом царица. Это не сон?

Все было как в тумане. Впрочем, весь этот день отложился у меня в памяти, как в тумане. Вкус металла на языке. Ноги ватные. И все же – я здесь.

Кто-то легко ткнул меня в спину. Я вздрогнула. Повисло молчание – густое, как набегающая гроза. Все ждут. Ждут от меня слов. Как от отца когда-то. Как от любого правителя. Они хотят услышать голос своей новой владычицы.

Мысли метались, не складываясь в предложения. Почему я не подготовилась? Что я думала – что меня не признают? Или что проснусь? Что все это не всерьез?

«Это сон», – подумала я. И странным образом – именно эта мысль позволила рту открыться.

– Я родилась в Латтании, – начала я тихо, но голос постепенно набирал силу. – Но боги Масерии призвали меня, чтобы я восславила их землю. Теперь ваша земля – моя земля. Мой дом. Я обещаю, что сделаю все, чтобы он процветал.

Мой голос дрогнул, но не сломался.

– Царь Небтауи мертв, но я продолжу возвеличивать Масерию, как делал это он.

Толпа закричала. Я инстинктивно отшатнулась, сердце подпрыгнуло в груди. Но потом я поняла – они скандировали мое имя. Я неосознанно сфокусировала свой взгляд на улыбающейся женщине в толпе. Лицо ее светилось, как будто я принесла ей что-то важное – надежду на изменения.

Чья-то рука осторожно потянула меня за локоть. Я позволила увлечь себя обратно в залы дворца – ушла из яркого света обратно в тень.

– Ты молодец!

Кто это сказал? Хафра? Хенса? Я не успела понять. В следующий миг взгляд мой встретился с ваджем. На его лице читалось сдержанное удовлетворение.

– У вас много дел, царица, – сказал он. – Позвольте мне показать вам ваш тронный зал.

Меня задела сухая вежливость в его тоне. И легкая тень приказа. Он знал, что мне сейчас нужно его одобрение, одобрение всей армии. Но еще я знала: позволишь сейчас собой управлять – потом не вырвешься из этих оков.

– Что ж, Кеметимиб, – произнесла я, глядя прямо в его глаза, – дела подождут. Мне нужно поговорить с матерью.

Мой голос был спокоен. Холоден. Он не отвел взгляда и не кивнул, но я видела, что он осознал, с кем имеет дело. Я все поняла правильно. И пусть он был нужен мне, сейчас он не будет этим пользоваться.

Я повернулась к маме. Она расплылась в улыбке, почти детской. Я знала эту улыбку – она появлялась, когда отец хвалил меня гостям на обедах. Когда она по-настоящему гордилась тем, что была моей матерью.

Вдруг я почувствовала теплое дыхание у уха. И аромат зерна.

– Тебе правда нужно как можно скорее назначить нового визиря, либо утвердить старого, – прошептал Хафра. – Как минимум повлиять на выбор новой Супруги бога. Не говоря уже о…

Я повернулась и прищурилась. Он замолчал. На его лице отразилось понимание.

– Мой разговор с матерью никак не помешает процветанию Масерии, – ответила я спокойно. – Тем более мы вполне можем обсудить все по дороге. Вадж, проводите нас в тронный зал.

Что бы между нами ни было, Хафра тоже должен знать свое место.