Верховный жрец ретировался, промямлив что-то о бальзамировании царской четы, будто никогда и не стоял рядом. Хенса и Хафра держались чуть поодаль, не вмешиваясь, но следя. Вадж Кеметимиб шел впереди, с таким важным видом, будто именно он позволил этой процессии состояться.

Мы свернули направо, в один из внутренних коридоров дворца – и я едва сдержалась, чтобы не замедлить шаг. Здесь все напоминало о величии прошедших эпох. Стены из гладко отполированного известняка были покрыты фресками со сценами подношений богам, шествий, триумфов царей. Кажется, в самой свежей из них я узнала Небтауи.

По обе стороны тянулись колонны с пальмовидными капителями, окрашенными в синий, зеленый и охристый. Иногда между ними мелькали тяжелые льняные занавеси, скрывающие проходы в другие залы, которые мне еще предстояло изучить.

Под ногами – плитка из дибского[16] камня. Где-то вдали струилась вода – здесь, в сердце дворца, было множество маленьких каналов, ароматизированных цветами лотоса и мирры. Время от времени нам попадались слуги: все склоняли головы, отводили взгляд.

Воздух был наполнен запахом ладана и смолы. Я чувствовала, как стены смотрят на нас: запоминают меня, как запомнили имена уже десятков правителей до меня.

Нам с матерью, по крайней мере, оставалось несколько мгновений относительного уединения. Пусть и под взглядами стен, слуг и шепчущихся теней.

Она наклонилась ко мне, почти касаясь щеки, и прошептала на латтанском:

– Suavissima filia[17], я так рада, что ты жива.

Меня словно ударила молния. Этот родной акцент… так давно никто не говорил со мной по-латтански.

– Я тоже, мам, – ответила я, улыбаясь и ощущая, как в груди одновременно греет и болит. – Обещаю, мы поговорим, как только я справлюсь с первыми делами. Нам нужно многое обсудить… – Я оглядела окружающих, как будто кто-то мог понять нас. – Наедине.

– Да, нам это очень надо, моя нежность, – прошептала она, мягко сжав мою руку. – У меня есть кое-что для тебя.

Она всегда умела заинтриговать. Конечно, если бы это было делом жизни и смерти – сказала бы сразу. Но сейчас она просто отложила это обещание в сторону, как сверток с тайной, которую мне придется развернуть позже.

Мы проходили мимо узких ниш со статуями – богиня Хатхор с лицом из золоченого дерева, бог Тот с ибисовой головой, державший в руке свиток. Их тени падали на пол. Немые свидетели всего происходящего.

Мне так хотелось спросить: что стало с Лоллианом? Что с мамой сделал отец? Как вообще она здесь оказалась? Но нет. Я – правитель. Сейчас не время быть дочерью. Сейчас – время быть царицей.

– Мама, – я понизила голос до шепота, – объясни мне, почему Верховный жрец так поступил? Почему признал меня?

Мама вздохнула – негромко, но тяжело. Она явно ждала этого вопроса. Я боялась, что звук шагов заглушит ее ответ, но ее голос был удивительно четким:

– Он убил правителя. Хотел воспользоваться хаосом и забрать всю власть себе. Такие случаи со жрецами – не редкость тут. В Масерии его легко бы приняли. – Она говорила спокойно, как будто речь шла не о заговоре, а о погоде. – Я просто напомнила ему, что он жив лишь благодаря твоей милости. А он обычный человек – ему жизнь важнее амбиций. И теперь, когда признание произошло, он надеется остаться на своем посту. Надеется, что ты будешь помнить, как он поддержал тебя.

Я задумалась над ее словами. Тяжесть власти легла на плечи. Главное, не обольщаться – и не упускать из виду ни одного движения в тени.

В это мгновение мы вошли в тронный зал.

Он был огромен. Высокий потолок терялся в сумраке, поддерживаемый стройными колоннами, расписанными сценами коронаций, побед и божественных откровений. Пол из белого известняка сиял. По обе стороны зала стояли фигуры – стражи и слуги, а между ними – пустота, протянувшаяся до возвышения.

Там, на возвышении, стоял трон. Спинка его была выгнута, инкрустирована лазуритом и золотом. С двух сторон его обрамляли изображения львов, грозных и внимательных. А за троном на стене был огромный рельеф: Маат, расправляющая крылья над страной, которую теперь я должна оберегать вместе с ней. А точнее, держать равновесие между Маат и Исефет – миром и хаосом.

Свет проникал через окна, откуда слышалось журчание воды и шелест деревьев.

Сердце дворца. Ему предстояло забиться снова.

– Да будете вы живы, процветающи и здоровы, владычица. Позвать визиря Шаахэру? – Голос прозвучал тихо, с легкой дрожью, словно молодой слуга, склонившийся передо мной, боялся не столько моего гнева, сколько важности происходящего. Его зубы – редкие и щербатые – поблескивали на фоне смуглого лица, а белые одежды были совсем простые, даже скромные.

Я опустилась на трон, чувствуя под собой холод металла и силу, которая теперь принадлежала мне. Трон тоже признавал меня.

Глаза собравшихся сразу же устремились в мою сторону. Пространство замерло в ожидании.

– Да, – произнесла я, не повышая голоса. И все же одного этого слова оказалось достаточно, чтобы звук отлетел от стен, отразился в нишах и меж колонн. – Он должен передать все свои дела новому визирю.

Пауза. В нее уместились десятки мыслей присутствующих. Я чувствовала, как в голове у каждого, даже молчаливых стражей у стен, сновали догадки, слухи, тревоги, возможные ходы. Эта пауза была почти вкусной – она принадлежала мне.

Молодой слуга молча кивнул, будто боялся, что даже его шаги могут нарушить эту хрупкую тишину. Он бесшумно скользнул в сторону и исчез за одной из тростниковых завес, ведущих вглубь дворца.

– Кому? – нарушил молчание бывший кормилец Института. Его голос прозвучал осторожно, даже почтительно, но я услышала в нем страх, тот, что приходит вместе с осознанием: все изменилось, и старый порядок больше ничего не значит.

– Тебе, Хафра. – Я произнесла это ясно и без колебаний.

От моих слов по залу пошла рябь. Хафра поднял голову, в его глазах отразилось все: замешательство, недоверие, почти паника… и что-то еще. Что-то личное. Он ничего не сказал – просто стоял, словно в него попала стрела, но он еще не понял, смертельна ли она.

Втайне я наслаждалась этим.

Я видела, как лица всех присутствующих в зале изменились. Удивление сменилось смирением, а смирение – все тем же неизбежным поклоном. Они не сопротивлялись. Они приняли. Я почувствовала вкус власти на языке, как вино: прохладное, немного пьянящее. Как же это приятно – быть той, кто решает. И как же удивительно, что все происходит так легко.

– Пока мы ждем визиря, – сказала я чуть тише, но с тем же холодным спокойствием, – мама, дорогая, я слышала, во дворце есть сад. Отдохни там немного. Ты устала. Я вижу это. Побудь там. Вадж, распорядись, чтобы ее проводили.

– Как прикажете, царица, – отозвался Кеметимиб. Его голос был низким и бесстрастным, словно речь шла не о моей матери, а о вещи, которую нужно переставить. Он сделал едва заметный знак одному из стражей, и двое мужчин с хопешами двинулись вперед, словно ожившие статуи.

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Мягким, понимающим… но в этой мягкости что-то дрогнуло. Она молча вышла, и это молчание говорило больше любого слова.

Я смотрела ей вслед с беспокойством, которое трудно было объяснить. Что-то в ее поведении той ночью меня напрягало. Почему она тогда не помогла мне? Что хотела рассказать царю? Почему пыталась сбежать? Конечно, все можно было списать на страх, усталость, желание выжить… но в глубине души я не могла избавиться от тени сомнения. Вначале надо все выяснить, а потом уже позволить ей присутствовать на таких собраниях.

– Хафра, – обратилась я снова к юноше.

Я перехватила его взгляд, полный нежности. Нельзя было давать волю слабости сейчас.

– Мой первый приказ тебе, как визирю, – продолжила я. – После встречи с Шаахэру отправляйся в Институт. Не приказывай, но направь их: пусть выберут Меритмут новой Супругой бога. Ты знаешь, как это сделать. Они бы и сами приняли такое решение.

Он кивнул. Медленно, сдержанно и все же с уважением. Я знала, что он сделает все, как надо.

– И еще, – добавила я, бросив незаметный взгляд на ваджа, – распорядись, чтобы стражникам выплатили двойную плату сегодня. Они это заслужили.

Кеметимиб повел скулой, и в этом его движении чувствовался укор. Он думал, что я пытаюсь его купить. Что ж… не ошибался. Я следовала стратегии, которую вырабатывала долгие годы в разговорах с отцом.

В тронный зал вошел мужчина, на первый взгляд – хрупкий, почти прозрачный от старости. Его шаги были неспешны, будто каждый из них был заранее продуман и отмерен. Глаза мутные, что характерно для стариков, что многое видели, но давно уже не хотят смотреть.

Должно быть, это был он – визирь Шаахэру.

Он остановился передо мной и, вопреки ожиданиям, не поклонился. Лишь слегка кивнул – с таким видом, будто счел более глубокий поклон избыточным усилием. Или же демонстративно попытался сохранить достоинство.

– Чем могу быть полезен, будущая царица Масерии? – спросил он наконец, голос его звучал хрипло, с шероховатой тяжестью, как будто каждое слово выцарапывалось из горла.

Я внимательно посмотрела на него. Почему будущая?

Лицо с морщинами, как потрескавшаяся глиняная маска. Веки чуть подрагивали, как у человека, слишком долго жившего в дворцовой тени. Его взгляд не был прямым – он косил, едва ли фокусируясь на мне. Был ли он уже подслеповат? Или просто не желал смотреть в глаза новой власти?

– Передайте все дела молодому человеку, стоящему рядом с вами, – сказала я с холодной вежливостью. – Посвятите его во все, что касается нашей страны. Особенно в проблемы тех сфер, что находятся в упадке.

Пауза. Я сделала вдох, позволив себе тень улыбки.

– А вы сможете жить в свое удовольствие. На содержании дворца, конечно. Вам больше не нужно нести на своих плечах проблемы Масерии. Отдохните. Это – заслуженный покой.

Старик вздохнул, почти с облегчением. Его лицо дрогнуло – не в знак протеста, а скорее в подтверждение: он давно ждал этого дня. Может быть, даже надеялся на него.

Освобождение. Смена эпох теперь не его забота.

– Что ж… – протянул он, склонив голову ниже, чем в первый раз. – С удовольствием. Надеюсь лишь на вашу скорейшую коронацию, раз уж пришли перемены.

Вот в чем дело. Официальной коронации не было. Боги, как я могла вообще про это забыть. Визирь помолчал, будто прислушиваясь к моим мыслям.

– Да будете вы живы, процветающи и здравы, – добавил он наконец.

Я наблюдала за тем, как он медленно обернулся к Хафре – своему преемнику. Какое наслаждение видеть, как история совершает поворот на глазах у всех и никто не сопротивляется.

– Прежде чем вы начнете передачу дел, – остановила я его мягким, но властным тоном, – поясните: как именно проходит коронация?

Старик вновь обернулся ко мне. Его губы чуть дрогнули – едва заметная ухмылка. Не насмешка, нет. Скорее уважение к правильному вопросу.

– Коронация, Ваша будущая светлость, – это не просто акт признания власти.

Он медленно выпрямился, словно вспоминая что-то давно отрепетированное.

– Прежде всего, вы будете очищены водой и благовониями. В храме Птаха или Амона, в зависимости от того, где вы решите принять царство. Жрецы проведут вас через ритуал смывания скверны смертной плоти, чтобы вы могли предстать как Хор, сын богов. Затем вы получите короны. Белую – Хеджет, символ Верхней Масерии. Красную – Дешрет, символ Нижней. Их объединение – Пшент – будет возложено на вас руками Верховного жреца.

Судя по его позе, кажется, старик что-то ностальгически вспоминал.

– Также вам предстоит получить новые имена. Ваше Хорово имя. Имя Двух Госпожей. Имя Золотого Хора. Потом вы принесете жертвы Маат, богине истины и справедливости, и поклянетесь изгонять Исефет – хаос и ложь. С того момента вы больше не будете принадлежать себе. Вы – зеркало Неба. Ваш голос – это слово богов.

Я сглотнула. Что ж, боги все же лучше, чем сенаторы.

– И наконец, перед всем народом, перед жрецами, знатью и армией вы пройдете через обряд объединения земель. Семтауи свяжет папирус и лотос у ваших ног, скрепляя Верх и Низ. И тогда вы взойдете на трон.

Он слегка склонил голову, голос его стал почти шепчущим, но твердым:

– С того дня солнце будет светить на вас иначе.

Я кивнула в знак благодарности. Многое еще предстояло: столько решений, столько последствий – но я справлюсь. Должна справиться.

– Что ж, а теперь о делах, – сказала я, вновь обратившись к визирю.

Тот незамедлительно начал свой доклад:

– Царь Небтауи, которого вам стоит велеть немедленно забальзамировать, был, без сомнения, храбрым воином. Но во всем остальном…

Визирь Шаахэру тихо закашлялся. Он сделал долгую паузу. И не потому, что боялся сказать лишнего, скорее не хотел, чтобы слова портили образ павшего царя в памяти присутствующих.

– Он мало занимался внутренней жизнью страны. Не строил храмов. Почти не обращал внимания на нужды простых людей. До голода не дошло – но лишь потому, что сами боги отвели беду.

На этих словах Хафра горько усмехнулся. Кажется, он знал больше, чем позволял себе говорить вслух. Но не стал перебивать. Он и так понимал, что не все в Масерии было благополучно.

– А с территориями Латтании… – продолжил Шаахэру. – Было опрометчиво оставлять там наместником бывшего императора. Доверять завоеванному – значит, заранее ждать мятежа.

Я заметила, как на меня направились косые взгляды присутствующих в зале. В них читался вопрос – явный, без прикрас: променяю ли я Масерию на Латтанию? Или приму чужое имя, чужую кровь, чужой трон?

Пусть думают. Никто и никогда не должен знать всей правды. Я люблю свою родину, и она всегда будет моей. Но Латтания станет частью моей страны. Не наоборот.

– Все остальное, юноша, – обернулся Шаахэру к Хафре, – я могу вам показать на свитках. Вы же умеете читать? Приказы, переписка, состояние складов и казны, доклады из других номов. Будущая царица, не будете ли вы против, если мы направимся в хранилище?

– Все, что потребуется для блага Масерии, – сказала я, мягко улыбаясь Хафре. – Иди. Но после не теряй время. Отправляйся в Институт.

Юноша выпрямился. Его глаза метнулись к выходу, но тут же вернулись ко мне. Он не хотел оставлять меня одну. Это было видно. Но спорить он не мог. Не сейчас. Да и я не оставалась одна – Хенса все еще стояла в стороне, словно тень, неотрывно следя за мной.

Когда мужчины удалились, я поднялась с трона. Подошла к почитательнице Амона и впервые позволила себе короткий, почти личный жест.

– Может, прогуляемся по саду? – спросила я тихо.

Она молча кивнула. Опустила взгляд – ее серые глаза стали еще бледнее. Она была такой красивой, женственной и эфемерной.

Мы направились к проему, куда ранее повели мою мать. За нашими спинами тут же раздались тяжелые шаги – вадж. Конечно же, он последовал за нами, как и всегда. Его молчаливое присутствие начинало раздражать. Я, не скрывая недовольства, обернулась к Кеметимибу:

– Подождите нас здесь. И никого не пускайте.

Тот лишь молча кивнул, остановившись. А мы вышли в сад.